Оттенки цвета (соукоку)

Первые лучи солнца, отражаясь от зеркальных небоскребов Йокогамы, ворвались в мастерскую, превращая осевшую за ночь пыль в золотую взвесь. Холодный свет безжалостно подчеркивал контраст между роскошью студии и тем беспорядком, что они оставили после себя на кожаном диване.

Чуя проснулся первым от непривычной тишины. На нем всё еще был плащ Дазая — тяжелый, пахнущий чем-то острым и родным. Тело ныло приятной тяжестью, а кожа на бедрах и ключицах горела от поцелуев и жестких бинтов Осаму.

Дазай лежал рядом, уткнувшись лицом в сгиб локтя Чуи. Без своей привычной маски ироничного превосходства он выглядел почти юным, если бы не бледность и шрамы, которые теперь, без повязок, были открыты утреннему свету.

Чуя затаил дыхание, боясь пошевелиться. Его взгляд скользнул по руке Дазая, покоившейся на его талии. Дракон, нарисованный его собственной рукой, в этом утреннем освещении казался еще более хищным. Чуя медленно, едва касаясь подушечками пальцев, провел по черным контурам татуировки.

Дазай вздрогнул. Его ресницы дрогнули, и через секунду он открыл глаза — темные, затуманенные остатками сна. Он не отстранился, наоборот, сильнее притянул Чую к себе, утыкаясь носом в его растрепанные рыжие волосы.

— Ты пахнешь разбавителем и ночью, — прохрипел Дазай, его голос после сна был еще более низким и надтреснутым.

— А ты пахнешь паранойей, — парировал Чуя, но в его голосе не было злости. Он повернулся в кольце его рук, оказываясь лицом к лицу с Осаму.

Дазай приподнялся на локте, и его взгляд стал невыносимо пристальным. Он потянулся к лицу Чуи, большим пальцем оглаживая его нижнюю губу, которая была слегка припухшей. Его рука скользнула ниже, по шее, задерживаясь на месте, где вчера был чокер. Теперь там красовался яркий багровый след — метка, которую не скроет ни один воротник.

— Ты оставил на мне слишком много автографов, Осаму, — шепнул Чуя, чувствуя, как внутри снова начинает разгораться жар, несмотря на прохладу мастерской.

— Я просто пометил то, что принадлежит мне, прежде чем выпустить тебя в мир Фицджеральда, — Дазай наклонился и прикусил мочку его уха, заставляя Чую судорожно выдохнуть. — Каждое утро я буду напоминать тебе, чья кровь течет в твоих жилах вместе с краской.

Их уединение прервал тихий электронный сигнал. На массивном столе, среди тюбиков с дорогой краской, загорелся экран терминала. Рядом с ним стоял серебряный поднос, который, очевидно, был доставлен бесшумным персоналом «Олимпа», пока они спали.

На подносе, помимо кофейника, лежал небольшой бархатный футляр и записка, написанная размашистым почерком Фицджеральда на золоченой бумаге:
*«Первое утро на вершине мира должно быть ослепительным. Жду вашего экспертного заключения по "объекту" в 10:00. — Ф.С.Ф.»*

Дазай медленно сел, нехотя отрываясь от тела Чуи. Он открыл футляр. Внутри лежал перстень-печатка из белого золота с гравировкой герба Мафии Фицджеральда, но вместо камня в него был вставлен крошечный чип-ключ.

— Твой пропуск в ад, — констатировал Дазай, глядя на кольцо с холодным блеском. Он взял руку Чуи и медленно надел перстень на его безымянный палец, закрепляя союз. — Видишь, Чуя? Теперь ты официально часть коллекции.

Чуя посмотрел на свою руку: золото на пальце и чернила на коже Дазая. Это было его посвящение. Он притянул Дазая за загривок, вовлекая в долгий, глубокий поцелуй, в котором смешались нежность и обреченность.

— Значит, пора приступать к работе, — прошептал Чуя ему в губы, чувствуя, как мафия окончательно забирает его себе, оставляя лишь этот чердак в небесах как их единственное убежище.

***

Фрэнсис обладал поистине извращенным чувством прекрасного. Когда Дазай и Чуя, одетые в свежие костюмы, вошли в малый демонстрационный зал, их встретил не холст и не статуя. В центре комнаты, под холодным светом хирургических ламп, стоял массивный куб из бронированного стекла, заполненный прозрачным формалином.

Внутри куба, в густой жидкости, неподвижно застыл человек.

Чуя резко остановился, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Дазай же лишь прищурился, подходя ближе и рассматривая «экспонат» с профессиональным любопытством патологоанатома.

Это был мужчина средних лет, чье тело было полностью — от кончиков пальцев до самой шеи — покрыто невероятной, детальной татуировкой. Это была не просто роспись, а цельная картина: мифологический сюжет о падении ангелов, выполненный в редчайшей технике, где градиенты переходили из глубокого индиго в призрачный пепел.

— Это… это живой человек? — голос Чуи дрогнул.

— Был живым, — раздался за их спинами бодрый голос Фицджеральда. Фрэнсис вошел в зал, потягивая сок из высокого бокала. — Это главный казначей одного из европейских синдикатов. Но меня не интересуют его банковские счета. Меня интересует его кожа.

Фрэнсис подошел к кубу и постучал по стеклу золотым перстнем.
— Посмотрите на эти линии, Чуя. Мастер, создавший это, мертв уже десять лет. Это последняя «живая» работа школы Ито. Проблема в том, что из-за химикатов в крови покойного пигмент начал разрушаться. Формалин его не спасает.

Фицджеральд повернулся к Чуе, и его глаза блеснули холодным азартом.
— Ваш первый заказ, мастер Накахара: я хочу, чтобы вы перенесли этот шедевр с этого… сосуда на холст. Но не просто скопировали. Я хочу, чтобы вы использовали современные полимеры и мои лаборатории, чтобы создать вечное полотно. Искусство должно принадлежать тому, кто может его сохранить. А Дазай проследит, чтобы «оригинал» был утилизирован без лишнего шума после завершения вашей работы.

Чуя посмотрел на Дазая. Осаму стоял по ту сторону куба, и его искаженное стеклом лицо казалось чудовищным.

— Ты знал об этом? — прошептал Чуя.

— Я знал, что Фрэнсис не предложит тебе рисовать цветочки в вазе, — Дазай подошел к Чуе и осторожно коснулся его локтя. Его голос был тихим, только для него одного. — Это твой тест, Чуя. Либо ты примешь эту реальность, где человек — лишь материал, либо…

— Либо материал станет тобой, — закончил за него Фицджеральд с широкой, ослепительной улыбкой. — Приступайте, Накахара. У вас есть три дня, пока кожа не начала разлагаться.

Чуя медленно подошел к стеклянному кубу. Он посмотрел на застывшее лицо казначея, а затем на изящную линию на его плече, изображающую крыло падшего ангела. В этот момент он понял, почему Дазаю было так страшно за него. Это был мир, где красота не спасала, а убивала.

Он взял в руки планшет для набросков, чувствуя, как перстень Фицджеральда холодит палец.

— Оставь нас, Фрэнсис, — глухо произнес Чуя. — Мне нужно сосредоточиться.

Когда двери за главой мафии закрылись, Дазай подошел к Чуе со спины, обнимая его и кладя подбородок на плечо.

— Рисуй, Чуя, — прошептал он, глядя на мертвое тело в кубе. — Рисуй так, будто от этого зависит моя жизнь. Потому что так оно и есть.

Мастерская «Олимпа» превратилась в лабораторию безумного алхимика. Свет здесь теперь не был мягким; Чуя выставил холодные, беспощадные прожекторы, которые пробивали толщу формалина, обнажая каждую пору на коже мертвеца, каждую тончайшую линию иглы.

Запах масляных красок теперь смешивался с резким, бьющим в нос ароматом антисептиков.

Чуя работал без перерыва уже вторые сутки. Его движения были механическими, почти трансовыми. Он не смотрел на лицо покойника — он видел только ритм линий. Чтобы воссоздать технику школы Ито, ему пришлось смешивать пигменты с особыми составами, которые предоставили химики Фицджеральда. Краска на палитре ложилась густо, странно напоминая по консистенции живую плоть.

— Ты не ешь уже шестнадцать часов, — голос Дазая раздался из угла, где он сидел в тени, не сводя с Чуи глаз. — Твоя рука начнет дрожать, и ты испортишь «ангела», Чуя. Фрэнсис расстроится.

— Замолчи, Дазай, — выдохнул Чуя, не отрываясь от холста. Его глаза покраснели от напряжения. — Я не просто копирую. Я... я пытаюсь понять, как этот мастер заставил тени двигаться.

Чуя подошел вплотную к стеклянному кубу. Его пальцы в тонких латексных перчатках коснулись холодного стекла прямо напротив плеча мертвеца. В этот момент свет прожектора упал под особым углом, и Чуя замер.

— Подойди сюда, — быстро бросил он.

Дазай мгновенно оказался рядом. Чуя указал на переплетение теней в основании нарисованного крыла. При обычном свете это казалось просто мастерской штриховкой, но под мощным направленным лучом стало видно, что линии не случайны. Это были крошечные, едва различимые символы, вплетенные в анатомический рисунок мышц.

— Это не просто падение ангелов, — прошептал Чуя, его голос дрожал от лихорадочного открытия. — Смотри, здесь... геодезические координаты. А здесь — последовательность цифр.

Дазай прищурился, его лицо вмиг утратило остатки праздности. Он достал монокуляр и припал к стеклу. Несколько минут в мастерской слышалось только тяжелое дыхание Чуи и гул системы фильтрации куба.

— Мастер Ито, похоже, не просто так рисовал, — Дазай медленно отстранился, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, расчетливый блеск, который Чуя так ненавидел и который их спасал. — Он был «архиватором» синдиката. Эта татуировка — зашифрованная карта их оффшорных хранилищ и списки информаторов по всему миру. Фицджеральд думает, что покупает искусство, но он купил ключ от всей Европы.

Дазай посмотрел на Чую, и его рука легла на плечо художника, сжимая его почти до боли.

— Чуя, если ты перенесешь это на холст так, как хочет Фрэнсис, он получит абсолютную власть. И мы станем ему не нужны. Свидетели, знающие код, долго не живут даже в золотых клетках.

Чуя посмотрел на свою работу. На холсте уже проступала часть крыла — зловещая, прекрасная и несущая смерть.

— Что мне делать? — Чуя перевел взгляд на Дазая.

— Рисуй дальше, — Дазай наклонился и коснулся губами его виска, его голос стал едва слышным шепотом. — Но измени угол наклона штриха в ключевых местах. Едва заметно для человеческого глаза, но фатально для шифра. Сделай этот шедевр бесполезным для него, но оставь истинный код... в своей памяти. Или на моих бинтах.

Чуя почувствовал, как по спине пробежал холод. Он снова взял кисть. Теперь это была не просто реставрация, этот цирк превратился в диверсию, замаскированную под высокое искусство.

— Ты играешь с огнем, Осаму, — прошептал Чуя, окуная кисть в глубокий индиго.

— Мы оба в нем горим с того самого дня в университете, — улыбнулся Дазай, возвращаясь в тень. — Просто продолжай малевать, мой дорогой художник. Сегодня мы обманем самого богатого человека в мире.

***

План Дазая напоминал работу часового мастера, решившего взорвать механизм изнутри. Пока Чуя, бледный и сосредоточенный, наносил на холст «искаженную» версию шедевра, превращая бесценный шифр в красивую, но бессмысленную мазню, Дазай действовал в тени его движений.

Каждую ночь, когда гул портовых кранов становился монотонным фоном, Осаму копировал истинные координаты с кожи мертвеца. Он не использовал бумагу или цифровую память — он наносил символы прямо на свои новые бинты бесцветными чернилами, видимыми только в ультрафиолете. Его тело превращалось в живой архив, зеркальное отражение того, что покоилось в формалине.

— Фицджеральд придет через два часа, — прошептал Дазай, стоя за спиной Чуи и наблюдая, как тот ставит финальную, фальшивую точку в «коде» на холсте. — Нам нужно, чтобы он поверил в свой триумф. Его эго — наша единственная лазейка.

Презентация была обставлена с помпой. Фрэнсис вошел в мастерскую, сияя, как начищенный золотой слиток. Когда Чуя сорвал черное покрывало с холста, американец замер. Картина была совершенна: она вибрировала той же мрачной энергией, что и оригинал, но казалась даже более величественной.

— Потрясающе! — воскликнул Фицджеральд, вглядываясь в детали через увеличительное стекло. — Дазай, мой мальчик, ты был прав. Накахара — единственный, кто мог это сделать.

Пока Фрэнсис наслаждался «ключом к Европе», Дазай уже активировал заложенный в систему «Олимпа» вирус. Он использовал малые доли зашифрованной информации, чтобы создать серию ложных транзакций со счетов Фицджеральда на счета Интерпола. В глазах системы Фрэнсис в эту секунду превращался из мецената в главного спонсора международного терроризма.

— Нам пора, Фрэнсис, — мягко произнес Дазай, отступая к лифту и увлекая Чую за собой. — Мы подготовили для вас еще один сюрприз в северном доке. Там вы найдете подтверждение силы этого кода.

Как только двери лифта закрылись, маски были сброшены. Дазай нажал кнопку экстренной блокировки.

— У нас есть семь минут, пока его служба безопасности не поймет, что их счета заблокированы, а на хвосте — все спецслужбы мира, — Дазай сорвал с себя галстук и перчатки.

Они бежали не к парадному выходу, а к техническому желобу для сброса отходов, который выходил прямо к воде. Там, внизу, их ждал старый катер — такой же облезлый и невзрачный, как их воспоминания о чердаке.

На горизонте уже завывали сирены. Порт приходил в движение: агенты Интерпола, используя данные, которые Дазай «слил» им от имени Фицджеральда, начали штурм «Олимпа». Здание, которое было их золотой клеткой, теперь превратилось в мишень.

Чуя запрыгнул в катер, срывая с пальца перстень с чипом и швыряя его в темную воду залива.
— Мы снова нищие, Осаму? — спросил он, глядя, как Дазай заводит мотор.

— Хуже, — Дазай улыбнулся своей настоящей, безумной улыбкой, от которой у Чуи всегда замирало сердце. — Мы теперь самые разыскиваемые призраки в мире. У нас есть коды от всех сейфов Европы на моих бинтах и твоя способность рисовать новую реальность. Разве не об этом мы мечтали в подвале университета?

Катер сорвался с места, разрезая черную воду. Позади них «Олимп» полыхал огнями тревоги, а Фрэнсис Фицджеральд пытался разгадать код на картине, которая была лишь прекрасной ложью.

Они уходили в открытое море, туда, где небо сливалось с водой, лишенные имен и прошлого, но впервые за долгое время абсолютно, пугающе свободные.

***

Париж встретил их пронизывающим февральским дождем и запахом жареных каштанов, который казался Чуе слишком приторным после соленого ветра Йокогамы. Они сошли с поезда на вокзале Сен-Лазар — двое молодых мужчин в неброских пальто, чьи лица не задерживались в памяти прохожих дольше секунды.

В кармане Чуи лежал паспорт на имя Поля Верлена, профессионального реставратора из Лиона, чье имя когда-то взял себе человек, убивший Флагов. Дазай же теперь официально звался Артуром Рембо, консультантом по антиквариату с подозрительно пустым прошлым и взглядом человека, видевшего изнанку мира.

Их новое пристанище находилось в Монмартре. Это была не бордовая клетка с дубовой мебелью и не стерильный «Олимп» Фицджеральда. Это была мансарда в старом доме, где лестница скрипела под каждым шагом, а из окна открывался вид на серые крыши и далекий купол Сакре-Кёр.

— С возвращением в нищету, Чуя, — Дазай бросил на кровать их скудный багаж и подошел к окну. Он всё еще носил бинты, но теперь под ними скрывались не шрамы и не татуировка дракона, а ключи от целых империй, записанные невидимым шифром. — Здесь нас никто не найдет. Для Фицджеральда мы сгорели в том катере, для Мори — сгинули в пучине.

Чуя прошел в центр комнаты. Здесь стоял старый мольберт, оставленный прежним жильцом, и пахло пылью и старым деревом. Он подошел к Дазаю со спины и обнял его, прижимаясь щекой к его пальто, которое всё еще хранило холод дороги.

— Ты обещал, что мы будем свободны, — негромко сказал Чуя. — Теперь у нас нет ни золота, ни имени. Только эти проклятые шифры на твоей коже.

Дазай развернулся в его руках. Его лицо в сумерках Парижа казалось мягче. Он взял ладонь Чуи и прижал её к своей груди, туда, где под слоями ткани и бинтов билось его сердце.

— Шифры — это просто страховка, — Дазай коснулся губами лба Чуи. — Я начну переводить их в настоящие деньги понемногу, через подставных лиц. Ровно столько, чтобы ты мог покупать лучшие холсты в этой стране, но недостаточно, чтобы привлечь внимание ищеек. Мы теперь тени, Чуя. А тени не нуждаются в именах.

Вечером они сидели на полу у маленького камина, единственного источника тепла. Чуя достал блокнот и начал набрасывать силуэт Дазая в свете пламени. Его рука больше не дрожала. Ощущение стали и крови порта медленно выветривалось, уступая место чистому, почти детскому восторгу творчества.

— Как ты себя чувствуешь, «Артур»? — насмешливо спросил Чуя, не отрываясь от рисунка.

Дазай пригубил дешевое красное вино из жестяной кружки и улыбнулся — той самой улыбкой, которую он когда-то подарил Чуе в подвале университета.

— Я чувствую, что шедевр еще не закончен, — ответил он. — Но палитра мне определенно нравится.

В этом городе художников и поэтов они стали идеальным обманом. Днем они были тихими эмигрантами, а ночью, в тишине своей мансарды, они были единственными людьми в мире, которые знали правду о падении «Олимпа».

Дазай больше не затаскивал Чую в порт. Здесь не было портов, кроме тех, что Чуя рисовал на своих холстах. Здесь был только Париж, их общая тайна и вечность, которую они наконец-то могли позволить себе прожить так, как хотели сами.

***

Однако спокойствие в Париже оказалось лишь временной аберрацией, тонким слоем лака, который треснул под весом их прошлого.

Это случилось в ночь, когда дождь превратился в ледяную крупу, барабанящую по жестяной крыше их мансарды. Дазай сидел у окна, распутывая бинты на предплечье — он переносил часть данных в блокнот, используя химический состав, который проявлялся только при определенной температуре. Чуя стоял у мольберта, нанося яростные мазки охры на холст, изображающий горящий мост.

Тишина была прервана не грохотом, а коротким, едва слышным шипением — звук разрезаемого воздуха.

— Вниз! — выкрикнул Дазай, бросаясь к Чуе и сбивая его с ног за секунду до того, как панорамное окно разлетелось на тысячи стеклянных брызг.

Тяжелая пуля снайпера прошла ровно там, где мгновение назад была голова художника, и вонзилась в мольберт, разрывая холст в клочья. Краска брызнула на лицо Чуи, смешиваясь с капельками пота.

— Фицджеральд? — прошипел Чуя, перекатываясь за тяжелый дубовый шкаф и нащупывая нож, спрятанный за плинтусом.

— Хуже. Его кредиторы, — Дазай уже был на ногах, его глаза горели холодным, расчетливым азартом. Он выхватил из-под кровати компактный пистолет с глушителем. — Они поняли, что коды не на картине. Они поняли, что коды — это я.

Дверь мансарды вылетела с петель от направленного взрыва. В узкий проем ворвались двое в серых тактических масках — «чистильщики» высокого класса. Первый выстрел Чуя принял на себя, прикрывшись перевернутым столом. Он не ждал: используя инерцию, Накахара метнул мастихин, который вошел первому нападавшему точно в незащищенное горло.

Второй нападающий вскинул автомат, но Дазай выстрелил дважды — в колено и в запястье. Без единого лишнего движения Осаму сократил дистанцию и добил его в упор.

— Их больше, чем двое, Чуя, — Дазай прижался спиной к стене, прислушиваясь к топоту на лестнице. — Они окружили дом. Весь квартал сейчас — охотничье угодье.

— Значит, мы превратим его в бойню, — Чуя сорвал со стены тяжелую цепь, которую использовал для инсталляций, и обмотал её вокруг кулака. — Я не для того бежал из Японии, чтобы сдохнуть в этой дыре от рук наемников.

Они действовали как единый механизм, отточенный годами в доках Йокогамы. Дазай просчитывал траектории, выключая свет в коридорах и создавая ловушки из подручных средств, а Чуя был самой смертью — быстрой, яростной и безжалостной.

Они пробивались вниз по черной лестнице. На третьем этаже их зажали: пули крошили лепнину и щепили старое дерево. Чуя, взревев, выбил окно в подъезде и, схватив Дазая за руку, прыгнул на пожарную лестницу соседнего здания. Они летели сквозь ледяной дождь, в то время как по ним открыли огонь с улицы.

— Мои бинты! — выдохнул Дазай, когда они приземлились на скользкую крышу гаражей. Одна из пуль задела его плечо, и белая ткань начала стремительно пропитываться алым, растворяя невидимые чернила.

— К черту шифры! — Чуя подхватил его, прижимая к себе, и они нырнули в узкий переулок, где их ждала тьма парижских трущоб. — Ты жив, Осаму. Это единственный код, который мне нужен.

Позади них Монмартр озарялся вспышками выстрелов и воем сирен жандармерии. Миф о покое был уничтожен. Мир не собирался отпускать их так просто.

Ледяной дождь Парижа превратился в саван. Они не добежали до катакомб — путь преградила глухая стена заброшенного ателье на берегу Сены. Сзади, в переулках, гремели тяжелые шаги и короткие, сухие команды наемников.

Дазай осел на мокрую брусчатку, прижимая руку к боку. Сквозь пальцы толчками вырывалась густая, черная в свете редких фонарей кровь. Его знаменитые бинты, хранившие ключи от целых состояний, превратились в бесполезные, насквозь промокшие путы. Шифр растворялся, смешиваясь с грязью и дождем.

— Чуя… — выдохнул он, и на его губах запузырилась алая пена. — Кажется, это была… плохая композиция.

Чуя стоял перед ним, заслоняя собой. Его пальто было изрешечено пулями, а левое плечо висело плетью, но он всё еще сжимал в руке окровавленный нож. Когда из тени вышли стрелки, подняв оружие, Накахара не вздрогнул. Серия выстрелов прошила тишину ночи. Чуя качнулся, но не упал сразу. Он медленно, с каким-то сверхчеловеческим усилием, опустился на колени рядом с Дазаем, закрывая его своим телом от холодного ветра.

Мир вокруг них начал терять краски, превращаясь в монохромный эскиз. Гул сирен и крики преследователей затихали, оставляя их в вакууме абсолютной тишины.

— Осаму, — голос Чуи был едва слышным, надтреснутым шепотом. Он коснулся лица Дазая испачканной в краске и крови ладонью, оставляя на его щеке последний мазок. — Посмотри на меня.

Дазай с трудом открыл глаза. В их глубине больше не было ни схем, ни планов, ни тьмы порта. Только отражение Чуи — его вечного света, его единственного истинного шедевра.

— Я всегда ненавидел твои планы, — Чуя горько улыбнулся, и слеза, смешанная с дождем, скатилась по его щеке. — Но больше всего я ненавидел мысль… что в одном из них не будет места для меня.

Дазай потянулся к нему, сплетая свои слабеющие пальцы с пальцами Чуи. Его татуированный дракон теперь казался просто тенью на угасающей коже.

— Чуя… — Дазай сделал судорожный вдох, вкладывая в него остатки жизни. — Я затащил тебя в ад, потому что боялся… что в раю мне будет некого рисовать. Я люблю тебя. Больше, чем тишину. Больше, чем саму жизнь.

Чуя прижался своим лбом к его лбу, чувствуя, как холод смерти окончательно забирает их обоих.

— Я люблю тебя, Осаму, — прошептал он в самые губы Дазая. — Теперь нам не нужно бежать.

Последний выстрел, прозвучавший в упор, оборвал их дыхание одновременно.

Их нашли на рассвете. Два тела, застывшие в вечном объятии на фоне серых парижских стен. Кровь и дождь смыли с бинтов Дазая все шифры, оставив их просто белой тканью. Картина Чуи в мансарде так и осталась недописанной, но здесь, на грязной мостовой, они завершили свою главную работу.

После них не осталось ни банковских счетов, ни наследников, ни громких мемуаров. В мире, который они пытались раскрасить своими жизнями, остались лишь призрачные следы — яркие, болезненные и неуловимые, как запах краски после грозы.

В старом корпусе университета, несмотря на все усилия клининговых служб и приказы руководства, на стене подвала так и не смогли полностью вывести красную надпись «СВОБОДЕН». Каждую весну, когда стены отсыревали, краска проступала вновь, напоминая новым поколениям студентов о двух безумцах, которые променяли империи на право дышать. Для одних это стало городской легендой, для других — тайным местом силы, где в тишине всё еще слышался звон цепей и призрачный смех Гоголя.

В частной коллекции Фрэнсиса Фицджеральда остался холст — «Закат над бездной», восстановленный Чуей. Это была величайшая подделка в истории искусства. Говорят, Фрэнсис часами стоял перед ней, пытаясь разгадать шифр, пока не понял, что картина мертва. Без искры её творцов она превратилась в простое сочетание пигментов. Шедевр стал памятником его собственному поражению: он владел холстом, но так и не смог завладеть душами тех, кто его создал.

В маленькой мансарде на Монмартре, которую жандармы опечатали на следующее утро, остался стоять мольберт. На нем — неоконченная картина Чуи. Изображение горящего моста, застывшее в яростных мазках охры и индиго. Посреди огня виднелись два силуэта, почти неразличимых, уходящих в серый туман. Критики, которые позже увидели этот набросок, называли его «манифестом обреченности», но никто из них не знал, что для художников этот мост был путем домой.

Сенна унесла с собой последнюю тайну Осаму Дазая. Белые полоски ткани, пропитанные его кровью, растворились в воде, навсегда стерев коды от сейфов, которые могли бы изменить ход истории. Мир остался прежним, но стал чуть беднее на одну великую тайну.

Что они оставили по-настоящему?

Они оставили после себя миф. Историю о том, что даже в мире крови и золота можно найти кого-то, ради кого стоит не только жить, но и красиво погибнуть. Они доказали, что любовь — это не тихая гавань, а соавторство в создании самого опасного и прекрасного произведения искусства, имя которому — Жизнь.

В Йокогаме, в Порту, моряки иногда рассказывают, что в самые темные ночи на гребнях волн можно увидеть отражение двух теней — рыжей и темной. Они не ищут берега. Они просто плывут туда, где больше нет ни мафии, ни королей, ни долгов.

***

— Чуя, проснись, мы опоздаем.