Оттенки цвета (соукоку)

В полумраке бара «Lupin» время словно застыло, вязкое и золотистое, как недопитый виски в стакане Дазая. Здесь не было места шуму улиц или тяжести прожитых лет — только тихий джаз, запах дорогого табака и хриплое дыхание Чуи совсем рядом.

Дазай лениво вращал лед в бокале, наблюдая, как блики света играют на тонких пальцах его спутника. Осаму выглядел пугающе спокойным, хотя лихорадочный блеск в его глазах выдавал количество выпитого. Чуя же, напротив, уже давно перестал притворяться трезвым. Его шляпа сиротливо лежала на соседнем стуле, рыжие вихри волос растрепались, а воротник рубашки был безжалостно расстегнут.

— Ты невыносим, — пробормотал Чуя, уткнувшись лбом в плечо Дазая. Голос его звучал глухо и чуть надтреснуто. — Твоя рожа... бесит меня даже когда я в стельку.

— Какая самоотверженность, Чуя, — усмехнулся Дазай, отставляя стакан. — Тратить последние силы на оскорбления в мой адрес. Я тронут.

Он повернул голову, и теперь их разделяли считанные сантиметры. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался. Чуя резко поднял взгляд — мутный, горячечный, полный какого-то отчаянного упрямства. Он схватил Дазая за ворот плаща, дергая на себя с такой силой, что тот едва не слетел с высокого табурета.

Поцелуй был хаотичным и горьким на вкус. В нем смешались выдержанный коньяк, жгучая насмешка и годы общего прошлого. Чуя кусался, настойчиво и неумело, словно пытался через этот жест выплеснуть всё то, что не решался сказать словами. Дазай ответил не сразу, на мгновение замерев от неожиданности, но затем его ладонь накрыла затылок рыжеволосого, пальцы запутались в жестких прядях, прижимая ближе.

Это не было похоже на красивую сцену из романа. Они сталкивались зубами, сбивали дыхание, а пальцы Чуи судорожно сжимали ткань чужой одежды, ища опору в этом плывущем мире. Дазай чувствовал жар, исходящий от кожи напарника, и на секунду ему показалось, что это единственный момент в жизни, когда он действительно чувствует себя живым.

Когда они наконец отстранились друг от друга, Чуя тяжело дышал, не разжимая пальцев. Его губы припухли и покраснели, а во взгляде на миг промелькнуло что-то пугающе трезвое и беззащитное.

— Терпеть тебя не могу, — повторил он, но на этот раз шепотом, почти в самые губы.

— Знаю, — отозвался Дазай, и в его голосе впервые за вечер не было ни капли сарказма. — Налей себе еще, Чуя. Ночь только начинается.

Лед в стакане Дазая окончательно растаял, превратив остатки напитка в едва золотистую воду, но Чуе этого было мало. Он смотрел на полупустую бутылку коньяка так, словно в ней скрывались все ответы на его немые вопросы. Взгляд его, затуманенный и тяжелый, остановился на губах Осаму.

— Ты слишком много болтаешь, — хрипло выдохнул Чуя, пододвигая к себе свой бокал.

Он сделал глоток, но не стал глотать обжигающую жидкость. Вместо этого он снова вцепился в воротник плаща Дазая, притягивая его к себе так резко, что послышался тихий треск ткани. Дазай лишь приподнял бровь, позволяя этому случиться, в его глазах вспыхнул опасный, предвкушающий интерес.

Когда их губы встретились в этот раз, это не было борьбой. Чуя мягко, но настойчиво приоткрыл рот Дазая своим, и в то же мгновение на язык Осаму хлынула обжигающая волна терпкого алкоголя. Жар коньяка перемешался с теплом чужого дыхания. Это было странное, интимное ощущение — чувствовать, как чужой глоток становится твоим, как алкоголь, согретый теплом тела Чуи, обжигает горло.

Дазай не отстранился. Напротив, он перехватил инициативу, одной рукой обхватив шею Чуи, а другой прижимая его за поясницу к барной стойке. Он жадно ловил каждую каплю, словно этот напиток был единственным лекарством от его вечной скуки. Когда жидкость была проглочена, поцелуй стал глубже, влажнее и откровеннее. Теперь они делили не только выпивку, но и один вдох на двоих.

Чуя издал низкий, едва слышный горловой звук, когда язык Дазая коснулся его собственного, слизывая остатки горечи. Голова кружилась уже не от выпитого, а от близости, от запаха Дазая, который в этом полумраке казался единственным осязаемым ориентиром.

Они разошлись лишь тогда, когда легкие начало жечь от нехватки воздуха. Между ними протянулась тонкая нить слюны, блеснувшая в свете тусклых ламп бара. Чуя откинулся назад, тяжело дыша, его щеки пылали лихорадочным румянцем.

— Ну и как... — выдохнул он, утирая рот тыльной стороной ладони. — Вкусно?

Дазай медленно облизал губы, не сводя с него темного, непроницаемого взгляда.

— Намного лучше, чем из стакана, — ответил он с ленивой, хищной улыбкой. — Пожалуй, это лучший способ переводить продукт, который я когда-либо пробовал.

Градус напряжения в воздухе стал почти невыносимым, вытесняя остатки кислорода. Дазай, чьё лицо обычно напоминало маску изысканного безразличия, сейчас подался вперед, вторгаясь в личное пространство Чуи так бесцеремонно, что тот почувствовал спиной холодную кромку барной стойки.

— Ты ведь всегда был плохим актером, Чуя, — вкрадчиво произнес Дазай, и его голос, лишенный привычных шутливых интонаций, прозвучал пугающе низко.

Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, провел по шее Чуи, задерживаясь там, где бешено билась жилка. В этом жесте не было нежности — только ледяной расчет и странное, болезненное собственничество. Чуя вздрогнул, его зрачки расширились, поглощая лазурь радужки.

— Что ты… несешь? — огрызнулся Чуя, пытаясь вернуть себе самообладание, но его голос предательски дрогнул.

— Ты пришел сюда не пить, — Дазай резко сократил дистанцию, придавливая Чую своим телом к стойке. Его ладонь переместилась на затылок рыжеволосого, с силой сжав волосы, заставляя Чую закинуть голову и смотреть прямо ему в глаза. — Ты пришел за этим. За тем, чтобы я наконец перестал притворяться, что мне всё равно.

Острый момент наступил мгновенно: Чуя, вместо того чтобы оттолкнуть его, резко перехватил Дазая за горло. Не для того, чтобы задушить, а чтобы удержать на месте. Его ногти слегка впились в кожу Осаму.

— Ты думаешь, ты один здесь курируешь этот цирк? — прошипел Чуя, и в его взгляде вспыхнула чистая, неразбавленная ярость, смешанная с отчаянием. — Думаешь, я не вижу, как у тебя дрожат руки, когда ты подносишь стакан к губам? Ты боишься, Дазай. Боишься, что если остановишься хоть на секунду, то поймешь, насколько ты пустой.

Дазай замер. На мгновение его маска дала трещину, и в глубине глаз промелькнуло нечто острое, как лезвие бритвы — настоящая, неприкрытая боль. Он наклонился еще ближе, так что их носы соприкоснулись.

— Тогда заполни эту пустоту, — выдохнул он прямо в губы Чуи. — Если ты такой смелый, Чуя… сделай так, чтобы я завтра ничего не вспомнил, кроме того, как ты кусал меня за губы.

Чуя ответил действием. Он рванул Дазая на себя, сталкиваясь с ним в новом поцелуе — на этот раз жестоком, отчаянном, лишенном всякой эстетики. Схватка, в которой не было победителей, только двое пьяных, изломанных людей, пытающихся в темноте бара найти хоть какой-то смысл друг в друге.

Музыка в баре сменилась: тягучий джаз уступил место низким, вибрирующим ритмам, которые, казалось, били прямо в ребра. Воздух на танцполе был тяжелым от тепла тел и дешевого парфюма, но Дазаю внезапно захотелось вытащить Чую из их уютного, прокуренного угла в этот хаос.

— Идем, Чуя, — Дазай не просил, он просто потянул его за руку, сплетая свои пальцы с его. — Покажи мне, что ты еще не окончательно превратился в статую из коньяка и злости.

— Ты с ума сошел? Я не танцую, — огрызнулся Чуя, но ноги, предательски непослушные после выпитого, сами последовали за высокой фигурой напарника.

Они ввалились в гущу танцующих, где свет стробоскопов дробил реальность на острые осколки. Здесь, в толпе, никто не обращал на них внимания, и это дарило странное чувство свободы. Дазай резко развернулся, притягивая Чую к себе. В этом ритме не было места изяществу — только инстинкты.

Дазай положил руки на талию Чуи, удерживая его крепко, почти грубо, чтобы тот не потерял равновесие. Чуя, вопреки своим протестам, вцепился в плечи Осаму. Они двигались в такт собственному внутреннему пульсу. Мир вокруг вращался: вспышки красного, синего, золотого, и среди этого безумия — только лицо Дазая, тонущее в тени и вновь возникающее в свете ламп.

— Смотри на меня, — приказал Дазай, склоняясь к самому уху Чуи. Его губы коснулись мочки, вызывая у того невольную дрожь.

Чуя поднял голову. Алкоголь стер последние барьеры. Он подался вперед, вжимаясь в грудь Дазая, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бешено колотится сердце напарника. В какой-то момент ритм замедлился, становясь вязким, как патока.

Чуя обхватил шею Дазая, притягивая его лицо вниз, и их новый поцелуй случился прямо посреди танцующей толпы. Это было вызывающе и грязно: Дазай прижал Чую к себе так плотно, что между ними нельзя было просунуть и листка бумаги, а его ладони бесстыдно скользнули ниже, сминая ткань брюк на бедрах рыжеволосого.

Вокруг них кружились люди, кто-то задел их плечом, но они этого не заметили. Для них пространство сжалось до размеров этого крошечного пятачка пола. Чуя кусал губы Дазая, делясь с ним жаром своего тела, а Дазай отвечал с какой-то исступленной жадностью, словно пытался выпить саму душу этого невысокого, яростного человека.

— Пойдем отсюда, — выдохнул Чуя в губы Осаму, когда музыка на секунду затихла перед новым взрывом басов. — Прямо сейчас. Пока я не разбил здесь всё к чертям.

Дазай лишь усмехнулся, его глаза сверкнули торжеством.

Они вернулись к стойке, задыхающиеся и взмокшие, словно после настоящей драки. Волосы Чуи окончательно спутались, а на шее Дазая красовалось алеющее пятно — след недавнего безумия на танцполе.

— Ты дышишь как загнанная лошадь, Чуя, — протянул Дазай, облокотившись на полированное дерево. — Неужели пара движений под музыку тебя так вымотала? Стареешь.

— Заткнись, — выдохнул Чуя, вытирая пот со лба. — Я просто хочу пить. Бармен! Самую длинную линейку шотов, что у тебя есть. На двоих.

Бармен, привыкший к странным парочкам, молча выставил перед ними два ряда по шесть стопок. Жидкость в них переливалась ядовитыми цветами: от пронзительно-зеленого до густого, как кровь, красного.

— На спор? — Дазай прищурился, в его глазах зажегся азартный огонек. — Кто первый упадет лицом в стойку, тот завтра исполняет любое желание победителя.

— Идет, — Чуя хищно оскалился. — Готовься стать моим личным рабом на неделю, скумбрия.

Они начали синхронно. Первый шот — ледяная водка с чем-то цитрусовым — пролетел незаметно. Второй — обжигающий текиловый взрыв с солью. На третьем, кисло-сладком и вязком, Чуя слегка поморщился, а Дазай даже не моргнул, его кадык мерно дернулся, проглатывая огонь.

Четвертый шот был «острым» — водка с табаско. Чуя почувствовал, как горло обожгло настоящим пламенем. Он резко выдохнул, его глаза заслезились, но он тут же схватил пятую стопку, не давая себе секунды на передышку.

— Сдаешься? — прохрипел он, глядя, как Дазай медленно подносит к губам пятый шот.

— Мечтай, — Дазай опрокинул стопку, но его бледные щеки уже залил неестественный румянец.

Шестой шот был самым коварным — смесь абсента и крепкого ликера. Рука Чуи заметно дрожала, когда он подносил стекло к губам. Алкогольный туман в голове стал настолько густым, что лица бармена и очертания бутылок за его спиной начали двоиться.

Они выпили последний шот одновременно. Пустые стопки со стуком опустились на дерево.

Тишина длилась всего мгновение. Чуя покачнулся, его пальцы соскользнули со стойки, и он неминуемо рухнул бы на пол, если бы Дазай, который выглядел не намного лучше, не перехватил его. Осаму обхватил его поперек талии, прижимая к себе. Его собственная голова кружилась так сильно, что потолок бара казался дном океана.

— Кажется... ничья, — прошептал Дазай прямо в рыжую макушку.

Чуя поднял голову, его взгляд был абсолютно расфокусированным, но губы расплылись в пьяной, торжествующей улыбке.

— Ни черта... я выпил на полсекунды раньше, — пробормотал он и, не удержавшись, потянул Дазая за собой.

Они сплелись в очередном поцелуе — на этот раз со вкусом острого перца, полыни и абсолютной, бесшабашной победы над здравым смыслом. Дазай чувствовал, как сознание медленно уплывает, но тепло тела Чуи в его руках было единственным, что удерживало его в этой реальности.

Выход из бара казался целью недостижимой, почти мифической. Расстояние в десять метров превратилось для них в полосу препятствий, где каждый шаг был вызовом равновесию. Дазай, чьи ноги стали подозрительно ватными, навалился на Чую, обхватывая его за плечи, словно тот был единственной твердой точкой в этом вращающемся мире.

— Чуя-а... ты почему так шатаешься? — пропел Дазай, едва выговаривая слова. Его голос плыл, а голова уютно устроилась на плече напарника. — Ты портишь мне всю величественную походку.

— Это ты... ты на мне висишь, как мешок с костями! — прохрипел Чуя, пытаясь переставить ногу, которая упорно не желала слушаться.

Они двигались странным, ломаным зигзагом. Чуя, будучи ниже, героически подпирал Дазая плечом, в то время как тот то и дело спотыкался о собственные длинные ноги. В какой-то момент Осаму слишком сильно качнуло вправо, и они оба едва не снесли декоративную кадку с каким-то засохшим растением.

— Осторожнее, — хохотнул Дазай, когда Чуя в последний момент удержал их обоих от падения, вцепившись пальцами в край чужого плаща. — Если мы здесь рухнем, я заставлю тебя танцевать вальс прямо на ковре.

— Заткнись и переставляй копыта, — огрызнулся Чуя. Его лицо горело, а в голове шумело сильнее, чем в самом центре шторма.

На полпути к двери они снова замерли — просто потому, что инерция потянула их друг к другу. Дазай прижал Чую к стене в узком коридоре, ведущем к выходу. Будто в старой комедии, они ударились о стену с глухим стуком, Чуя прикусил губу и выругался, но тут же потянул Дазая за воротник вниз.

Поцелуй вышел коротким, смазанным и дерзким. Они столкнулись лбами, задыхаясь от смеси алкоголя, смеха и необъяснимой ярости. Дазай уткнулся носом в шею Чуи, вдыхая запах его кожи, перемешанный с ароматом коньяка и ночного города.

— Мы почти... у цели, — выдохнул Чуя, толкая Дазая в сторону заветной двери.

Они буквально вывалились на ночную улицу. Прохладный воздух ударил в лица, принося секундное отрезвление, которое тут же сменилось новой волной опьянения. Дазай широко раскинул руки, едва не зацепив проходящего мимо редкого прохожего.

— Свобода! — провозгласил он, теряя равновесие и увлекая Чую за собой на тротуар.

Они осели на ступеньки бара, сцепленные руками, смеясь так громко и искренне, как никогда не позволяли себе при свете дня. Ночной город расплывался перед ними в неоновых огнях, и в этот момент им обоим было абсолютно плевать, как они выглядят со стороны.

***

Парк встретил их оглушительной тишиной и запахом прелой листвы, который после прокуренного бара казался почти стерильным. Фонари заливали аллеи тусклым, лимонным светом, превращая длинные тени персонажей в причудливых чудовищ.

— Смотри, Чуя, — Дазай обвел рукой пространство, едва не завалившись на бок. — Твоя тень такая же коротышка, как и ты. Даже в темноте не спрячешься.

— Я сейчас твою тень в асфальт закатаю, — беззлобно огрызнулся Чуя, покрепче перехватывая Дазая под руку.

Они шли, то и дело забредая на газоны и спотыкаясь о корни деревьев. В какой-то момент асфальт под ногами окончательно «взбунтовался», и они оба повалились на мягкую, прохладную траву под раскидистым кленом. Падение вызвало новый приступ дурашливого смеха, который быстро затих, сменившись тяжелым, неровным дыханием.

Дазай лежал на спине, глядя в черное небо, где сквозь дымку проступали блеклые звезды. Чуя навис над ним, опираясь ладонями о землю по обе стороны от его головы. Его рыжие волосы рассыпались огненным ореолом, закрывая собой весь остальной мир.

— Ты такой невыносимый, когда трезвый, — прошептал Чуя, и его голос в ночной тишине прозвучал удивительно чисто. — А сейчас... сейчас ты просто идиот.

— Твой любимый идиот, — отозвался Дазай, протягивая руку и медленно очерчивая контур скулы Чуи.

Расстояние между ними сократилось до предела. Поцелуй на траве был совсем другим — без барного шума и навязчивых ритмов. Он был медленным, тягучим и болезненно нежным. Чуя прижался всем телом к Дазаю, пряча лицо в изгибе его шеи, а тот обнял его в ответ, зарываясь пальцами под тонкую ткань жилетки, согревая ладони о горячую кожу.

Они ворочались на траве, путаясь в собственных плащах и конечностях, то смеясь, то снова замолкая в долгих, пьяных прикосновениях. Ночной холод постепенно пробирался под одежду, но им было слишком жарко друг от друга.

— Нам... надо вставать, — выдохнул Чуя, хотя сам даже не шелохнулся.

— Еще пять минут, — пробормотал Дазай, утыкаясь носом в рыжий висок. — Мир подождет, пока мы окончательно не протрезвеем. Или пока ты не согласишься, что я выиграл тот спор.

Чуя лишь тихо фыркнул, закрывая глаза. Парк спал, и в этой ночи не было ни врагов, ни долга, ни прошлого — только двое людей, нашедших временное спасение в чужих руках.

Ночь начала таять незаметно. Густая чернильная темнота парка сменилась зыбким, пепельно-серым маревом, а воздух стал колким от предрассветной изморози. Алкогольный туман в головах понемногу рассеивался, оставляя после себя тяжелую гулкую пустоту и странную, почти болезненную трезвость чувств.

Они так и не ушли с той поляны. Дазай сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу клена, а Чуя полулежал, устроив голову на его коленях. Его шляпа, чудом не потерянная в баре, валялась где-то в росе.

— Эй, — Чуя приоткрыл один глаз, щурясь на посветлевшее небо. — Смотри. Скоро начнется.

Дазай опустил взгляд. Лицо Чуи в этом предрассветном свете казалось бледным, почти прозрачным, а рыжие пряди волос потемнели от влаги. Осаму коснулся его лба, убирая прилипшую прядь, и его пальцы были непривычно холодными.

— Конец нашей сказки, Чуя, — тихо произнес Дазай. — Скоро взойдет солнце, и тебе снова придется делать вид, что ты меня ненавидишь.

— Заткнись, — без тени злости ответил Чуя. Он приподнялся на локтях, садясь рядом с Дазаем так близко, что их плечи соприкасались.

На горизонте, между силуэтами городских многоэтажек, прорезалась тонкая, как лезвие ножа, золотистая полоса. С каждой секундой она расширялась, окрашивая небо в нежно-розовый и тревожный оранжевый. Иней на траве вокруг них вспыхнул миллионами крошечных искр.

В этом первом свете всё вчерашнее безумие — пьяные споры, шоты, танцы и жаркие столкновения у стены — казалось чем-то нереальным, подсмотренным в чужом сне.

Чуя повернул голову к Дазаю. Свет заходящего солнца (или, вернее, рождающегося дня) отразился в его глазах, делая их пронзительно голубыми. Он подался вперед и коснулся губ Дазая — на этот раз без горечи алкоголя и без вызова. Это был тихий, почти целомудренный поцелуй, прощание с ночью и приветствие нового дня.

Дазай ответил, закрыв глаза. На мгновение мир вокруг них замер: исчезли тени, затих робкий щебет первых птиц. Были только теплые губы и ровное дыхание друг друга.

Когда солнце окончательно оторвалось от горизонта, залив парк ослепительным светом, Чуя тяжело вздохнул и поднялся, отряхивая испачканные в траве брюки. Он поднял свою шляпу и нахлобучил её на голову, скрывая взгляд под полями.

— Идём, — бросил он, протягивая Дазаю руку, чтобы помочь встать. — Пока город не проснулся и не увидел нас в таком виде.

Дазай принял руку, позволяя вытянуть себя из-под дерева. Он поправил помятый плащ и улыбнулся — своей обычной, слегка лукавой улыбкой, в которой, однако, затаилось что-то очень личное.

Они пошли прочь из парка, два силуэта на фоне разгорающегося рассвета. И хотя они шли молча и чуть поодаль друг от друга, их тени на асфальте всё еще иногда соприкасались, напоминая о том, что случилось под покровом темноты.

***

Подъезд встретил их гулким эхом и предательски ярким светом люминесцентных ламп. Чуя, который упрямо пытался сохранять остатки достоинства, с третьей попытки попал ключом в замочную скважину, яростно чертыхаясь под нос.

— Тише, Чуя, ты разбудишь всех призраков в этом доме, — прошептал Дазай, наваливаясь на него сзади и утыкаясь носом в затылок.

— Призраки здесь только мы, — буркнул Чуя, наконец распахивая дверь.

Они буквально ввалились в прихожую, не зажигая света. Дверь захлопнулась с тяжелым щелчком, отрезая их от остального мира. В квартире пахло остывшим кофе и старыми книгами — запахом, который мгновенно смешался с ароматом перегара и ночного парка.

Дазай, не дав Чуе даже скинуть ботинки, прижал его к входной двери. В темноте его глаза казались двумя бездонными провалами. Он действовал увереннее, чем в баре, словно стены дома вернули ему право на полное обладание.

— Куда ты так торопишься? — выдохнул Чуя, переплетая свои пальцы с пальцами Осаму и прижимая их к холодной поверхности двери.

— Боюсь, что ты протрезвеешь и вспомнишь, какой ты зануда, — усмехнулся Дазай, переходя от рваных поцелуев к шее.

Они начали избавляться от одежды прямо там, в узком коридоре. Плащ Дазая бесформенной кучей осел на пол, следом за ним полетела жилетка Чуи. Кожаные перчатки были безжалостно стянуты зубами и отброшены в сторону. Каждое движение сопровождалось короткими вдохами и треском пуговиц.

Спотыкаясь о собственные вещи, они добрались до спальни. Чуя толкнул Дазая на кровать, и тот повалился на спину, увлекая напарника за собой. Пружины жалобно скрипнули, но этот звук потонул в новом поцелуе — жадном, собственническом, со вкусом недавнего рассвета.

Чуя сидел сверху, его бедра плотно сжимали талию Дазая. Несмотря на выпитое, его руки двигались с лихорадочной точностью, расстегивая манжеты рубашки Осаму.

— Ты сегодня... слишком много себе позволяешь, — прошептал Чуя, наклоняясь ниже, так что его растрепанные рыжие волосы щекотали лицо Дазая.

— А ты позволяешь мне это делать, — Дазай перехватил его за затылок, заставляя смотреть в глаза. — Значит, мы оба виноваты.

В комнате было серо от утренних сумерек, пробивающихся сквозь шторы. В этом неверном свете их тела казались сплетением теней. Чуя прижался лбом к лбу Дазая, тяжело дыша. Весь гнев, весь алкоголь и вся усталость ночи трансформировались в это отчаянное желание быть ближе, чувствовать кожей тепло другого человека, пока реальность не постучала в дверь вместе с утренним похмельем.

В спальне царил полумрак, прорезанный лишь тонкой полоской уличного света, который нещадно обнажал хаос их чувств. Чуя сидел на бедрах Дазая, и его дыхание, сбитое и горячее, обжигало кожу Осаму. Алкоголь больше не кружил голову — он превратился в густой, тягучий жар, концентрирующийся внизу живота.

Дазай медленно, почти благоговейно, провел ладонями вверх по бедрам Чуи, забираясь под полы его рубашки. Его пальцы, длинные и всегда немного прохладные, на контрасте с пылающей кожей Чуи заставили того вздрогнуть и выгнуть спину.

— Дазай… — выдохнул Чуя, и в этом шепоте было больше признания, чем во всех их взаимных колкостях за время знакомства.

Осаму приподнялся, сокращая расстояние, и начал покрывать поцелуями ключицы Чуи, медленно спускаясь к груди. Он действовал непривычно неторопливо для человека, который только что едва стоял на ногах. Каждый его мазок языком, каждый легкий укус заставлял Чую судорожно сжимать простыни. Парень откинул голову назад, обнажая горло, и Дазай не упустил возможности оставить там яркую, заметную метку — клеймо этой ночи, которое завтра будет невозможно скрыть воротником.

Чуя не остался в долгу. Он подался вперед, сминая пальцами плечи Дазая, и приник к его губам в поцелуе, который был глубже и откровеннее всех предыдущих. В нем уже не было борьбы за доминирование — только взаимная жажда. Его пальцы зарылись в темные кудри Осаму, притягивая его так близко, что их сердца, казалось, начали биться в одном неровном ритме.

Когда рубашки были окончательно отброшены, Чуя почувствовал ладонями каждый изгиб тела Дазая, каждую неровность его кожи. Без лишних слов Дазай перевернул их, оказываясь сверху, и зафиксировал руки Чуи над головой, переплетая их пальцы.

— Смотри на меня, — повторил Дазай тот самый приказ из бара, но теперь его голос был лишен издевки. Он был хриплым и надломленным. — Не закрывай глаза.

Чуя смотрел. Сквозь туман опьянения, сквозь накрывающую их негу он видел в глазах Дазая то, что тот никогда не позволял себе показывать на свету: голод, граничащий с обожанием.

Движения стали медленными, почти синхронными. В тишине квартиры были слышны лишь шорох ткани, скрип кровати и их прерывистое дыхание. Каждое соприкосновение кожи о кожу ощущалось как электрический разряд. Дазай целовал его ладони, внутреннюю сторону запястий, заставляя Чую кусать губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу звуки.

Интимность, доведенная до предела — когда двое людей, привыкших скрываться за масками и броней, внезапно оказываются абсолютно беззащитными друг перед другом. В этом предрассветном мареве они были просто Дазаем и Чуей, без прошлого и будущего, связанных лишь этим моментом, этим жаром и общим выдохом в темноту.

Дазай медленно отпустил запястья Чуи, но лишь для того, чтобы его ладони начали исследовать тело напарника с новой, почти пугающей тщательностью. Он вел пальцами по ребрам, очерчивал линию бедер, словно пытался выучить анатомию Чуи наизусть, запечатлеть ее на подушечках пальцев.

Чуя подался навстречу этим ласкам, его спина выгибалась дугой, а пальцы судорожно впивались в плечи Дазая, оставляя на бледной коже красные полумесяцы следов. В какой-то момент он не выдержал этой медлительности и, рванув Дазая за затылок, заставил его снова утонуть в поцелуе. В этот раз поцелуй был влажным, глубоким, отчаянным; они делили выдох на двоих, и вкус терпкого алкоголя, всё еще осевший на подкорке сознания, мешался со вкусом самой жизни.

Дазай спустился ниже, его губы касались живота Чуи, заставляя мышцы того непроизвольно сокращаться. Каждое движение Осаму было пропитано странной смесью нежности и жадности. Он словно хотел заполнить собой каждую клеточку пространства вокруг Чуи, вытеснить из его мыслей всё, кроме этого момента.

— Осаму… — сорвалось с губ Чуи. Это имя, которое он так редко произносил вслух, прозвучало как капитуляция.

Дазай замер на секунду, подняв взгляд. В полумраке его лицо казалось почти святым, если бы не хищный блеск в глазах. Он вернулся к губам Чуи, шепча прямо в них:

— Я здесь. Я никуда не уйду.

В этот момент тишина квартиры наполнилась их общим ритмом. Чуя обхватил Дазая ногами, притягивая еще ближе, стремясь к невозможной, абсолютной близости. Тепло их тел стало единым целым, грань между «я» и «ты» окончательно стерлась в этом хаосе из сбитых простыней и рваного дыхания.

Дазай двигался размеренно ровно, каждым толчком выбивая из груди Чуи потрясающие звуки. Их голос звучал вунисон, сплетая в невидимые нити их собственные души. Алкоголь бил в голову, одновременно обостряя и притупляя все ощущения. Осаму выбрал правильный угол, отчего Чуя под ним превратился в дрожащий комок нервов. Дазай не осторожничал — после всей суматохи с мафией и Верденом ему хотелось получить долгожданную разрядку. Чуя, не ожидавший такого напора, мог лишь полностью отдаваться в ответ всем телом и душой. Осаму вгрызался в чужую шею, оставляя багровые отметины, царапал нежную кожу бёдер Накахары и что-то отчаянно шептал ему на ухо.

— ‘Саму! — Крик Чуи был словно медом для ушей Дазая, ибо никто до него и никто после не сможет добиться такого же звука от Накахары. А Дазай надеется, что никого “после” и не будет.

Когда пик напряжения наконец прошел, оставив после себя лишь приятную тяжесть в мышцах и звенящую пустоту в голове, они не отстранились. Дазай тяжело рухнул рядом, но тут же притянул Чую к себе, укрывая их обоих обрывками одеяла.

Чуя уткнулся лбом в его ключицу, чувствуя, как сердце Дазая под его ухом постепенно замедляет свой бег. Его рука лениво покоилась на груди Осаму, пальцы иногда подергивались от остатков адреналина.

— Спи, рыжее чудо, — пробормотал Дазай, целуя его в макушку. Его голос был едва слышным, убаюкивающим.

Чуя хотел было что-то колкое ответить про «чудо», но сон, вызванный алкоголем и изнеможением, накрыл его быстрее, чем он успел разомкнуть губы. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием, они наконец нашли тот покой, который так долго искали на дне стаканов и в шуме городских улиц.

Дазай лишь недавно начал задумываться. Сначала его пугала эта мысль, а после воображение начало часто подкидывать картинки рук Чуи с украшением на его безымянном пальце. Украшением, которое обозначало бы, что Чуя принадлежит только ему и никому больше.

***

Солнечный луч, беспардонно пробравшийся сквозь щель в шторах, вонзился точно в закрытые веки Чуи. Он поморщился, пытаясь зарыться глубже в подушку, но голова тут же отозвалась глухим, тяжелым звоном — расплата за вчерашнюю линейку шотов прибыла точно по расписанию.

— Проклятье… — прохрипел он, едва узнавая собственный голос.

Попытка пошевелиться привела к осознанию двух вещей: во-первых, всё тело ныло так, словно по нему проехал грузовик, а во-вторых, на его талии покоилась чья-то тяжелая, собственническая рука. Чуя замер, и обрывки вчерашнего вечера начали всплывать в памяти: бар, танцы, вкус коньяка на губах Дазая и серый рассвет в парке.

Дазай лежал рядом, уткнувшись носом в изгиб плеча Чуи. Даже во сне он выглядел раздражающе спокойным, хотя его обычно аккуратные волосы превратились в абсолютный хаос.

— Я знаю, что ты не спишь, говнюк, — выдавил Чуя, не открывая глаз.

Рука на его талии слегка сжалась. Дазай издал неопределенный звук, средний между стоном и смешком, и наконец приоткрыл один глаз.

— Какое грубое пробуждение, Чуя, — его голос был еще более севшим и сиплым. — А я как раз надеялся, что ты первым делом принесешь мне стакан воды и свою вечную преданность.

— Воды я тебе принесу, только если ты пообещаешь в ней утопиться, — Чуя наконец нашел в себе силы сесть, сбрасывая с себя одеяло.

Он сидел на краю кровати, обхватив голову руками. В комнате было слишком светло и слишком тихо. Дазай тоже приподнялся, прислонившись спиной к изголовью. В утреннем свете были отчетливо видны следы их ночного безумия: багровое пятно на шее Дазая и царапины на его плечах.

Чуя обернулся и перехватил взгляд Осаму. В нем не было привычной насмешки или холода. Только странная, похмельная нежность и знание чего-то такого, что нельзя было просто перечеркнуть вместе с окончанием ночи.

— Мы выглядим ужасно, — констатировал Чуя, глядя на их разбросанную по комнате одежду.

— Мы выглядим как люди, которые вчера отлично провели время, — Дазай протянул руку и осторожно коснулся кончиками пальцев позвоночника Чуи. — Жалеешь?

Чуя замер на мгновение, чувствуя, как по коже пробежали мурашки, вовсе не от холода. Он посмотрел на Дазая — растрепанного, бледного, с красной меткой на шее — и почувствовал, как в груди разливается странное тепло, перебивающее даже горечь похмелья.

— Ни секунды, — буркнул он, поднимаясь с кровати. — А теперь сдвинься, я иду за аспирином. Нам обоим он сейчас нужнее, чем твои философствования.

Дазай тихо рассмеялся, откидываясь назад на подушки и наблюдая за тем, как Чуя, пошатываясь, идет к двери. Утро было нещадным, голова раскалывалась, а впереди был тяжелый день, но впервые за долгое время это не имело никакого значения.

***

Кухня манила их бодрящим ароматом свежемолотого кофе — единственным, что могло заставить Чую функционировать в это утро. Пока кофемашина натужно гудела, Осаму, облаченный в одну лишь наспех накинутую рубашку, сидел на подоконнике, задумчиво разглядывая пустую чашку.

— Если мы опоздаем на лекцию к Фукудзаве, он препарирует нас взглядом еще до начала переклички. Она сегодня совмещённая с твоим, моим и вторым курсом— пробормотал Чуя, выставляя на стол две тарелки с наспех поджаренными тостами.

— О, я уверен, его больше заинтересует твой новый «шарф», Чуя, — Дазай лениво указал пальцем на шею напарника, где под воротником домашней футболки отчетливо виднелся багровый след. — Ты так старательно пытался его скрыть, но, боюсь, это бесполезно.

Чуя едва не выронил нож, которым мазал тост джемом. Его лицо мгновенно сравнялось по цвету с этим самым джемом.

— Это ты... это из-за тебя, чертов придурок! — он огрызнулся, но в голосе не было настоящей злости, только смущение, густо замешанное на утренней разбитости. — Сам посмотри в зеркало, на тебе живого места нет.

Они ели в относительном молчании, прерываемом лишь звоном ложек о фарфор. Похмелье медленно отступало под натиском кофеина, оставляя после себя приятную сонливость и странное чувство общности. В баре они были двумя пьяными безумцами, в парке — потерянными душами, а здесь, за кухонным столом, они превращались в обычных студентов, которым через полчаса нужно было делать вид, что их жизнь состоит исключительно из учебников и конспектов.

— Подай мой учебник по анатомии, — попросил Дазай, когда они начали собирать сумки. — Кажется, я оставил его под кроватью… или в прихожей вместе с плащом.

Чуя вздохнул, застегивая сумку, и бросил на Дазая короткий взгляд. Тот уже успел нацепить свои привычные бинты, скрывая под ними всё то, что ночью было доступно только Чуе. Маска возвращалась на место, но взгляд Осаму оставался мягким.

— Надень чокер, — Дазай протянул ему черную ленту, найденную на полке. — Он почти всё закроет. А остальное спишем на бурную подготовку к экзаменам.

Чуя фыркнул, затягивая аксессуар — тот, к которому в комплекте полагался поводок — на шее перед зеркалом в прихожей. Дазай встал за его спиной, поправляя воротник своей куртки. На секунду их взгляды встретились в отражении.

— Идем, — Чуя первым толкнул входную дверь, выходя в залитый солнцем коридор. — И только попробуй сесть на галерке и спать всю лекцию. Я тебя сдам.

— Ты слишком жесток, Чуя, — Дазай поравнялся с ним, на ходу надевая наушники, но на мгновение его рука коснулась локтя рыжеволосого, коротко и крепко сжав его. — Но я ценю твою заботу.

Они вышли из подъезда и зашагали в сторону университета, смешиваясь с толпой других людей, и только едва заметная обоим тяжесть в шагах и общие взгляды выдавали, что эта ночь навсегда изменила траекторию их утра.