Оттенки цвета (соукоку)

Аудитория художественной анатомии была заполнена запахом мела, графитной пыли и тяжелым духом старого дерева. Посреди зала на подиуме стояла гипсовая фигура Давида, но ни Дазай, ни Чуя на неё почти не смотрели. Для них обоих этот день тянулся бесконечно, а яркий свет, заливающий мольберты, казался слишком агрессивным после вчерашнего полумрака.

Дазай лениво вертел в пальцах угольный карандаш, его лист был девственно чист, если не считать пары карикатурных набросков в углу. Он сидел, подперев голову рукой, и через полуприкрытые веки наблюдал за Чуей.

Чуя же, напротив, сосредоточенно работал. Его брови были сведены к переносице, а рука с сангиной быстро двигалась по бумаге, вырисовывая переплетения мышц плечевого пояса. Он старался не смотреть в сторону Осаму, но кончики его ушей предательски горели. Чокер, надетый утром, плотно прилегал к шее, но Чуя чувствовал его присутствие так же отчетливо, как и взгляд Дазая.

— Ты неправильно строишь дельтовидную мышцу, Чуя, — вкрадчиво прошептал Дазай, наклоняясь к его плечу. — Она должна быть мягче. Помнишь, как она ощущается под пальцами?

Чуя едва не сломал карандаш. Он резко повернул голову, испепеляя Дазая взглядом.

— Заткнись и рисуй свой гипс, — прошипел он, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Или я вставлю этот карандаш тебе в ноздрю.

— Какая агрессия, — Дазай едва заметно улыбнулся и, воспользовавшись тем, что профессор отошел к другому ряду, накрыл своей ладонью руку Чуи, сжимающую карандаш.

Его пальцы были холодными, и это прикосновение мгновенно прошило Чую разрядом воспоминаний о ночном парке. Дазай мягко повел рукой Чуи по бумаге, исправляя линию.

— Вот так, — выдохнул он прямо в ухо рыжеволосому. — Анатомия — это не только кости и сухожилия. Это то, как тело откликается на чужое тепло. Тебе ли не знать.

Чуя замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Ему хотелось оттолкнуть эту наглую руку, но вместо этого он неосознанно подался навстречу, позволяя Дазаю направлять свои движения. На несколько секунд пространство вокруг мольберта превратилось в их личный кокон, где существовали только шероховатость бумаги, хруст угля и близость, от которой кружилась голова похлеще, чем от вчерашнего абсента.

— Дазай, Накахара! — раздался сухой голос профессора с другого конца аудитории. — Если вы закончили изучение структуры предплечья друг друга, может, вернетесь к модели?

Чуя резко выдернул руку, лихорадочно утыкаясь в свой рисунок. Дазай же лишь невозмутимо выпрямился, поправил рукав своей рубашки, скрывающей бинты, и одарил профессора своей самой невинной и очаровательной улыбкой.

— Простите, профессор. Мы просто обсуждали… нюансы пластической анатомии в динамике.

Чуя почувствовал, как Дазай под столом слегка задел его колено своим. Это было мимолетное, почти случайное касание, но в нем было столько общего прошлого и общего «вчера», что Чуя невольно улыбнулся в край своего воротника, продолжая вырисовывать идеальные линии, которые теперь навсегда ассоциировались у него с этим невыносимым человеком.

После душной аудитории прохладный уличный воздух показался спасением, но желудки обоих недвусмысленно напоминали о том, что вчерашний рацион состоял преимущественно из чистого спирта. Они забрели в небольшое сетевое кафе неподалеку от кампуса — место с ярким светом, который бил по глазам, и бодрящим запахом жареного бекона.

— Если я сейчас не съем что-нибудь жирное и горячее, я просто рассыплюсь на атомы прямо на этом линолеуме, — проворчал Чуя, плюхаясь на красный кожаный диванчик в самом дальнем углу.

Дазай сел напротив, выглядя на удивление элегантно для человека, который спал три часа и завтракал таблеткой аспирина.

— Я возьму самый большой бургер и картошку, — Дазай лениво пролистал меню. — И, пожалуй, молочный коктейль. Говорят, сахар помогает мозгу осознать весь масштаб совершенных ошибок.

— Твоему мозгу уже ничего не поможет, — Чуя заказал себе огромную порцию рамена и крепкий чай с лимоном.

Когда еду принесли, на несколько минут воцарилось благоговейное молчание. Чуя жадно втянул горячий бульон, чувствуя, как жизнь медленно возвращается в его тело. Дазай же, вопреки своим словам, ел неспешно, то и дело поглядывая на Чую поверх своего коктейля.

— Знаешь, Чуя, — Дазай подцепил пальцем картофелину, — в этом освещении твой чокер выглядит еще более… интригующе. Соседи по парте весь час гадали, откуда у тебя этот след. Я слышал версию про нападение дикого зверя.

Чуя едва не подавился лапшой. Он бросил быстрый взгляд по сторонам и, убедившись, что их никто не слушает, прошипел:

— Дикий зверь сидит прямо передо мной и ворует мою картошку. Ешь молча, пока я не вылил этот бульон тебе за шиворот.

Дазай тихо рассмеялся, и этот звук, мягкий и настоящий, заставил Чую невольно расслабиться. Похмелье уступало место приятной сытости. Под столом Дазай снова нашел его ногу, на этот раз просто прижавшись своей ступней к его, устанавливая негласную связь.

— Знаешь, что самое странное? — Чуя отставил пустую пиалу и посмотрел Дазаю прямо в глаза. — Несмотря на то, что у меня раскалывается голова, и мне придется как-то объяснять друзьям, почему я выгляжу как после драки… это был лучший вечер за последние полгода.

Дазай замер с соломинкой во рту. Его насмешливый взгляд потеплел, становясь глубоким и серьезным.

— Только за последние полгода? — он наклонился чуть ближе через стол. — Я разочарован. Я-то надеялся на титул «лучшей ночи в истории».

— Не наглей, — Чуя усмехнулся, чувствуя, как под столом Дазай настойчиво поглаживает его лодыжку. — Допивай свой коктейль, “лучшая ночь”. Нам еще завтрашний зачет как-то пережить.

Они вышли из кафе, щурясь от яркого дневного солнца, плечом к плечу. Город шумел вокруг них, студенты спешили по делам, но внутри у них обоих сохранялось это особенное, тихое послевкусие ночи, которое было гораздо важнее любых лекций и зачетов.

Университетская курилка располагалась в небольшом внутреннем дворике, зажатом между старыми корпусами, где вечно гулял сквозняк и пахло жженой листвой. Когда Дазай и Чуя, слегка разомлевшие после сытного обеда, толкнули тяжелую железную дверь, они сразу увидели знакомую парочку, оккупировавшую дальнюю скамью.

Федор, кутаясь в неизменный шарф, выглядел так, будто не спал последние несколько столетий. Рядом с ним, на самом краю перил, балансировал Николай, чей яркий клетчатый жилет и безумная улыбка резко контрастировали с серой обстановкой.

— О-хо-хо! Смотрите-ка, кто восстал из мертвых! — Гоголь чуть не свалился с перил, радостно замахав руками. — Дазай, душа моя, ты выглядишь так, будто тебя переехал трамвай, полный коньяка!

Чуя выругался сквозь зубы и полез за сигаретами. Его пальцы всё еще немного подрагивали, а чокер на шее вдруг показался слишком тесным под пристальным взглядом Федора.

— Здравствуй, Осаму. Чуя, — голос Достоевского был тихим, как шелест страниц. Он медленно перевел взгляд с помятого воротника Чуи на довольное лицо Дазая. — Судя по вашему виду, вчерашний вечер прошел… продуктивно.

— Федор, ты как всегда проницателен, — Дазай небрежно прислонился к стене, прикуривая от зажигалки, которую ему протянул Чуя. — Мы просто изучали предел человеческой выносливости в условиях повышенной концентрации этанола.

— И как успехи? — Гоголь спрыгнул на землю и в мгновение ока оказался рядом с Чуей, бесцеремонно рассматривая его шею. — Ух ты-ы! Чуя, это что, след от укуса? Или тебя пытался задушить какой-то очень страстный вампир-недоучка?

— Уйди с глаз, — рыкнул Чуя, выдыхая густое облако дыма прямо в лицо Гоголю. — Просто… несчастный случай на танцполе.

— О, я верю, — Федор тонко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли веры. Он поправил шапку, внимательно изучая Дазая. — Странно видеть тебя таким… живым, Осаму. Обычно ты выглядишь более скучающим после своих эскапад.

Дазай выпустил кольцо дыма, глядя на то, как оно тает в холодном воздухе дворика. Он чувствовал локтем тепло руки Чуи и знал, что скрывать что-либо от Достоевского бесполезно, но ему было всё равно.

— Просто вчера я нашел отличного партнера для спора, — Дазай бросил быстрый, мимолетный взгляд на Чую. — Знаешь, Федор, иногда полезно спускаться со своей колокольни в грязные бары. Там случаются удивительные вещи.

— Трагедия и комедия в одном флаконе! — закричал Гоголь, крутясь вокруг них. — Любовь, виски и похмелье!

Чуя лишь закатил глаза, докуривая сигарету. Несмотря на язвительность Достоевского и безумие Гоголя, здесь, в этом прокуренном углу, вчерашняя ночь окончательно утвердилась как реальность.

— Пойдем, Чуя, — Дазай щелчком отправил окурок в урну. — У нас еще зачет, а Николай, кажется, сейчас начнет показывать фокусы с исчезновением здравого смысла.

Когда они выходили из курилки, Чуя почувствовал на своей пояснице ладонь Дазая — всего на секунду, властный и теплый жест. За их спинами раздался тихий смех Гоголя и вкрадчивый голос Достоевского, но им уже не было до этого дела.

Аудитория для зачетов напоминала стерильную камеру пыток. Слишком яркий белый свет, скрип паркетов и монотонный голос профессора Фукудзавы, который сегодня выглядел подозрительно бодрым. Зачёт так же был совмещён для трёх курсов, поэтому Дазай и Чуя сидели за соседними мольбертами в самом конце зала. Перед ними стояла задача: за два часа выполнить академический набросок натурщика, передав пластику и динамику мышц.

Чуя чувствовал, как остатки адреналина борются с навалившейся усталостью. Руки слушались через раз, а линия плеча натурщика никак не хотела ложиться правильно.

— Накахара-кун, вы сегодня излишне экспрессивны, — Фукудзава неслышно возник за его спиной, заставив Чую вздрогнуть. — Штрих дерганый. У вас дрожат руки?

— Кофе перепил, — буркнул Чуя, не оборачиваясь и изо всех сил впиваясь пальцами в карандаш.

Профессор перевел взгляд на соседний мольберт, где Дазай с отсутствующим видом выводил линии, которые выглядели пугающе идеально.

— А вы, Осаму-кун... — Фукудзава прищурился, глядя на шею Дазая, где из-под бинтов чуть выглядывал край темного пятна. — Вижу, вы провели ночь за очень интенсивным изучением... натуры. Надеюсь, результат на бумаге будет стоить ваших усилий.

Когда профессор отошел, Дазай лениво повернул голову к Чуе. Его взгляд был затуманенным, но в нем все еще плясали искорки вчерашнего торжества.

— Слышал? Тебе нужно больше практики с натурой, Чуя, — прошептал Дазай. — Хочешь, после зачета я побуду твоей моделью? Обещаю не двигаться.

— Я тебя прибью прямо здесь, — одними губами ответил Чуя, чувствуя, как лицо снова заливает жар.

Чтобы хоть как-то сосредоточиться, Чуя начал смотреть на натурщика, но перед глазами то и дело всплывали кадры из бара: Дазай, опрокидывающий шот, Дазай, прижимающий его к стене, Дазай в рассветных лучах. В какой-то момент Чуя поймал себя на том, что рисует не скучного натурщика, а изгиб челюсти и линию губ человека, сидящего справа от него.

Он вовремя спохватился и яростно стер лишнее, размазывая графит по бумаге. Дазай, заметив это, тихо фыркнул, скрывая смешок в кулаке.

Зачет тянулся вечность. Когда прозвенел звонок, Чуя чувствовал себя выжатым лимоном. Они сдали листы — набросок Чуи был выполнен с яростным нажимом, а работа Дазая казалась легкой и почти эфемерной. Преподаватель принял их работы с загадочной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего, но обоим было уже плевать.

Выйдя из аудитории, они синхронно выдохнули.

— Сдал, — выдохнул Чуя, прислонившись лбом к холодной стене коридора.

— Мы сдали, — поправил его Дазай, вставая рядом и незаметно для окружающих касаясь мизинцем его руки. — А теперь, если ты не против, я намерен проспать следующие четырнадцать часов. Желательно — не в одиночестве.

Чуя посмотрел на него, и вся его напускная злость окончательно растаяла.

— Идем уже, — он первым направился к выходу, но на этот раз не стал вырывать свою руку, когда Дазай переплел их пальцы в тени широкого коридора.

***

Что-то не так. Когда они толкнули массивные двери главного входа, зимний воздух, перемешанный с ароматом мокрого асфальта, хлестнул их по лицам. Ступеньки университета были забиты студентами: кто-то дописывал конспекты, кто-то спорил о зачете, но по мере того, как Дазай и Чуя спускались вниз, гул голосов начал странно менять тональность.

Шепот пополз за ними следом, словно шлейф от брошенной в воду петарды.

— ...смотри, они реально вместе вышли…

— ...да ладно, Накахара в том же чокере, что и утром, а у Дазая под воротником точно засос…

— ...спорим на стипендию, они всю ночь провели в «Люпине», а потом у кого-то из них...

Чуя почувствовал, как по затылку пробежал холодок, а челюсти непроизвольно сжались. Он привык к вниманию, но сейчас это было не восхищение его талантом, а липкое, жадное любопытство. Он инстинктивно прибавил шагу, пытаясь спрятать подбородок в высокий воротник куртки, но Дазай, шедший рядом, даже не подумал ускориться. Напротив, он двигался с какой-то вызывающей вальяжностью.

— Слышишь, Чуя? — Дазай чуть склонил голову набок, и его голос прозвучал достаточно громко, чтобы пара девчонок с первого курса, стоявших рядом, испуганно замолкли. — Кажется, наш рейтинг популярности сегодня пробил потолок.

— Заткнись, Осаму, — процедил Чуя, не глядя по сторонам. — Просто иди быстрее.

— Зачем? — Дазай внезапно остановился прямо посреди площади, заставляя Чую тоже затормозить.

Вокруг них словно образовалась мертвая зона. Голоса притихли, десятки пар глаз уставились на эту сцену. Дазай медленно, с наслаждением, потянулся и вдруг, совершенно не заботясь о приличиях, положил руку Чуе на плечо, притягивая его к себе.

— Тебе не кажется, что им не хватает подтверждения для их теорий? — Дазай широко улыбнулся, глядя прямо в толпу шепчущихся. — Мы же художники, Чуя. Мы должны давать публике то, что она хочет.

— Ты совсем идиот? — Чуя вспыхнул, но, встретившись с горящим, азартным взглядом Дазая, вдруг почувствовал, как внутри вскипает встречная волна бесшабашности. Плевать. Плевать на Мори, на зачеты и на этих сплетников.

Он сам сократил расстояние, резко дернув Дазая за край его плаща вниз. Послышался коллективный вздох толпы — кто-то даже выронил телефон.

— Пусть смотрят, — шепнул Чуя прямо в губы Дазаю, прежде чем поцеловать его.

Это был короткий, дерзкий поцелуй на глазах у всего университета. В нем было всё: и вкус утреннего кофе, и отголоски вчерашнего виски, и вызов всему миру. Когда они отстранились, шепот затих окончательно, сменившись звенящей, шокированной тишиной.

Дазай довольно сощурился, поправил сумку на плече и, не дожидаясь реакции окружающих, потянул Чую за собой к воротам.

— Ну вот, — бросил он через плечо. — Теперь у них будет тема для разговоров как минимум до конца семестра.

Чуя шел рядом, чувствуя, как лицо всё еще горит, но тяжесть в груди сменилась невероятной легкостью. Он больше не прятал шею. Он шел в ногу с Дазаем, и их общие тени на асфальте теперь казались единственной правдой во всём этом суетливом городе.

***

Телефон в кармане Чуи завибрировал именно в тот момент, когда они вышли за ворота университета. На экране высветилось лаконичное «Отец», и у Накахары внутри всё похолодело. Мори редко звонил посреди дня — обычно он предпочитал вызывать сына в свой кабинет для «бесед о будущем», которые больше напоминали допрос.

Чуя замер, глядя на экран. Дазай, заметив перемену в лице напарника, остановился рядом. Его взгляд мгновенно стал серьезным, хотя губы всё еще хранили след недавней ухмылки.

— Да? — Чуя поднес трубку к уху, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Чуя, — голос Мори в трубке был пугающе спокойным, лишенным всяких эмоций. Это был его «деловой» тон, который обычно предшествовал буре. — Я только что получил очень интересное письмо. В нем была фотография, сделанная буквально две минуты назад у главного входа в твой университет.

Чуя почувствовал, как воздух в легких стал колючим.

— На фото ты и Дазай находитесь в... крайне компрометирующей позиции, — продолжал Мори, и Чуя почти слышал, как тот поправляет свои медицинские перчатки на другом конце провода. — Ты понимаешь, что наша семья — это не просто фамилия в списке налогоплательщиков? Ты понимаешь, что желтая пресса завтра выставит этот снимок на главную страницу с заголовком о крахе репутации?

— Отец, я... — начал было Чуя, но Мори прервал его холодным, режущим жестом голоса.

— Ты — не просто студент, Чуя. Ты — наследник. А наследники не целуются с сомнительными типами на глазах у всей академии. Твой дед строил эту империю не для того, чтобы ты превратил ее в сюжет для бульварного романа.

Дазай, стоявший вплотную, слышал каждое слово. Он осторожно коснулся руки Чуи, сжатой в кулак, и его прикосновение было неожиданно твердым, заземляющим.

— Жду тебя дома через час. Осаму можешь не брать. И, Чуя... — голос Мори стал на тон тише, что было гораздо страшнее крика. — Если ты думаешь, что это «любовь», начни учиться отделять свои гормоны от обязанностей. До вечера.

В трубке раздались короткие гудки. Чуя опустил руку с телефоном, глядя в пустоту перед собой. Вокруг них продолжали шептаться студенты, но теперь этот шум казался отдаленным гулом океана.

— Скандал будет громким, да? — тихо спросил Дазай.

— Огромным, — выдохнул Чуя, наконец посмотрев на Осаму. — Отец не прощает ошибок, которые бьют по акциям компании. Он сотрет меня в порошок.

Дазай сделал шаг вперед, перекрывая Чую собой от любопытных взглядов. В его глазах больше не было пьяного веселья или ленивого равнодушия — там была холодная, расчетливая решимость.

— Пускай стирает, — произнес Дазай, и в его голосе прорезались нотки той самой опасной силы, которую он обычно скрывал. — Я рядом с тобой и не дам ничему в мире нас разлучить. Я тебе обещал.

Чуя посмотрел на него и вдруг усмехнулся — горько, но с вызовом. Он поправил свой чокер, который теперь казался ему не символом ночного безумия, а знаком принадлежности к чему-то более важному.

— Час, — сказал Чуя. — У меня есть час, чтобы придумать, как не дать отцу разрушить твою жизнь вместе с моей. Идем. Если уж лететь в бездну, то с высоко поднятой головой.

***

Кабинет Мори был полностью пропитан стерильной прохладой и запахом антисептика, который преследовал его с самого детства. Высокие панорамные окна выходили на деловой центр города, но жалюзи были опущены, отсекая дневной свет и превращая комнату в герметичный бункер.

Мори сидел за массивным столом из темного дуба, сложив руки в замок перед подбородком. Перед ним лежал планшет, на экране которого светилось то самое фото: зернистое, яркое, на котором Чуя, закинув голову, отвечал на поцелуй Дазая.

— Садись, Чуя, — не поднимая взгляда, произнес Мори. Его голос был ровным, как линия на кардиографе.

Чуя сел в кожаное кресло напротив. Он не стал снимать куртку, словно она была его последней броней. Спина была напряжена до предела, но подбородок нахально вздернут.

— Ты знаешь, сколько стоит одна минута молчания главного редактора «Йокогама Таймс»? — Мори наконец поднял глаза. В них не было гнева — только холодный аналитический расчет. — Сумма с пятью нулями. И это только за то, чтобы фото не ушло в тираж сегодня. Но слухи... слухи уже поползли по социальным сетям.

— Мне плевать на акции, отец, — отрезал Чуя. — Я не совершил преступления.

— Ты совершил нечто худшее — ты проявил неосторожность, — Мори медленно встал и подошел к окну. — Наша семья строит репутацию на безупречности. Мы — пример для подражания, элита. А ты выставляешь себя напоказ как влюбленный мальчишка из дешевой дорамы. И с кем? С Осаму — исполнителем Порта?

— Осаму здесь ни при чем. Это было мое решение, — Чуя сжал подлокотники кресла так, что кожа заскрипела.

Мори резко обернулся. В его взгляде на мгновение вспыхнула сталь.

— Твое решение? Твое решение — позорить фамилию? Твое решение — подставлять под удар наши контракты? — он подошел вплотную к столу, нависая над сыном. — Завтра ты улетаешь в наш филиал в Лондоне. На два года. Пока всё не утихнет. С Дазаем любая связь будет прервана.

— Нет, — Чуя встал, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Я не твоя пешка, которую можно передвинуть на другой край доски, когда тебе неудобно. Я остаюсь здесь.

— Ты останешься здесь только в том случае, если я позволю тебе сохранить хоть цент из твоего наследства, — Мори сузил глаза. — Ты лишишься всего. Квартиры, байка, счетов. Ты станешь никем. И поверь, Дазай потеряет к тебе интерес через неделю, как только ты перестанешь быть «мятежным наследником Накахара».

Чуя почувствовал, как внутри всё закипает — не только от обиды, но и от осознания того, насколько Мори недооценивает то, что произошло между ними в ту ночь.

— Знаешь, что, отец? — Чуя сделал шаг назад, к двери. — Забирай свои деньги. Забирай свои счета. Если это — цена за то, чтобы не прятаться в Лондоне по твоему приказу, я ее плачу.

Он рванул воротник рубашки, выставляя напоказ чокер и багровые следы под ним, которые так взбесили Мори.

— Ты можешь купить молчание газет, но ты не можешь купить меня.

Чуя вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в стеллажах. В коридоре он на секунду прислонился к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он только что потерял всё, что составляло его жизнь последние семнадцать лет, но впервые за этот бесконечный день ему стало по-настоящему легко дышать.

Дазай ждал его у самого подножия клиники. Он стоял прямо напротив главного входа, прислонившись к мраморной колонне и засунув руки в карманы плаща. Его фигура, тонкая и неестественно спокойная на, казалась вызовом всему этому стерильному миру.

Когда Чуя вылетел из вращающихся дверей — растрепанный, с пылающими щеками и бешеным взглядом — Дазай сразу всё понял. Ему не нужно было слышать криков Мори, чтобы прочитать финал этой драки по тому, как Чуя сжимал кулаки.

— О, судя по твоему лицу, ты только что объявил войну мировому капитализму, — негромко произнес Дазай, делая шаг ему навстречу.

Чуя остановился как вкопанный, тяжело дыша. Он посмотрел на Дазая, потом на сверкающую башню за своей спиной, которая еще десять минут назад принадлежала ему по праву рождения.

— У меня больше нет квартиры, Дазай. И байка нет. И счетов. И, кажется, отца тоже больше нет, — Чуя горько усмехнулся, глядя на свои пустые ладони. — Я официально стал тем самым «никем», о котором он предупреждал.

Дазай подошел вплотную. Он не стал утешать его или говорить, что всё наладится. Вместо этого он протянул руку и медленно, с почти пугающей нежностью, поправил воротник куртки Чуи, скрывая багровый след на его шее от случайных прохожих.

— Добро пожаловать в клуб, Чуя, — его голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Теперь мы оба — нищие студенты с ужасной репутацией и очень сомнительным будущим.

Чуя смотрел на него несколько секунд, а потом внезапно расхохотался. Это был нервный, резкий смех, который постепенно перешел в искреннее, бесшабашное веселье. Он схватил Дазая за лацканы плаща и притянул к себе.

— Ты идиот, Дазай. Мы оба полные идиоты. И что теперь? Нам даже не на что купить выпивку, чтобы отпраздновать наш крах.

— О, об этом не беспокойся, на одну ночь в дешевом мотеле и пару бутылок самого паршивого виски нам точно хватит. А завтра… завтра мы что-нибудь придумаем. У нас есть талант, уголь для рисования и целая куча людей, которые нас ненавидят. Это ли не идеальный старт?

Чуя крепко зажмурился на мгновение, прислонившись лбом к плечу Дазая. Весь страх перед будущим куда-то испарился, вытесненный этим странным, неправильным чувством локтя.

— Идем, — Чуя открыл глаза и первым зашагал прочь от сверкающей башни Мори. — Но виски выбираю я. Твой вкус в спиртном так же ужасен, как и твои шутки.

Дазай пошел следом, переплетая свои пальцы с пальцами Чуи прямо на виду у работников клиники. Им больше не нужно было прятаться. Скандал уже случился, мосты сожжены, и впереди у них была целая жизнь, которую они теперь собирались нарисовать сами — без линеек, рамок и чужих приказов.

Мотель назывался «Синий кит», и его вывеска мигала так лихорадочно, будто у неё тоже было похмелье. Номер пах дешевым освежителем воздуха «Хвойный лес» и старой пылью, но для компании, которая только что сожгла все мосты, это место казалось штабом революции.

Чуя сидел на продавленной кровати, обложившись коробками с дешевой лапшой из круглосуточного магазина. На колченогом столе выстроилась батарея из пластиковых стаканчиков и той самой бутылки виски, на которую ушли их последние честно отложенные деньги.

Когда в дверь постучали — трижды ритмично и один раз с размаху, — Чуя, сидевший на обшарпанном подоконнике с бутылкой дешевого виски, лишь вздохнул.

— Входите, пока охрана не вызвала экзорцистов.

Дверь распахнулась, и в узкий номер буквально влетел Гоголь, обвешанный бумажными пакетами из фастфуда, из которых предательски капал жир. За ним, словно тень, бесшумно скользнул Достоевский, критически оглядывая пятна на ковролине.

— Торжество падших ангелов! — провозгласил Николай, запрыгивая на одну из кроватей и рассыпая вокруг себя бургеры, как конфетти. — Я слышал, акции «Mori Corp» сегодня упали на три процента только из-за того, что Накахара-кун хлопнул дверью! Это ли не фокус века?!

Гоголь, невесть как раздобывший где-то гирлянду на батарейках, уже развесил её на облупившейся раме зеркала. Он носился по комнате, размахивая куском пиццы, как флагом.

— Господа присяжные заседатели! — провозгласил Николай, запрыгивая на единственный целый стул. — Сегодня мы празднуем величайшее событие века! Падение двух титанов! Крах империи! Дазай, Чуя, вы теперь официально свободны от гнета золотых цепей. Это ли не фокус высшего пилотажа?

Федор молча опустился на колченогий стул в углу, доставая из кармана бутылку красного вина, которое выглядело подозрительно дорогим на фоне интерьера мотеля.

— Осаму, ты всегда умел превращать трагедию в фарс, — тихо произнес Достоевский, откупоривая бутылку. — Но остаться без гроша ради эффектного жеста… Это даже для тебя слишком романтично.

— О, Федор, ты просто завидуешь, — Дазай, растянувшийся на второй кровати с закинутыми за голову руками, лениво улыбнулся. — У тебя-то нет возможности устроить такой грандиозный скандал, ты слишком занят своими шахматами. А мы с Чуей решили сменить жанр. Теперь мы в стиле нуар.

— Мы в стиле «полная задница», — подал голос Чуя, делая внушительный глоток виски и передавая бутылку Дазаю. — Но, черт возьми, это лучше, чем сидеть в кабинете Мори и слушать лекции о репутации.

Достоевский сидел в углу на подоконнике и медленно цедил виски из бумажного стаканчика, наблюдая за хаосом с видом разочарованного бога.

— Твое понятие свободы, Коля, как всегда граничит с бездомностью, — тихо заметил Федор, переводя взгляд на Дазая. — Но я признаю, Осаму: выйти из клиники с таким грохотом — это было эффектно. Ты ведь понимаешь, что завтра ваши лица будут во всех пабликах города?

— В этом и смысл, Федор-кун, — Дазай, вальяжно раскинувшийся на полу на груде плащей, подбросил в воздух кубик льда. — Если уж играть, то по-крупному. К тому же, у Чуи на лице такая гамма эмоций, что любой художник-экспрессионист продал бы душу за один набросок.

— Заткнись, — беззлобно отозвался Чуя, пихая Дазая ногой в бок. Он уже успел скинуть ботинки и теперь выглядел на удивление домашним в этой обшарпанной обстановке. — Мы остались без гроша, Достоевский. Нам завтра буквально не на что будет купить холсты.

— О-о! Проблема! — Гоголь вытащил из-за пазухи колоду карт. — А давайте сыграем на... на то, кто завтра идет воровать краски из университетской кладовки!

Ночь превратилась в странный, лихорадочный праздник. Гоголь показывал карточные фокусы, используя вместо стола спину Дазая, и громко рассуждал о том, что истинная свобода начинается там, где кончаются деньги на аренду. Достоевский изредка вставлял едкие замечания о тщетности бытия, но при этом исправно подливал всем вина.

В какой-то момент Гоголь вытащил откуда-то портативную колонку, и по обшарпанным стенам мотеля ударил резкий рок. Николай схватил Чую за руку, пытаясь вовлечь его в подобие дикого танца между кроватью и тумбочкой.

— Танцуй, Накахара! Завтра нас отчислят, или мы станем легендами, но сегодня мы живы! — вопил Гоголь, едва не сбивая лампу.

Чуя, уже изрядно захмелевший, внезапно рассмеялся и начал подпевать, от души пиная подушку, которая разлетелась перьями по всей комнате. Дазай наблюдал за ними, прищурившись, и в его взгляде, обычно холодном, сейчас горело что-то живое и опасное.

К середине ночи, когда Гоголь наконец выдохся и уснул прямо на полу, укрывшись плащом Федора, а сам Достоевский ушел «дышать свежим воздухом» (или планировать захват мира на парковке), в комнате воцарилась относительная тишина.

Парни сидели плечом к плечу на полу, прислонившись к кровати. Вокруг царил хаос: обертки от бургеров, пустые бутылки и перья из подушки.

— Знаешь, — Чуя повернул голову к Дазаю, его взгляд был затуманенным, но честным. — Если бы мне вчера сказали, что я буду сидеть в этой дыре с тобой и этими психами, я бы сам сдался в дурку.

— Но ты здесь, — Дазай накрыл его ладонь своей. — И ты никогда не выглядел более настоящим, Чуя.

Он потянулся к шее Чуи, пальцами нащупывая край чокера.
— Твой отец думал, что заберет у тебя всё. Но он не учел, что всё, что тебе нужно, ты унес с собой.

— Ну, похоже, что мне придется вложить в тату все свои силы. А тебе — не помереть на должности исполнителя мафии. Однако нам придется завязать пояса на некоторое время, пока я адекватно не раскручу татуировки.

— Чуя, моей получки исполнителя хватит для того, чтобы обеспечить и тебя, и меня, и даже этих двоих, — Дазай улыбается и показывает рукой на заснувшего Николая и Федора.

Дазай целует Чую — медленно, со вкусом дешевого виски и абсолютной, ничем не ограниченной свободы. В этом тесном номере мотеля, под шелест машин за окном и сопение спящего Гоголя, они наконец-то были дома. Им больше не принадлежал город, им не принадлежали счета в банках, но этой ночью им принадлежала вся вселенная, сжатая до размеров этой комнаты.

— Я не позволю тебе купаться в крови, Дазай, — отрезает Чуя в попытке отдышаться после поцелуя. — Это не пойдет тебе на пользу. Я… я боюсь за тебя, Осаму.

Дазай самоуничтожающе смеётся:
— Все в порядке, Чуя. Мне даже нравится эта работа. Думаю, пока ты рядом со мной, мне ничего не грозит.

— Да иди ты, придурок. Грозит и ещё как, ты думаешь, я не знаю? — Чуя чуть повышает голос, но, заметив это, снова становится тише. — Мне страшно тебя потерять. Поэтому давай накопим денег и ты уйдешь из Порта?

— Чуя… — Дазай устало трёт переносицу и делает глоток спиртного. — Пойми, Порт так просто меня не отпустит. Разве что…

— Инсценируем твою смерть?

Дазай смеётся от того, насколько это предложение прозвучало бредово и искренне из уст Накахары.

— Давай мы разберемся с этим позже, Чу. Сейчас просто не думай об этом.

— Хорошо, но позже обязательно разберемся.

Они заснули прямо так — в одежде, на скрипучем матрасе, под мигание дешевых огней. Это была их первая ночь в новой реальности, где не было фамильных обязательств, но был кто-то, ради кого стоило проснуться на следующее утро в этом дешевом мотеле.

***

Утро новой жизни началось с нещадного дребезжания старого холодильника в углу номера и резкого луча света, пробивающегося сквозь дыру в дешевых шторах.

Чуя проснулся первым. Он обнаружил себя спящим на полу, укрытым сразу двумя плащами — своим и Дазая. Голова гудела, напоминая о вчерашнем коктейле из виски, вина и фастфуда, но внутри было странно пусто и спокойно. Рядом, свернувшись калачиком и обнимая пустую коробку из-под наггетсов, безмятежно сопел Гоголь. Достоевского в комнате не было — на столе осталась лишь пустая бутылка из-под вина и записка: “Свобода — это бремя, которое не каждому по плечу. Кофе на заправке напротив сносный. Ф.”

Чуя с трудом поднялся, разминая затекшую шею. Дазай спал на кровати, свесив одну руку до самого пола. В утреннем свете он выглядел почти беззащитным, если не считать синяка на скуле и всё того же засоса, который теперь стал темно-фиолетовым.

— Эй, вставай, “король нищих”, — Чуя пнул ножку кровати. — Пора встречать реальность.

Дазай открыл глаза и пару секунд просто смотрел в потолок, на котором виднелось пятно от чьего-то старого шампанского. Затем на его губах появилась медленная, ленивая улыбка.

— Знаешь, Чуя, — прохрипел он, садясь и запуская пальцы в спутанные волосы. — Это и есть та самая абсолютная свобода, о которой писал Федор-кун?

— Это называется «быть бомжом», Дазай, — Чуя подошел к зеркалу над треснутой раковиной.

Он посмотрел на свое отражение: растрепанный, в мятой рубашке, с тем самым чокером, который теперь казался ему боевым трофеем. Он был студентом-художником с сомнительным будущим и пустыми карманами. Но, глядя на Дазая, который уже пытался распутать узлы на своих бинтах, Чуя почувствовал прилив необъяснимой, дикой бодрости.

Они собрали свои немногочисленные вещи. Гоголя пришлось будить обливанием холодной водой, на что тот отреагировал радостным визгом и предложением устроить завтрак из остатков картошки фри.

Выйдя на парковку мотеля, они зажмурились от яркого зимнего солнца. Холодный воздух мгновенно выгнал остатки сна.

— Ну и куда теперь? — спросил Чуя, засовывая руки в карманы. — В университет? Мори наверняка уже приказал заблокировать наши пропуска.

— О, я уверен, нас ждет увлекательное шоу на входе, — Дазай потянулся, хрустнув суставами. — Но прежде чем мы пойдем сражаться с системой, давай воспользуемся советом Достоевского. Кофе на заправке — это наш первый шаг в новую жизнь.

Они шли по обочине дороги, плечом к плечу, оставляя позади обшарпанный мотель и свою прошлую жизнь. У них не было плана, не было денег и не было поддержки влиятельных семей. Зато у них был уголь в сумках, несколько мятых купюр в кармане и пальцы, переплетенные так крепко, что ни один скандал в мире не смог бы их разъединить.

Это было первое утро их настоящей жизни. И оно было чертовски паршивым, холодным и абсолютно прекрасным.