Оттенки цвета (соукоку)

Жить в своей квартире, которая еще недавно была для Чуи неприступной крепостью роскоши и правил, теперь казалось актом неповиновения. Они не смогли лишиться ее - Дазай каким-то немыслимым образом провернул аферу с документами, переоформив право собственности на давнего знакомого, а затем «сдав» квартиру себе и Чуе за символическую плату. Мори рвал и метал, но юридически ничего не мог сделать.

Вечера в квартире изменились. Теперь они пахли не только остывшим кофе, но и запахом краски, эскизов и приглушенным жужжанием тату-машинки. Дазай лежал на диване, подперев голову подушкой, и его обнаженная рука была вытянута так, что свет настольной лампы падал прямо на неё.

Чуя сидел рядом, сосредоточенный, как хищник перед броском. Его брови были сведены, а взгляд, обычно такой резкий, сейчас был полностью поглощен тонкой иглой, которая касалась кожи Дазая. Он работал над рукавом - масштабной композицией, которая должна была покрыть всю руку Осаму, от плеча до запястья.

Каждый штрих был выверен, каждая линия - идеальна. Чуя работал в тишине, нарушаемой лишь мерным жужжанием машинки и редкими вдохами Дазая. В его движениях была непривычная для него плавность, почти грация, когда он натягивал кожу, чтобы добиться идеального контура. На плече Дазая уже расцветали витиеватые узоры в японском стиле: драконы, волны, хризантемы - всё то, что так нравилось Осаму и что Чуя когда-то с пренебрежением называл «цыганщиной».

- Больно? - тихо спросил Чуя, не отрывая взгляда от работы.

- Терпимо, - Дазай прикрыл глаза, чувствуя легкое покалывание и вибрацию иглы. - Думаю о том, что это лучшая цена за бессмертие, которую я когда-либо платил.

- Ты слишком много о себе думаешь, - Чуя усмехнулся, но в его голосе проскользнула нежность. - Хотя, возможно, ты прав. Я вкладываю в эту работу столько труда, что она вполне могла бы стать частью посмертной выставки.

Тишина снова опустилась на комнату. Чуя продолжал свою работу, чувствуя под пальцами каждую мышцу Дазая, каждое сокращение, когда тот случайно напрягался. Это было совершенно другое прикосновение, нежели в ту пьяную ночь, но в нем было не меньше интимности. Через эти узоры, через боль и цвет Чуя оставлял на коже Дазая часть себя, часть их общей истории.

Когда Чуя сделал паузу, чтобы протереть кожу и нанести новый слой краски, Дазай открыл глаза. Его взгляд скользнул по руке, где под ярким светом лампы оживал дракон, и затем задержался на лице Чуи.

- Это красиво, Чуя, - Дазай тихо произнес, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение, которое он так редко позволял себе. - Даже для тебя, я бы сказал, это слишком... хорошо.

Чуя лишь фыркнул, но по уголкам его губ скользнула довольная улыбка. Он знал, что делает свою лучшую работу. В каждом штрихе была не только техника, но и вызов Мори, вызов Дазаю, вызов всему миру, который пытался их разделить. Эта татуировка была их новым домом, выгравированным на коже.

Жужжание машинки перешло в едва слышный ультразвуковой свист, когда Чуя начал прорабатывать тени. Он сменил иглу на «магнум», набирая густой черный пигмент. Сейчас он заполнял пространство между чешуями дракона, создавая глубокий, почти бездонный объем.

Пальцы Чуи в черных латексных перчатках уверенно фиксировали предплечье Дазая. Кожа Осаму была бледной, почти фарфоровой, и на этом холодном фоне чернила расцветали пугающе ярко, словно живая материя, прорастающая сквозь плоть. Чуя осторожно стер излишки краски салфеткой и на мгновение замер, любуясь тем, как изгиб хвоста существа идеально подчеркивает трицепс напарника.

- Не дергайся, - прошептал Чуя, когда Дазай непроизвольно напряг руку. - Сейчас самое больное место - локоть. Если сорвешь линию, я выжгу на тебе слово «придурок» и оставлю так. И писюн на лбу сделаю.

- Жестокий мастер, - Дазай выдохнул, его пальцы на свободной руке судорожно сжали край подушки. - Но я доверяю твоему чувству прекрасного. Даже если ты решишь заклеймить меня, это будет сделано с безупречным вкусом.

Чуя промолчал, полностью сосредоточившись на суставе. Игла ритмично входила в тонкую кожу локтя, заставляя Дазая прерывисто дышать. В этой боли было что-то очищающее. Для Осаму это все - процесс замены старых шрамов и бинтов на нечто осознанное, выбранное добровольно. Каждое движение Чуи было актом присвоения: он забирал это тело себе, дюйм за дюймом, превращая его в полотно для своего гнева и своей любви.

Свет лампы выхватывал капельки пота на лбу Чуи. Он работал уже четвертый час, но усталость только обостряла его восприятие. В какой-то момент он потянулся к запястью Дазая, чтобы развернуть руку, и его пальцы коснулись старых бинтов, которые Осаму всё еще носил на кистях.

Чуя на секунду замер. Он медленно поднял взгляд на Дазая. Тот смотрел на него сверху вниз, и в его глазах, обычно полных насмешки, сейчас была странная, обнаженная честность.

- До самого конца? - тихо спросил Чуя, имея в виду не только рисунок, но и ту невидимую черту, которую они перешли.

- До самых кончиков пальцев, - ответил Дазай.

Чуя кивнул, опуская голову обратно к работе. Он начал выводить тонкие, как паутина, линии тумана, окутывающего дракона, которые спускались к самому запястью. Игла пела свою монотонную песню, и в этом звуке тонули все тревоги завтрашнего дня.

Когда последняя тень была положена, Чуя выключил машинку. Внезапно наступившая тишина показалась оглушительной. Он бережно протер руку Дазая, убирая остатки сукровицы и краски. Под лампой сиял законченный фрагмент рукава - мрачный, величественный и абсолютно живой.

Дазай приподнялся на локтях, разглядывая свою новую кожу. Он медленно сжал и разжал кулак, наблюдая, как дракон на его предплечье перекатывается вместе с мышцами.

- Знаешь, Чу... - Дазай коснулся пальцами еще горячей, воспаленной кожи. - Теперь мне кажется, что я наконец-то одет.

Чуя стащил перчатки, бросая их в мусор, и устало откинулся на спинку кресла. Он выглядел измотанным, с темными кругами под глазами, но в его взгляде светилось триумфальное спокойствие. Парень наклеил специальную заживляющую пленку на чужую руку:

- Иди в душ, только аккуратно, - бросил он, потягиваясь до хруста в костях. - И не смей спать на этой руке. Я потратил на нее слишком много сил, чтобы ты размазал всё об простыни.

Дазай поймал его за руку, прежде чем тот успел встать. Он притянул Чую к себе, заставляя его сесть рядом на край дивана.

- Спасибо, - просто сказал он, прижимаясь лбом к плечу Чуи.

***

На следующий день университет искусств Йокогамы представлял собой величественное нагромождение готики и холодного хай-тека: высокие стрельчатые окна старых корпусов соседствовали с панорамным остеклением новых мастерских. Место, где пахло масляной краской, свежей глиной и вечным недосыпом.

В это утро холл главного корпуса гудел, как встревоженный улей. Студенты сбивались в кучки у расписания, но их взгляды были прикованы не к датам экзаменов, а к дверям. После недавнего скандала и дерзкого поцелуя на глазах у всех, появление «мятежной пары» ждали как начала гладиаторских боев.

Когда Дазай и Чуя вошли в здание, шум на мгновение стих, сменившись едва слышным шепотом, который волной катился впереди них.

- Смотри, они всё-таки приперлись...

- Накахара выглядит так, будто готов убить любого, кто косо посмотрит.

- А Дазай... что это у него с рукой?

Дазай шел нарочито медленно. Его плащ был расстегнут, а рукав левой рубашки - закатан до самого локтя, открывая миру свежую, еще поблескивающую под защитной пленкой татуировку. Черный дракон, выведенный безупречной рукой Чуи, хищно обвивал бледное предплечье, резко контрастируя с белыми бинтами, которые теперь начинались только от запястья.

Чуя шел рядом, засунув руки в карманы узких брюк. Его взгляд был ледяным и прямым. Он больше не прятал шею - черный чокер подчеркивал его челюсть, а воротник куртки лишь слегка прикрывал те самые отметины, из-за которых в семье Накахара случился тектонический разлом.

Они поднялись по широкой лестнице к аудитории живописи. Навстречу им шел один из старост курса - типичный «правильный» студент, который всегда косился на Чую с завистью.

- Накахара, ты хоть понимаешь, что фотографии вашего... выступления вчера дошли до ректората? - парень замялся, глядя на татуировку Дазая. - Тебе звонил отец? Говорят, охрана «Mori Corp» вчера заблокировала твои пропуска в офисы.

Чуя остановился, и Дазай тоже замер, с интересом разглядывая собеседника, словно тот был любопытным насекомым.

- Мой отец может блокировать что угодно, - голос Чуи был сухим и звонким, разлетаясь по коридору. - Но он не решает, в какой аудитории мне сидеть и чью руку мне расписывать. Еще вопросы?

Староста поперхнулся словами и поспешил скрыться в толпе.

- О, Чуя, ты сегодня просто воплощение суровости, - Дазай лениво облокотился на перила, выставляя татуированную руку на свет. - Посмотри, как они все пялятся. Они пытаются понять: мы сошли с ума или просто слишком свободны для этого заведения.

- И то, и другое, - буркнул Чуя, толкая дверь в мастерскую.

Внутри аудитории было светло. На мольбертах стояли незаконченные работы, а в воздухе висела пыль. В углу Гоголь, уже успевший пробраться внутрь, махал им рукой, сидя на подоконнике и что-то оживленно доказывая Достоевскому, который листал учебник по эстетике.

Университет продолжал жить своей жизнью, но для Дазая и Чуи он перестал быть театром, где нужно играть роли. Теперь это было просто пространство для творчества. Они прошли к своим местам в самом конце мастерской - туда, где свет падал под правильным углом, и где никто не смел нарушать их личное пространство, очерченное невидимой, но острой, как игла тату-машинки, границей.

Пара по станковой живописи проходила в атмосфере странного, почти осязаемого напряжения. Преподаватель, старый мастер, который ценил в студентах прежде всего «внутренний надлом», лишь молча кивнул Дазаю и Чуе, когда те заняли свои места. Он не стал задавать лишних вопросов - всё было написано на их лицах и на свежих чернилах на руке Осаму.

Чуя установил холст. Сегодня он работал яростно. Парень смешивал охру с угольно-черным, создавая какой-то абстрактный, вихреобразный пейзаж, в котором угадывались очертания ночного города и тени небоскребов.

Дазай сидел рядом, но его мольберт был развернут так, чтобы видеть не постановку в центре зала, а профиль Чуи. Он лениво набрасывал что-то в блокноте правой рукой, в то время как левая, татуированная, покоилась на колене. Пленка на коже иногда поблескивала, привлекая взгляды студентов, которые то и дело оборачивались, делая вид, что ищут нужный тюбик краски.

- Ты слишком сильно давишь на кисть, Чуя, - негромко произнес Дазай, не отрываясь от своего блокнота. - Ты будто пытаешься проткнуть холст. Это месть отцу или просто избыток чувств?

- Занимайся своим делом, - огрызнулся Чуя, но хватку на черенке кисти всё же ослабил. - Я просто... пытаюсь выплеснуть всё это дерьмо.

- Выплескивай аккуратнее, - Дазай протянул руку и кончиком длинного пальца коснулся края холста Чуи. - Смотри, здесь не хватает света. Такого, какой был в ту ночь в парке.

Чуя замер. Он посмотрел на свою работу, потом на Дазая. В мастерской было тихо, слышался только шорох карандашей и негромкий шепот на задних рядах. Достоевский, сидевший неподалеку, внимательно наблюдал за ними, склонив голову набок, словно анализировал сложную химическую реакцию.

В какой-то момент Чуя заметил, что Дазай рисует не натюрморт. Он осторожно заглянул в его блокнот и увидел... самого себя. Дазай изобразил Чую в момент работы над татуировкой: сосредоточенное лицо, лампа, выхватывающая из темноты руки в перчатках, и абсолютная, почти сакральная преданность делу.

- Ты... когда ты успел это набросать? - шепнул Чуя, чувствуя, как к горлу подкатывает странный ком.

- У меня было много времени, пока ты мучил мой локоть, - Дазай перевернул страницу, скрывая рисунок. - Память у меня хорошая, ты же знаешь.

В середине пары Гоголь, которому явно стало скучно, запустил через всю аудиторию бумажный самолетик. Тот приземлился точно на палитру Чуи, испачкавшись в ярко-красном кадмии.

- Эй! - Чуя обернулся, готовый взорваться, но увидел, как Николай подмигивает ему, прижимая палец к губам.

На крыле самолетика было коряво написано: «В столовой сегодня дают лучший кофе, потому что повариха влюбилась! Отпразднуем ваше изгнание из рая?»

Чуя невольно фыркнул и посмотрел на Дазая. Тот уже сложил свои вещи, явно потеряв интерес к учебному процессу.

- Пойдем, Чуя, - Дазай встал, грациозно потягиваясь. - Живопись подождет. Нам нужно обсудить наш следующий «проект». И, кажется, я должен тебе обед, раз уж ты теперь официально безработный аристократ.

Они вышли из аудитории под прицелом десятков глаз. Пара еще продолжалась, но для них она закончилась в тот момент, когда они поняли: им больше не нужно доказывать своё мастерство профессорам. Они уже создали нечто большее на коже Дазая и в тишине своего нового-старого дома.

***

Столовая университета искусств была похожа на декорацию к андеграундному фильму: высокие потолки, обшарпанные столы, исписанные цитатами Ницше и эскизами глаз, и вечный туман от пара кофемашины. Гоголь уже занял «их» столик у окна, выставив на него четыре чашки кофе и гору подозрительно выглядящих пончиков.

- Садитесь, садитесь, герои дня! - Николай замахал руками так активно, что едва не снес поднос проходящего мимо первокурсника. - Осаму, дай взглянуть на это чудо поближе! Федор утверждает, что это метафора твоей скованности, но я-то вижу - это же чистый хаос!

Достоевский сидел напротив, меланхолично помешивая сахар в своей чашке. Он едва взглянул на руку Дазая, которую тот демонстративно выложил на стол.

- Метафора здесь только одна, Николай, - тихо произнес Федор, поднимая глаза на Чую. - Чуя использовал кожу Дазая как холст для собственного освобождения. Но скажи мне, Чуя, ты готов к тому, что твой «манифест» теперь будут обсуждать на каждом совете директоров в этом городе?

Чуя сел, скрестив руки на груди. Он чувствовал себя выжатым, но странно довольным.

- Пусть обсуждают, - отрезал он. - Я уже сказал отцу всё, что думаю. Если они хотят сделать из нас скандал года - флаг им в руки. Мне плевать на их советы директоров.

- Браво! - Гоголь вгрызся в пончик, обсыпав сахарной пудрой свой жилет. - Именно это я и хотел услышать! Пустота в карманах - это легкость в ногах. Но у меня есть вопрос поинтереснее. Дазай, душа моя, каково это - носить на себе клеймо Накахары? Чувствуешь, как твоя кровь становится рыжей?

Дазай усмехнулся, лениво рассматривая чернильного дракона на своем предплечье.

- Моя кровь всегда была немного... дефектной, Николай. А этот дракон просто напоминает ей, в каком направлении течь.

- Вы двое - идеальный пример саморазрушения, возведенного в ранг высокого искусства, - Достоевский отставил чашку. - Огай уже нанял три пиар-агентства, чтобы замять историю о «сумасбродном наследнике». Они будут пытаться выставить это как нервный срыв на почве переутомления.

- Нервный срыв? - Чуя зло усмехнулся. - Ну, тогда я им устрою вторую серию.

- На самом деле, - Дазай вдруг посерьезнел, наклонившись к центру стола, - нам нужно кое-что решить. Нас не отчислят, Мори слишком дорожит репутацией университета, который спонсирует. Но они попытаются нас изолировать. Сделать вид, что нас нет.

- О, так это же самое веселое! - Гоголь просиял. - Стать призраками в собственном замке! Мы с Дос-куном поможем. У нас есть план, как сделать вашу «изоляцию» самой громкой вечеринкой в истории этого заведения.

- Николай имеет в виду подпольную выставку, - пояснил Федор, переводя взгляд с Дазая на Чую. - В подвалах старого корпуса. Только для своих. Без цензуры, без фамилий и без влияния ваших отцов. Чуя, ты ведь хочешь показать им, что ты - это не только твоя фамилия?

Чуя переглянулся с Дазаем. В глазах Осаму он увидел то самое отражение своей собственной ярости и азарта.

- Выставка, значит? - Чуя медленно улыбнулся, и эта улыбка была предвестником настоящей бури. - В подвалах? Звучит как чертовски хороший план.

***

Подвалы старого корпуса университета больше напоминали декорации к готическому триллеру: низкие своды из красного кирпича, позеленевшие от сырости трубы и гулкое эхо, которое превращало каждый шепот в заговорщический рокот. Именно здесь, среди забытых гипсовых слепков и пустых рам, Дазай и Чуя решили устроить свой финальный акт неповиновения. Подготовка шла по ночам.

- Чуя, если ты повесишь этот холст еще на сантиметр левее, у Достоевского случится эстетический паралич, - Дазай стоял на стремянке, балансируя с мотком колючей проволоки, которую они решили использовать вместо традиционных ограничительных лент.

- Заткнись и держи ровнее! - Чуя, перепачканный в угле и строительной пыли, вогнал саморез в кирпичную кладку с такой силой, будто забивал гвоздь в гроб репутации своего отца. - Мы делаем выставку «без купюр», а не салон для чаепития.

Они работали в полумраке, освещаемом лишь парой строительных прожекторов, которые притащил Гоголь. Николай взял на себя «инфоповод»: он распространял по университету черные конверты с одной лишь датой и координатами, зашифрованными в виде анатомических схем.

Центральным объектом выставки должен был стать огромный триптих, над которым Чуя работал последние три ночи. На нем не было лиц - только переплетения рук, покрытых татуировками, бинты, превращающиеся в змей, и всплески ярко-рыжего, как пламя, цвета на фоне глухого индиго. Их история, переложенная на язык масла и ярости.

- Смотри, что я нашел, - Дазай спрыгнул со стремянки и подвел Чую к углу подвала, где стоял старый, покрытый плесенью рояль. - Я попросил Федора подготовить музыкальное сопровождение. Он сказал, что Бах идеально подчеркнет наше «падение в бездну».

- Достоевский за роялем в подвале? - Чуя вытер лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже черный след. - Это будет выглядеть как сектантский обряд.

- Именно! - Гоголь вынырнул из тени, жонглируя баллончиками с краской. - Шоу! Эксцентрика! Мы сделаем так, что завтра утром весь университет будет гудеть о «Подземелье Накахара», а твой отец, Чуя, скупит все успокоительные в округе!

Дазай подошел к Чуе со спины и осторожно положил подбородок ему на плечо. Его татуированная рука, уже почти зажившая, легла на пояс Чуи.

- Ты готов? - тихо спросил он. - Как только мы откроем эти двери, пути назад не будет. Мори сделает всё, чтобы твоё имя было стерто из истории искусств.

Чуя обернулся в его руках, глядя на Дазая снизу вверх. В тусклом свете прожектора его глаза светились сталью и чистым, незамутненным восторгом.

- Пусть стирает, - Чуя дерзко улыбнулся, поправляя съехавший чокер. - Главное, что мы сами знаем, кто мы такие. И на этой выставке они увидят не «наследника», а художника.

Он взял баллончик с красной краской и на стене у входа в подвал размашисто, во весь размах руки, написал одно-единственное слово: «СВОБОДЕН».

Дазай засмотрелся на эту надпись, а затем добавил внизу своей изящной, каллиграфической подписью: «Осаму».

Подготовка была завершена. В воздухе пахло сыростью, краской и предчувствием катастрофы, которая должна была стать их самым великим шедевром.

Подвал старого корпуса преобразился. Влажный кирпич стен поглощал свет редких прожекторов, создавая глубокие, бархатистые тени, в которых экспонаты казались живыми существами. Воздух, пропитанный запахом озона и дорогого табака, вибрировал от приглушенного гула голосов - Гоголь постарался на славу, и «черные конверты» привели сюда едва ли не половину университета.

Студенты входили осторожно, пригибая головы под низкими сводами. В глубине зала, на небольшом возвышении, Достоевский, облаченный в черный кафтан, сидел за расстроенным роялем. Под его пальцами рождалась тягучая, тревожная мелодия Баха, которая эхом отскакивала от стен, создавая иллюзию, будто сам подвал дышит вместе с музыкой.

- Это... это невероятно, - шептались в толпе.

Центральный триптих Чуи был подсвечен снизу кроваво-красным софитом. Огромные полотна, полные яростных мазков, буквально кричали о боли, разрыве связей и обретенной силе. Люди замирали перед ними, боясь коснуться колючей проволоки, которой Дазай обнес экспозицию. Проволока поблескивала в темноте, как холодное серебро, отделяя мир «приличного общества» от этого подпольного хаоса.

Дазай и Чуя стояли в самой тени, у кирпичной колонны. Они не вышли встречать гостей, предпочитая оставаться наблюдателями собственного триумфа.

- Смотри на их лица, Чуя, - прошептал Дазай, небрежно прислонившись плечом к камню. Его татуированная рука была выставлена напоказ; под светом прожекторов дракон на предплечье казался объемным, готовым сорваться с кожи в любую секунду. - Они напуганы. И они в восторге. Никогда не видели ничего подобного в стерильных залах академии.

Чуя молчал, сцепив пальцы в замке. Он видел, как студенты, которые еще вчера шептались у него за спиной, теперь смотрят на его картины с благоговейным ужасом. В центре одной из инсталляций висел его собственный дорогой пиджак, который он носил в «прошлой жизни» - теперь он был распорот, залит черной тушью и прибит к стене массивными ржавыми гвоздями.

- Это конец Накахары-наследника, - негромко произнес Чуя, и в его голосе не было сожаления. - И начало чего-то, чего я сам еще не понимаю.

В этот момент музыка Достоевского оборвалась на высокой, звенящей ноте. В наступившей тишине Гоголь, стоя на пустом ящике из-под красок, вскинул руки вверх:

- Дамы и господа! Добро пожаловать на похороны приличий и рождение искусства! - его голос сорвался на безумный смех. - Сегодня здесь нет фамилий, нет денег и нет правил. Только правда, выжженная на холсте и коже!

Толпа взорвалась аплодисментами, которые в замкнутом пространстве подвала прозвучали как гром. Дазай поймал взгляд Чуи и слегка сжал его ладонь. В этом полумраке, под сводами старого университета, они чувствовали себя королями этого грязного, честного и прекрасного подземелья.

Торжествующий гул толпы и безумный смех Гоголя оборвались так резко, словно кто-то перерезал невидимую струну. Гром аплодисментов сменился мертвой, вакуумной тишиной, в которой отчетливо послышался сухой, ритмичный стук каблуков по каменным ступеням.

У входа в подвал, прямо под надписью «СВОБОДЕН», застыл силуэт. Мори просто стоял, заложив руки за спину, и его идеальное кашемировое пальто казалось инородным телом в этом царстве пыли и сырости.

Студенты начали инстинктивно расступаться, вжимаясь в тени, как испуганные тени. Мори медленно прошел в центр зала, и свет красного софита мазнул по его лицу, превращая его спокойную улыбку в нечто зловещее. Он остановился перед триптихом Чуи, внимательно изучая каждый яростный мазок.

- Экспрессивно, - негромко произнес Мори. Его голос, лишенный эмоций, разлетелся по подвалу, заставляя Чую напрячься всем телом. - Я всегда говорил, Чуя, что твоя тяга к разрушению может стать продуктивной, если направить её в нужное русло. Но я не ожидал, что ты выберешь... канализацию.

Чуя вышел из тени колонны, делая шаг вперед. Дазай последовал за ним, небрежно положив руку на плечо Накахары, - жест поддержки и одновременно открытого вызова.

- Это не канализация, отец, - голос Чуи слегка дрожал от адреналина, но звучал твердо. - Это место, где твои деньги ничего не значат. Ты пришел купить билет на выставку? Боюсь, для тебя вход закрыт.

Мори наконец перевел взгляд на сына, а затем - на Дазая. Его глаза сузились, когда он заметил татуировку на руке Осаму.

- Осаму, - Мори чуть склонил голову. - Надеюсь, этот... рисунок стоил того, чтобы провести остаток жизни в нищете.

- О, вы не представляете, насколько, - Дазай улыбнулся своей самой пустой и холодной улыбкой. - К тому же, нищета - это так романтично. Намного лучше, чем задыхаться в ваших душных гостиных, не так ли, Мори?

Мори обвел взглядом присутствующих студентов. Многие из них опустили глаза.

- Вы думаете, что это победа, - Мори подошел к инсталляции с разорванным пиджаком Чуи и коснулся ткани кончиками пальцев. - Но искусство требует не только страсти, но и ресурсов. Завтра этот подвал будет залит бетоном. Ваши имена будут удалены из списков студентов за нарушение техники безопасности и незаконное проникновение.

Он повернулся к Чуе, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на разочарование, быстро сменившееся ледяным безразличием.

- Ты думал, что свобода - это написать слово на стене? Нет, Чуя. Свобода - это когда тебе есть куда вернуться. Тебе - некуда.

- Мне и не нужно «возвращаться», - Чуя подошёл к отцу почти вплотную, игнорируя тяжелую ауру власти, исходящую от него. - Я уже дома.

Мори молчал несколько секунд, а затем едва заметно кивнул, словно ставя точку в истории. Он развернулся и так же спокойно пошел к выходу. На самой верхней ступеньке он остановился и, не оборачиваясь, произнес:

- Наслаждайтесь своим триумфом, пока не погас свет. В темноте гордость плохо греет.

Когда его шаги затихли наверху, в подвале повисла тяжелая тишина. Гоголь перестал жонглировать, а Достоевский медленно закрыл крышку рояля. Но Чуя не выглядел сломленным. Он повернулся к Дазаю, и в тусклом свете было видно, что его глаза блестят - не от слез, а от дикого, неистового огня.

- Он думает, что победил, потому что выгнал нас, - выдохнул Чуя.

- Пусть думает, - Дазай обхватил его лицо ладонями, не обращая внимания на сотни глаз вокруг. - Теперь шоу официально началось.

Подвал пустел стремительно. Студенты, напуганные ледяным визитом Мори, расходились, стараясь не смотреть на Чую и Дазая - теперь те казались живыми мертвецами, чья яркость была лишь вспышкой перед окончательным угасанием.

Дазай подошёл к прожектору и одним резким движением выдернул кабель из сети. Половина подвала погрузилась во тьму.

- Оставим это им, - бросил он, кивнув на триптих, который всё еще алел в свете последнего фонаря. - Мы всё равно не сможем забрать холсты такого размера в нашу новую жизнь.

Чуя молча подошёл к стене, снял свою старую кожаную куртку и набросил её на плечи. Он выглядел спокойным - тем странным, пугающим спокойствием, которое наступает, когда терять больше действительно нечего. Он взял с пола баллончик с краской, который еще не успел остыть, и сунул его в карман.

- Пойдем, - сказал Чуя.

Они поднимались по узкой винтовой лестнице, ведущей из недр старого корпуса. Когда они вышли в главный холл, университет казался вымершим. Величественные колонны и статуи великих мастеров прошлого теперь выглядели как надгробия.

У массивных дубовых дверей Дазай остановился. Он обернулся, окинув взглядом бесконечные коридоры, где они когда-то спорили о свете и тени, где Чуя впервые сорвал голос, доказывая свою правоту, и где Дазай прятался от скуки за бинтами и сарказмом.

- Знаешь, - Дазай поправил плащ, и его татуированная рука на мгновение блеснула в свете дежурных ламп, - я буду скучать только по столовой. Там был на удивление паршивый кофе.

Чуя хмыкнул, толкая тяжелую створку двери.

- А я - по возможности бесить Мори каждый день в этих стенах. Но, думаю, теперь мы будем делать это в более глобальном масштабе.

Они вышли на крыльцо. Ночная Йокогама встретила их колючим ветром и огнями, отражающимися в черной воде залива. Университет остался за спиной - массивная, темная глыба, которая больше не имела над ними власти. Они больше не были «талантливыми студентами» или «наследниками империй».

На нижней ступеньке Чуя внезапно остановился. Он вытащил баллончик и на одной из идеально чистых белых колонн университета, прямо под табличкой с именами меценатов (где фамилия Накахара стояла первой), вывел резкую, рваную линию, перечеркивающую все.

- Теперь точно всё, - Чуя отбросил пустой баллон, и тот со звоном покатился по асфальту.

Дазай протянул ему руку. Чуя переплел свои пальцы с его, чувствуя тепло и ту самую шероховатость свежей татуировки. Они пошли прочь от университета, не оборачиваясь.

Впереди был город, который еще не знал, что два его самых свободных художника только что вышли на охоту. У них не было денег, не было дипломов, но у них была целая ночь, полная возможностей, и одна жизнь на двоих, которую они собирались прожить так, чтобы даже у Огая не хватило красок её описать.

- Знаешь, Чуя. Я тут и тебе небольшой сюрприз подготовил, - Дазай закуривает по пути домой через парк.

- М? И какой же? - Чуя тоже достает свои вишневые табачные.

Когда они спускались по лестнице университета, и эхо их шагов еще дрожало в пустых коридорах, Дазай внезапно остановился. Он посмотрел на Чую - растрепанного, злого и бесконечно прекрасного в своем упрямстве - и на его губах заиграла странная, почти заговорщическая улыбка.

- У меня есть одно место, - тихо сказал он, пока они шли к воротам. - Мой старик когда-то выкупил здание старой мануфактуры в портовом районе. Хотел снести, но руки не дошли. Там, под самой крышей, есть чердак. О нем забыли все, кроме крыс и призраков моих детских кошмаров. Но там... там лучший свет во всей Йокогаме.

Чуя лишь кивнул, слишком измотанный для вопросов.

***

Спустя всего месяц мастерская дышала вместе с ними. Это было огромное пространство с обнаженной кирпичной кладкой и скошенным потолком, в который были врезаны широкие окна. Через них по утрам врывался холодный, пронзительный свет залива, а по ночам заглядывали огни портовых кранов.

Здесь пахло всем сразу: терпентином, льняным маслом, дешевым табаком и той самой мазью для татуировок, которой Чуя продолжал мазать руку Дазая. Повсюду стояли холсты - теперь это были не академические наброски, а огромные, живые полотна, забрызганные краской прямо на полу.

Чуя стоял у окна, зажав в зубах тонкую кисть. Он был босиком, в старых штанах, покрытых пятнами акрила, и его кожа казалась золотистой в лучах заходящего солнца. Он работал над новой серией - «Осколки империи», - и каждый его мазок был как удар хлыстом.

- Опять хмуришься, - раздался голос Дазая из глубины комнаты.

Осаму полулежал на горе старых матрасов, которые они превратили в подобие дивана. Его левая рука, полностью покрытая черным драконом, теперь казалась неотъемлемой частью его тела. Он листал какой-то потрепанный арт-бук, но его взгляд был прикован к спине Чуи.

- Я пытаюсь поймать этот чертов отблеск воды, - бросил Чуя, не оборачиваясь. - А ты вместо того, чтобы помогать, только и делаешь, что лежишь и выглядишь как экспонат музея лени.

- Я вдохновляю тебя, это гораздо важнее, - Дазай поднялся, бесшумно подошел со спины и положил татуированную руку на плечо Чуи. - Посмотри. Здесь не хватает не света, а тени. Глубокой, почти черной тени, как та, что была в подвале университета.

Чуя замер, чувствуя холод пальцев Дазая на своей коже. Он медленно выдохнул, расслабляясь. В этом пространстве, где не было ни фамилий, ни ожиданий, ни Мори, им не нужно было бороться друг с другом.

- Мы всё еще нищие, Дазай, - тихо сказал Чуя, глядя на город за стеклом.

- Мы не нищие, - Дазай мягко развернул его к себе, заставляя встретиться взглядами. - У нас есть этот чердак, есть эти краски и есть то, чего у Мори никогда не будет - отсутствие страха всё потерять. Мы уже всё потеряли, Чуя. И посмотри, как нам это идет.

Он коснулся губами лба Чуи, и в этом жесте было больше покоя, чем во всех миллионах, которых они лишились. Мастерская погружалась в сумерки. На стенах оживали тени их работ - драконы, волны, разорванные цепи и сплетенные руки.

Здесь, под самой крышей старой Йокогамы, они создавали свою собственную империю. Империю, в которой единственной валютой была честность, а единственным законом - право рисовать свою жизнь так, как они её чувствуют.