Оттенки цвета (соукоку)

Чердак остался в прошлом, как мимолетный сон о свободе. Когда деньги семьи Накахары вновь потекли по счетам, а юридические войны с Мори утихли, они вернулись в старую квартиру Чуи. Бордовые бархатные шторы, тяжелая дубовая мебель и запах дорогого табака должны были вернуть им чувство стабильности, но вместо этого квартира стала казаться просторным склепом для их былой искренности.

Дазай изменился. Происходило это не сразу, а постепенно, как проступает скрытый рисунок на холсте. Его «проекты» теперь всё меньше касались угля и масла и всё больше — логистики, зашифрованных звонков и встреч в доках. Фицджеральд, глава Портовой мафии, быстро оценил холодный, математический блеск в глазах Осаму. Для Фрэнсиса мир был золотой жилой, а Дазай стал его самым острым инструментом для её вскрытия.

Теперь вечера в бордовой гостиной проходили в гнетущей тишине. Чуя сидел у мольберта, пытаясь поймать тот самый свет, который они видели из окна чердака, но кисть казалась тяжелой. Дазай же всё чаще пропадал.

Он возвращался под утро. Запах масляной краски на его одежде сменился едким ароматом пороха, морской соли и дорогого парфюма.

— Ты снова пропустил ужин, — не оборачиваясь, произнес Чуя. Он стоял у окна, глядя на огни порта, которые теперь казались ему не источником вдохновения, а пастью зверя, пожирающего его парня.

— Фрэнсис не любит ждать, Чуя, — голос Дазая звучал бесцветно. Он скинул плащ на дубовое кресло и подошел к зеркалу в тяжелой раме, поправляя бинты на шее. — У нас были переговоры с поставщиками из Европы. Большие деньги требуют большого внимания.

Чуя резко обернулся. В тусклом свете лампы он увидел, что татуировка дракона на руке Дазая, когда-то бывшая их общим манифестом, теперь скрыта под идеально отглаженным рукавом дорогой сорочки. Дазай больше не выставлял её напоказ. Он прятал её так же тщательно, как и свои мысли.

— Деньги, — Чуя усмехнулся, и в этом звуке было больше боли, чем злости. — Мы ушли от Мори, чтобы не зависеть от цифр в банковских выписках. А теперь ты стал цепным псом человека, который измеряет искусство в каратах.

Дазай медленно повернул голову. Его взгляд, когда-то живой и насмешливый, теперь напоминал застывшую гладь темной воды. В нем не было ни вины, ни сожаления.

— Искусство не накормит тебя, если город решит тебя раздавить, — холодно ответил Осаму. — Фрэнсис дает силу. А сила — это единственная гарантия того, что нам больше никогда не придется мерзнуть на чердаке.

— Мы были свободны на том чердаке! — выкрикнул Чуя, делая шаг к нему. — А сейчас ты пахнешь кровью и сталью. Ты отдаляешься, Дазай. Ты строишь между нами стену из контрактов и трупов.

Дазай ничего не ответил. Он лишь подошел к столу, взял бокал виски и замер, глядя на свое отражение в темной жидкости. Он был здесь, в этой бордовой комнате, в паре шагов от Чуи, но расстояние между ними измерялось теперь не метрами, а безднами, которые Дазай добровольно копал каждую ночь в портовых доках.

Чуя посмотрел на свои руки — они были испачканы в краске. Руки Дазая были чисты, но Чуя знал, что эта чистота — самая страшная ложь из всех, что они когда-либо создавали.

***

Процесс поглощения Чуи Портовой мафией не был резким рывком; Дазай действовал как опытный реставратор, который слой за слоем снимает старую краску, чтобы обнажить нечто иное. Он действовал тонко, вкрадчиво, используя слабости Чуи — его преданность, его азарт и его скрытую тягу к защите того, что он считает своим.

Это начиналось с мелочей.

— Чуя, посмотри на этот эскиз, — Дазай небрежно бросил на дубовый стол папку с техническими чертежами новых складов Фицджеральда. — Фрэнсису нужно, чтобы кто-то с твоим глазом художника оценил слепые зоны камер. Никто не понимает перспективу и свет лучше тебя.

— Я не охранник и не инженер, Дазай, — отрезал Чуя, даже не прикоснувшись к папке. Он продолжал смешивать краски, но его движения стали нервными. — Занимайся своими грязными играми сам.

— Это не игра, это эстетика безопасности, — мягко парировал Дазай, подходя со спины и обвивая руками плечи Чуи. Его дыхание коснулось уха Накахары, холодное и заманчивое. — Ты ведь хочешь, чтобы наши холсты покупали? Фрэнсис открывает галерею. Но чтобы она процветала, в порту должен быть порядок. Помоги мне навести этот порядок.

Ссоры вспыхивали внезапно, как пожар в мастерской. Бордовые стены квартиры содрогались от криков, когда Чуя находил в прихожей чужие гильзы или видел, как Дазай хладнокровно вычеркивает чьи-то имена из списков «живых» в своем блокноте.

— Ты превращаешь меня в соучастника! — выкрикнул Чуя однажды вечером, швырнув кисть в стену. Мазок лазури расплылся по обоям, как кровоподтек. — Ты тащишь меня в это болото, Осаму! Сначала консультация по свету, потом — оценка охраны, а завтра что? Ты дашь мне в руки нож и скажешь, что это просто новый вид мастихина?

Дазай стоял неподвижно, его лицо было скрыто тенью тяжелых штор.

— Мир — это не только чистые холсты, Чуя, — его голос был пугающе спокойным. — Ты рисуешь битвы, ты рисуешь страсть и разрушение. Почему ты так боишься увидеть их в реальности? Мафия — это тоже искусство. Искусство контроля. Я просто хочу, чтобы ты был рядом, когда я буду владеть этим городом.

— Я хочу быть рядом с художником, а не с палачом! — Чуя схватил Дазая за лацканы дорогого пиджака, притягивая к себе. Его глаза горели отчаянием. — Вернись на чердак, Дазай. Пожалуйста.

Дазай лишь печально улыбнулся и накрыл ладони Чуи своими. Его пальцы были ледяными.

— Чердак сгорел, Чуя. Мы сами его подожгли, когда вышли против Мори. Теперь у нас есть только этот бордовый склеп и золото Фицджеральда.

Постепенно сопротивление Чуи начало слабеть. Не из-за жадности, а из-за того, что Дазай создавал ситуации, где вмешательство Чуи было «необходимым спасением». То нужно было «случайно» прикрыть Дазая на встрече, где что-то пошло не так, то использовать уникальное чутье Чуи на людей, чтобы выявить предателя среди грузчиков.

Каждый раз, когда Чуя возвращался из порта, он всё дольше отмывал руки в ванной. Ему казалось, что запах соли и пороха въедается в кожу глубже, чем любая краска. А Дазай наблюдал за ним из дверного проема, потирая свою татуировку под рукавом. Дракон на его руке больше не был символом свободы — он стал гербом их нового, кровавого союза.

— Еще один вечер в доках, Чуя, — прошептал Дазай, когда они наконец легли в постель. — Только один вечер. Фрэнсис хочет показать тебе нечто особенное.

Чуя закрыл глаза, чувствуя, как бордовая тьма квартиры окончательно смыкается над ними. Он знал, что проигрывает эту битву. Дазай не просто уводил его в порт — он переписывал саму суть Чуи, заменяя кисть на сталь, а свет — на тени мафиозных переулков.

***

Вечер в бордовой гостиной был тяжелым, как застоявшееся вино. В воздухе висело электричество — предвестник очередной бури. Дазай сидел в глубоком дубовом кресле, лениво перебирая пальцами четки из темного агата, подаренные Фицджеральдом. Перед ним на низком столике лежал изящный футляр из черного бархата.

Чуя стоял у своего мольберта. Он пытался закончить эскиз, начатый еще неделю назад, но рука не слушалась. Вместо изящных линий на холсте проступали резкие, рваные штрихи, похожие на трещины в камне.

— Фицджеральд прислал это для тебя, Чуя, — негромко произнес Дазай. Его голос был обволакивающим, как шелк, но за ним скрывался металл.

Он открыл футляр. На черном бархате хищно блеснул нож — тонкое, почти прозрачное лезвие из высокоуглеродистой стали с рукоятью, инкрустированной крошечными рубинами, напоминающими капли запекшейся крови.

— Это подарок в честь твоего «официального» вступления в круг доверенных лиц. Фрэнсис ценит твою интуицию, проявленную на прошлой неделе в доках. Тот грузчик... если бы не ты, мы бы потеряли миллионы.

Чуя резко обернулся, его кисть с глухим стуком упала на паркет, оставив грязный след охры.

— Я не вступал ни в какой «круг», Дазай! — его голос сорвался на крик. — Я просто не хотел, чтобы тебя пристрелили из-за твоей же невнимательности! Я помог тебе, а не Фицджеральду. Забери это... это ювелирное уродство обратно.

— Неблагодарность — плохой тон в нашем мире, — Дазай медленно поднялся. Он подошел к Чуе, и тень от его высокой фигуры накрыла холст, стирая краски. — Мир искусства, о котором ты так грезишь, мертв. Твои выставки, твои критики — всё это покупается и продается Фрэнсисом за один обед. Неужели ты не понимаешь? Твоя свобода теперь стоит столько, сколько патронов в моем магазине.

— Свобода не измеряется патронами! — Чуя схватил Дазая за воротник сорочки, сминая дорогую ткань. — Посмотри на себя! Ты перестал рисовать. Ты перестал дышать! Ты стал тенью этого напыщенного американца. Ты хочешь и меня превратить в тень?

Дазай не сопротивлялся. Он лишь смотрел на Чую сверху вниз, и в его глазах читалась бесконечная, ледяная усталость.

— Я пытаюсь спасти нас, Чуя. В этом городе либо ты держишь нож, либо он входит тебе в спину. Третьего не дано. Либо ты примешь этот подарок, либо завтра Фицджеральд решит, что ты — балласт. А ты знаешь, как Фрэнсис поступает с балластом.

Чуя оттолкнул его, тяжело дыша. Он чувствовал, как стены квартиры, которые когда-то были его домом, теперь сжимаются вокруг него, словно челюсти капкана. Бордовый бархат штор казался пропитанным кровью тех, кого Дазай вычеркнул из списков.

— Я не буду убивать за него, — прошептал Чуя, глядя на свои руки, на которых еще виднелись следы краски. — Я художник, Дазай. Слышишь? Художник!

— Краска и кровь имеют один и тот же пигмент, если смотреть под правильным углом, — Дазай снова подошел к столу и закрыл футляр с ножом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Сегодня ты можешь отказаться. Но завтра мы идем на прием к Фрэнсису. И ты наденешь тот костюм, который я заказал. Это не просьба, Чуя. Это единственный способ сохранить твою жизнь.

Дазай вышел из комнаты, оставив Чую в одиночестве среди его умирающих полотен. Накахара посмотрел на свой холст — там, где должна была быть линия горизонта, теперь зияло черное пятно. Он понял, что Дазай не просто давит на него. Он медленно выжигает в нем всё человеческое, чтобы на пепелище возвести нечто, способное выжить в порту.

***

В ту ночь Дазай не вернулся домой — Фицджеральд вызвал его на «срочный аудит» в южный сектор порта. Для Чуи это была первая за долгое время возможность вздохнуть без ощущения, что его легкие заполняются невидимым свинцом.

Квартира в бордовых тонах давила на него своей торжественностью. Чуя подошел к тяжелому дубовому секретеру, который раньше принадлежал его деду. Где-то там, в потайном ящике за резной панелью, хранились старые контакты, которые Накахара-старший держал «на крайний случай» — люди, не связанные ни с Мори, ни с мафией, теневые посредники, чьим единственным богом была нейтральность.

Дрожащими пальцами, на которых всё еще подрагивали следы засохшей краски, Чуя выудил пожелтевшую визитку с тисненым изображением песочных часов. «Агентство "Эгида". Мы храним то, что вы боитесь потерять».

Он накинул старую куртку, ту самую, с чердака, и вышел в ночь.

Встреча была назначена в заброшенном кафе на окраине города. Его ждал человек, чье лицо наполовину скрывала тень от шляпы. Перед ним стояла чашка остывшего черного чая.

— Я хочу уйти, — сразу сказал Чуя, садясь напротив. Голос его звучал глухо. — У меня есть деньги на заграничных счетах, которые мафия еще не успела отследить. Мне нужны новые документы. Для двоих.

Человек из «Эгиды» медленно поднял взгляд. Его глаза были холодными и оценивающими.

— Господин Накахара, вы просите невозможного. Вы — правая рука Осаму Дазая, который, в свою очередь, является мозгом Фицджеральда. Уйти от них — это всё равно что попытаться выйти из собственной кожи, не повредив сосуды.

— Я заплачу любую цену, — Чуя подался вперед, вцепившись пальцами в край стола. — Я хочу забрать его оттуда. Если мы исчезнем, если нас признают погибшими...

Посредник издал сухой, короткий смешок.

— Забрать Осаму Дазая? Вы серьезно? Вы думаете, он — жертва, которую тащат в порт на привязи? Молодой человек, при всем уважении к вашему таланту живописца, вы слепы. Это не Фицджеральд держит Дазая. Это Дазай строит империю, используя золото американца.

Чуя почувствовал, как внутри него что-то оборвалось.

— Это неправда. Он делает это ради нас... ради безопасности...

— Он делает это, потому что ему нравится шахматная доска, где фигуры сделаны из живых людей, — посредник встал, поправляя шляпу. — Я не возьмусь за ваше дело. Не потому, что мало денег. А потому, что Дазай найдет нас раньше, чем вы доедете до аэропорта. И тогда «Эгида» перестанет существовать. Советую вам вернуться в вашу красивую клетку и привыкать к запаху пороха.

Чуя остался один в пустом кафе. Слова посредника крутились в голове, как заезженная пластинка. «Это не Фицджеральд держит Дазая...»

Он вернулся в квартиру под утро. Дазай уже был там. Он сидел в кресле, полностью одетый, и чистил тот самый наградной нож с рубинами. На его лице не было и следа усталости — только холодная, отстраненная сосредоточенность.

— Ночные прогулки полезны для вдохновения, не так ли, Чуя? — Дазай не поднял глаз, но лезвие ножа сверкнуло в его руках, отражая первый утренний свет. — Надеюсь, ты нашел то, что искал. Потому что через час за нами приедет машина Фицджеральда.

Чуя замер в дверях. Он понял: Дазай знал. Знал о визитке, о встрече, о каждой его мысли о побеге. Клетка захлопнулась окончательно, и ключи от неё всегда были в кармане у того, кого он любил больше жизни.

***

Машина Фицджеральда — бронированный «Кадиллак», пахнущий кожей и озоном, — бесшумно скользила сквозь туманные улицы Йокогамы. Чуя сидел у окна, втиснутый в безупречный черный костюм, который сковывал движения не хуже смирительной рубашки. Дазай рядом с ним казался частью интерьера: неподвижный, элегантный, с холодным блеском в глазах, он листал на планшете отчеты, и свет экрана делал его лицо похожим на посмертную маску.

— Ты выглядишь так, будто собираешься на собственную казнь, — не отрываясь от экрана, произнес Дазай. — Расслабься, Чуя. Фрэнсис сегодня в прекрасном расположении духа. Он хочет показать тебе то, ради чего стоило сжигать мосты.

Чуя хотел ответить резкостью, но слова застряли в горле. Он всё еще чувствовал на губах вкус горечи после ночного разговора с посредником.

Машина въехала в закрытую зону порта. Но вместо мрачных складов или пыльных терминалов, они остановились перед футуристичным зданием из стекла и стали, которое возвышалось над водой, как кристалл. Это был частный терминал Фицджеральда — «Олимп».

Когда двери лифта бесшумно разошлись на верхнем этаже, Чуя невольно затаил дыхание. Перед ним открылось пространство, залитое мягким, направленным светом. Огромный, частный выставочный зал, какого он не видел даже в лучших музеях Европы.

— Что это? — сорвалось с губ Чуи.

— Это твоя новая реальность, — Дазай наконец убрал планшет и подошел к нему, кладя руку на плечо. — Фрэнсис не просто торгует оружием. Он — коллекционер судеб. И он знает, что лучший способ удержать художника — это дать ему идеальный инструмент.

В центре зала под пуленепробиваемым стеклом стоял шедевр, который считался утерянным в годы войны — «Закат над бездной» великого мастера, чьи работы Чуя боготворил еще в академии. Накахара подошел ближе, чувствуя, как внутри него просыпается то самое, давно забытое чувство трепета. Цвета на холсте были такими живыми, такими глубокими, что казалось, будто сама вечность взирает на него из-за стекла.

— Он выкупил её на подпольном аукционе в Лондоне три дня назад, — Дазай встал рядом, внимательно наблюдая за реакцией Чуи. — И он готов передать её тебе для изучения и... реставрации. Здесь, в этой студии.

Чуя обернулся. За выставочным залом виднелась мастерская, оборудованная по последнему слову техники: лучшие кисти из соболя, пигменты, которые невозможно купить легально, и свет, который можно было настраивать до микрон.

— Почему? — Чуя посмотрел на Дазая, и в его взгляде впервые за долгое время промелькнул не только гнев, но и опасный, лихорадочный интерес. — Что ему нужно взамен?

— Всего лишь твоя верность, Чуя, — Дазай сделал шаг ближе, и его голос стал почти интимным. — Фрэнсису нужны эстеты, способные видеть красоту в хаосе. Он хочет, чтобы ты курировал его коллекцию «трофеев». Каждая вещь здесь — это символ чьей-то власти. Разве это не искусство — владеть тем, что другие считают бесценным?

Чуя снова посмотрел на картину. Его пальцы невольно дернулись, вспоминая ощущение кисти. Дазай играл на его самой сокровенной струне. Он предлагал ему не просто безопасность, он предлагал ему божественное величие — возможность касаться того, что недоступно простым смертным.

— Ты знал, что я не смогу отказаться от этого, — прошептал Чуя, оборачиваясь к Дазаю.

— Я знаю тебя лучше, чем ты сам, — Дазай коснулся его подбородка, заставляя смотреть прямо в свои темные, торжествующие глаза. — Мы с тобой — архитекторы нового мира. И разве не приятнее рисовать его, имея под рукой лучшие краски в истории человечества?

Чуя почувствовал, как сопротивление внутри него начинает плавиться. Все это — яд, сладкий и густой. Дазай не просто затаскивает его в порт — он построил для него золотую клетку из его собственных мечтаний. И в этот момент Чуя впервые почувствовал не страх, а пугающее, опьяняющее возбуждение.

Двери в дальнем конце зала разошлись с едва слышным гидравлическим шипением, и в пространство галереи вошел Фицджеральд. Он шел, воплощая собой саму идею американского триумфа. Белоснежный костюм-тройка ослеплял в свете софитов, а золотые запонки на манжетах вспыхивали при каждом движении, словно маленькие сверхновые.

Его лицо, тронутое идеальным загаром, светилось радушием хозяина жизни, который только что купил себе еще один день вечности.

— Осаму! — голос Фрэнсиса был густым и звучным, как удар в античный гонг. — Ты обещал привести мне истинного ценителя, и я вижу, что ты не преувеличил. Накахара, ваш взгляд прикован к этому полотну с такой страстью, какую я видел только у людей, готовых за него умереть. Или убить.

Фрэнсис подошел к Чуе и по-хозяйски положил руку на пуленепробиваемое стекло, за которым томился «Закат над бездной». Его присутствие мгновенно заполнило зал, вытесняя запах озона ароматом дорогого бурбона и свежеотпечатанных купюр.

— Это красиво, не так ли? — Фицджеральд повернулся к Чуе, его голубые глаза сверкали азартом игрока. — Но знаете, что делает эту картину по-настоящему бесценной? Не техника мастера и не возраст. А то, что тридцать минут назад за ней охотились два правительства и один опальный герцог. А сейчас она здесь. Под моей рукой. И под вашей защитой.

Чуя почувствовал, как внутри него сталкиваются два течения. Величие шедевра тянуло его ввысь, а тяжелое золото Фицджеральда тянуло ко дну.

— Зачем вам это? — спросил Чуя, стараясь сохранить голос ровным. — Вы коллекционируете искусство или просто власть, которую оно символизирует?

Фрэнсис рассмеялся — искренне, раскатисто, запрокинув голову.

— О, мой юный друг, вы задаете вопросы, на которые Дазай уже давно ответил себе сам! Власть — это и есть высшее искусство. Каждая пуля, выпущенная в порту, каждый подписанный контракт — это мазки на холсте моего города. Я строю империю, которая не рассыплется в прах, потому что её фундамент — не только сталь, но и дух.

Он сделал знак Дазаю, и тот бесшумно подал Фрэнсису бокал с янтарной жидкостью. Фицджеральд отсалютовал Чуе.

— Дазай сказал мне, что вы — бунтарь. Что вы презираете Мори за его скуку и мелочность. Я тоже презираю мелочность. Поэтому я предлагаю вам сделку, Чуя. Вы станете глазами моей коллекции. Вы будете решать, что достойно занять место в этом зале, а что должно быть уничтожено как подделка. Взамен вы получите всё: любую краску, любую тайну, любую защиту.

Фрэнсис подошел вплотную, и Чуя ощутил исходящую от него ауру колоссальной, почти божественной уверенности.

— Но помните, — голос Фицджеральда стал тише, приобретая зловещую глубину, — в Портовой мафии «реставрация» иногда означает очищение города от тех, кто портит общую картину. Дазай уже начал свою работу. Вы готовы взять в руки кисть, чтобы дописать её?

Чуя посмотрел на Дазая. Тот стоял чуть позади Фрэнсиса, в тени, и его лицо было непроницаемым. В этом треугольнике власти Чуя вдруг понял: Дазай привел его сюда не как раба, а как соавтора.

— Я хочу взглянуть на инструменты, — наконец произнес Чуя, отворачиваясь от картины к мастерской. — Если я буду работать на вас, я буду делать это на своих условиях.

Фицджеральд победно улыбнулся и взглянул на Дазая, молчаливо одобряя его выбор.

— Условия диктует тот, кто владеет шедевром, Чуя. Но сегодня... сегодня я позволю вам думать, что их диктуете вы. Добро пожаловать в «Олимп».

***

Мастерская на вершине «Олимпа» в этот час казалась палубой призрачного корабля, дрейфующего над спящей Йокогамой. Панорамные окна пропускали лишь холодный свет луны и неоновое мерцание порта, которое ложилось на пол длинными, изломанными полосами. В воздухе стоял густой, почти одурманивающий запах свежего терпентина и дорогих масел.

Чуе не спалось. Он стоял перед «Закатом над бездной», не решаясь коснуться его кистью, но пожирая глазами каждую трещинку на древнем лаке. В этом стерильном великолепии он выглядел чужим: рукава его черной рубашки были закатаны, пальцы испачканы в саже, а на скуле виднелся след от небрежного мазка.

Тихий шелест автоматических дверей заставил его вздрогнуть. Дазай вошел бесшумно, без своего привычного плаща, в одной лишь расстегнутой у ворота сорочке. Он выглядел измотанным; тени под его глазами казались темнее, чем обычно.

— Ты всё еще боишься его испортить? — негромко спросил Дазай, останавливаясь в нескольких шагах.

— Я боюсь, что когда я закончу, я сам стану частью этой коллекции, — отозвался Чуя, не оборачиваясь. — Красивым экспонатом под пуленепробиваемым стеклом.

Дазай подошел вплотную. Его рука, та самая, с драконом, скрытым под тканью, медленно поднялась и легла Чуе на затылок. Пальцы Осаму зарылись в рыжие пряди, мягко, но властно заставляя Чую откинуться назад, прижаться спиной к его груди.

— Тебе здесь не нравится, — это не вопрос, а констатация.

— Здесь пахнет смертью, Дазай. Золотой, дорогой, но смертью.

Дазай резко развернул Чую к себе, сокращая дистанцию до минимума. В полумраке его глаза казались двумя черными провалами. Он схватил Чую за плечи, и в этом жесте было столько скрытого отчаяния, что Накахара замер.

— А на улице пахнет бойней, Чуя, — прошептал Дазай, и его голос сорвался на хрип. — Ты думаешь, я привел тебя сюда, потому что мне нужно было одобрение Фицджеральда? Ты думаешь, мне мало денег?

Он прижал Чую к краю массивного рабочего стола, нависая над ним. Его ладонь скользнула по щеке Чуи к шее, пальцы нащупали пульс, который бился часто и неровно.

— Мори не оставил бы тебя в живых. Твой отец не простил бы тебе позора. Для них ты — либо инструмент, либо мусор, который нужно вывезти. Здесь... — Дазай коснулся лбом лба Чуи, закрывая глаза. — Здесь ты под защитой самого жадного человека в мире. Он не отдаст тебя никому, потому что считает тебя своим сокровищем. И это единственный способ, которым я мог тебя спрятать.

Чуя почувствовал, как по телу прошла дрожь. В этой интимной близости, среди запахов краски и тревоги, он наконец увидел то, что Дазай прятал за маской мафиозного стратега. Чистый, первобытный страх.

— Тебе страшно за меня, — выдохнул Чуя, касаясь ладонями груди Дазая, чувствуя, как быстро бьется его сердце.

— Мне до ужаса страшно, — признался Дазай, и в его словах было больше искренности, чем во всем, что он говорил за последний месяц. — Я готов сжечь этот город дотла, если это поможет тебе продолжать дышать. Даже если ради этого мне придется превратить твою жизнь в золотую клетку.

Дазай подался вперед и поцеловал его — не требовательно, как раньше, а с какой-то надрывной нежностью, почти умоляя о прощении. Чуя ответил, обхватывая его за шею, вплетаясь пальцами в волосы. В этом поцелуе был вкус соли и горечи, вкус их разрушенного прошлого и пугающего будущего.

Дазай отстранился лишь на мгновение, его губы коснулись чокера на шее Чуи.

— Останься здесь сегодня. В этой мастерской. Со мной. Пусть весь мир думает, что мы стали чудовищами, Чуя. Пока ты здесь, пока я чувствую твой пульс под своими пальцами... я могу с этим жить.

Чуя посмотрел на картину, потом на Дазая. Он понял, что его мастерская — это не просто место для работы, а их последний бастион. Он притянул Дазая обратно к себе, утыкаясь носом в его плечо.

— Ладно, — прошептал он в темноту. — Ладно, Осаму. Но если я стану чудовищем, ты будешь рисовать это вместе со мной.

Дазай ничего не ответил, лишь крепче сжал его в объятиях, слушая, как за окнами «Олимпа» шумит море, которое теперь принадлежало им — или которому принадлежали они.

Тишина мастерской теперь была наполнена лишь их прерывистым дыханием и шорохом одежды. Дазай действовал с какой-то лихорадочной осторожностью, словно Чуя был не живым человеком, а тем самым бесценным полотном, которое могло осыпаться от одного неверного движения.

Его губы скользнули от челюсти Чуи к его уху, и Дазай прошептал что-то неразборчивое, сорванное, прежде чем зубами потянуть за край черного чокера. Чуя вскинул голову, его горло в лунном свете казалось алебастровым, а пульсирующая жилка под кожей выдавала его возбуждение.

— Осаму… — выдохнул Чуя, когда холодные пальцы Дазая скользнули под ремень его брюк.

Дазай не ответил. Он рывком избавил Чую от остатков официальной одежды, словно сдирая с него ту самую маску «сотрудника мафии», которую сам же на него и надел. Теперь перед ним был только художник. Обнаженный, хрупкий в своей силе и абсолютно, пугающе настоящий.

Дазай прижался своим телом к телу Чуи, и контраст был ошеломляющим: горячая, сухая кожа Накахары и прохладная, вечно чуть влажная кожа Дазая, покрытая бинтами. Бинты шероховато задевали бедра Чуи, вызывая у того тихий стон.

— Посмотри на меня, — потребовал Дазай, приподнимаясь на локтях.

Чуя открыл глаза. Его зрачки были расширены так сильно, что радужка превратилась в тонкое голубое кольцо. Дазай медленно, не разрывая зрительного контакта, начал разматывать бинты на своей правой руке. Один виток, другой… Белая ткань змеей сползала на пол, открывая бледную кожу, исчерченную старыми шрамами, поверх которых теперь властвовал черный дракон.

Дазай взял руку Чуи и направил её к своему телу.

— Чувствуешь? Это сделал ты. Каждую линию. Каждую каплю боли, которую я превратил в верность.

Он накрыл губы Чуи своими, на этот раз глубоко и властно. Его язык исследовал рот Накахары с такой жадностью, будто он пытался выпить его душу, прежде чем её успеет запятнать порт. Чуя обхватил его ногами за талию, притягивая вплотную, чувствуя твердость и готовность Дазая.

Движения Дазая стали более резкими, первобытными. Он вошел в него одним медленным, тягучим толчком, заставляя Чую зажмуриться и вцепиться ногтями в его лопатки.

— Не закрывай глаза, — прорычал Дазай, его голос стал низким, почти звериным. — Смотри, Чуя. Смотри, кому ты принадлежишь. В этом зале, в этом городе, в этой проклятой жизни.

Чуя всхлипнул, ловя ртом воздух. Ритм Дазая был безжалостным, как прибой, разбивающийся о скалы. Каждое движение отзывалось внизу живота Чуи тягучим, невыносимым жаром. Он видел над собой лицо Дазая — искаженное наслаждением и мукой, и в этот момент Осаму не был стратегом или гением мафии. Он был просто мужчиной, который до смерти боялся потерять единственное, что имело смысл.

Когда оргазм накрыл их — ослепляющий, как вспышка магния, — Чуя закричал, зарываясь лицом в изгиб шеи Дазая. Дазай содрогнулся всем телом, изливаясь внутри него, и на мгновение время застыло. Слышен был только гул их крови в ушах.

Они лежали в темноте еще долго, сплетенные руками и ногами. Дазай бережно укрыл Чую своим отброшенным плащом, прижимаясь губами к его влажному виску.

— Ты мой, — прошептал Дазай, и в его голосе теперь не было приказа — только тихая, пугающая мольба. — Слышишь? Что бы завтра ни сказал Фицджеральд, что бы ты ни увидел в порту… ты мой шедевр.

Чуя, находясь в полузабытьи, лишь крепче сжал его руку, нащупывая пальцами контуры татуированного дракона и хватаясь за точку пульса. Он знал, что эта ночь будет их последним причастием перед тем, как они окончательно окунутся в кровь и золото «Олимпа».

— Дазай.

— Да?

— Люблю тебя, придурок.

Сердце Осаму пропустило удар. Он знал, конечно знал, но он так редко слышал эту фразу, что теперь просто не знает, как контролировать поток эмоций, что свалился на него сверху. Парень прижимается к Чуе всем телом, загребая того в объятия.

— И я тебя люблю, Чу. Прости меня за всё. Мне… мне так жаль, — Дазай тихо всхлипывает, что разбивает душу Чуи в щепки.

— Все хорошо, правда, — неправда. — Главное, что мы вместе, — а вот это уже самая чистая правда. — Я рядом, Дазай. Мы что-то придумаем, обязательно.

Дазай остаток ночи тихо проплакал в чужое плечо, высвобождая всю ту горечь и все те эмоции, что копились в нем за месяцы работы в порту. Чуе оставалось лишь тихо утирать чужие щеки и гладить каштановые волосы, убирая светлые отросшие пряди с мокрого лица.

— Я не хотел, не хотел, — словно в бреду повторял Дазай. — Прости меня, Чуя, — чужие плечи судорожно содрогаются под пальцами.

Прости меня…