Оттенки цвета (соукоку)

Йокогама встретила их колючим ветром и свинцовым небом. Дом Мори располагался в тихом пригороде, вдали от небоскребов штаб-квартиры, но охрана у ворот — люди в черных костюмах с безупречной выправкой — недвусмысленно напоминала о том, что бывших Боссов не бывает.

Мори встретил их в оранжерее. Он подрезал сухие листья увядающих роз, одетый в простой домашний кардиган, который никак не вязался с образом человека, десятилетиями державшего город в страхе.

— Ты рано вернулся из отпуска, Чуя, — Мори даже не обернулся, его голос был мягким и спокойным. — Я думал, парижский воздух пойдет тебе на пользу. Осаму, я же просил тебя присматривать за ним, а не возвращать его в это пекло раньше срока.

Чуя остановился в нескольких шагах от отца. Дазай остался у входа в оранжерею, скрестив руки на груди — он знал, что этот разговор принадлежит только им двоим.

— Хватит, — отрезал Чуя. — Хватит этих игр в заботливого родителя. Я встретил Верлена.

Ножницы в руках Мори на мгновение замерли. Лезвия сошлись с тонким металлическим лязгом. Он медленно повернулся, и Чуя увидел в его глазах то, что всегда скрывалось за маской добродушного врача: ледяную, расчетливую тьму.

— Значит, ты всё-таки нашел его. Или он нашел тебя.

Чуя сделал шаг вперед, его голос дрожал от сдерживаемой ярости:

— Ты ушел из Мафии после смерти «Флагов». Все думали, что ты просто устал, что ты оплакиваешь потери организации. Но правда в том, что ты ушел, чтобы спрятать меня, верно? Ты бросил трон, потому что понял: пока ты Босс, Верлен не остановится, пока не вырежет всех, кто мне дорог.

Мори вздохнул и отложил ножницы на столик. Он выглядел постаревшим.
— Быть Боссом — значит всегда выбирать между необходимым злом и неизбежной потерей. Когда погибли те мальчики... «Флаги»... я понял, что моя шахматная доска стала слишком тесной. Верлен не играл по правилам — он бил в сердце, а этим сердцем был ты.

— Ты использовал их как щит! — выкрикнул Чуя, и его крик эхом отразился от стеклянных стен. — Ты знал, что он придет за ними, и ты позволил этому случиться, чтобы иметь повод уйти и забрать меня с собой в эту фальшивую нормальность!

— Я спас тебе жизнь, Чуя, — Мори подошел ближе, его взгляд стал жестким. — Я оставил власть, чтобы Верлен потерял цель. Я стал «никем», чтобы ты мог просто ходить в кафе и влюбляться в непутевых исполнителей. Но кровь не обманешь. Он ищет не Босса Мафии. Он ищет мое наследие. Он ищет тебя.

Чуя смотрел на человека, который подарил ему жизнь и одновременно превратил ее в мишень. В этом кабинете, пахнущем землей и цветами, он окончательно понял: его детство, его друзья и его спокойное будущее были сожжены в огне чужой мести.

— Он идет сюда, — тихо сказал Чуя. — Дазай заключил сделку, но это лишь отсрочка. Верлен не остановится.

Мори положил руку на плечо сына. Чуя хотел отстраниться, но остался на месте, чувствуя тяжесть этой руки.

— Я знаю. Поэтому я и остался на хорошем счету у Мафии. Мой уход был лишь маневром. Если ты хочешь выжить, Чуя, тебе придется перестать быть просто моим сыном. Тебе придется стать тем, кем я всегда боялся тебя увидеть.

Чуя обернулся к Дазаю, который всё это время хранил молчание.

— Осаму. Ты ведь знал, что так будет? Что даже в Париже мы просто бежали по кругу?

Дазай ответил не сразу. Он смотрел на Мори, затем на Чую.
— В этом городе все дороги ведут в порт, Чуя. Но в этот раз мы будем встречать Верлена не как фигуры на доске Мори. Мы будем играть за себя.

***

Вечер в Йокогаме окрасил небо в цвет запекшейся крови. Чуя стоял на балконе особняка Мори, сжимая перила так крепко, что ладони горели от холода камня. Внутри него бушевал шторм, который был куда страшнее любого парижского похмелья или страха перед мафиозными пулями.

Как вообще можно разрешить конфликт между человеком, который просто хотел жить, и наследником, в чьих жилах текла тяжелая, как ртуть, ответственность?

В его сознании то и дело всплывали картины из Парижа: свет Сены, вкус круассанов и смех Йосано. Там он был просто Чуей. Там мир не требовал от него становиться убийцей или стратегом.

Чуе было страшно. Ужасно страшно окончательно потерять себя. Он понимал: как только он возьмет в руки оружие, чтобы противостоять Верлену, как только он примет правила игры своего отца, “тот Чуя” умрет навсегда.

“Если я шагну в этот огонь, — думал он, глядя на свои дрожащие пальцы, — я больше никогда не смогу смотреть на Дазая просто как на любимого человека. Мы станем соучастниками в бойне. Я стану тем, от чего Дазай так отчаянно пытался меня защитить”.

Ему хотелось развернуться, схватить Дазая за руку и бежать — на край света, в горы, в глушь, лишь бы не слышать имени Верлена и не видеть расчетливых глаз отца. Но затем перед глазами вставали лица «Флагов». Альбатрос, Пианист, Липпман, Док, Айсмен... Их смех, их планы, их жизни, оборванные Верленом просто потому, что они были друзьями Чуи.

Их кровь требовала не мести, нет — она требовала завершения.

Оставить Верлена безнаказанным означало признать, что смерть его друзей была бессмысленной случайностью. Если он не остановит это сейчас, Верлен никогда не оставит их в покое. Он будет преследовать их в каждом городе, в каждом отеле, превращая жизнь Чуи и Дазая в вечный бег по кругу, пока однажды они не упадут от усталости.

Чуя понимал: Мори ушел в тень, чтобы защитить его, но это не сработало. Верлен — это хищник, который чувствует запах слабости. Единственный способ защитить Дазая, Йосано и остатки своей души — это встретить врага лицом к лицу.

Сзади послышались тихие шаги. Дазай не подходил близко, давая Чуе пространство для этого внутреннего боя.

— Ты не обязан это делать, Чуя, — негромко произнес Осаму. — Мы можем уехать прямо сейчас. Я найду способ стереть наши следы.

Чуя обернулся. В его глазах страх всё еще боролся с решимостью, но свет фонаря выхватил новую, стальную складку у губ.

— Если мы убежим, мы будем бежать вечно, — Чуя выпрямился, и его плечи больше не подергивались от озноба. — Я не хочу провести остаток жизни, гадая, какой из прохожих — Верлен. Мои друзья заслужили, чтобы их убийца перестал дышать этим воздухом. И ты... ты заслужил, чтобы тебе больше не приходилось лгать мне ради моей безопасности.

Он сделал шаг от перил, входя из сумерек в полосу света, падающую из комнаты.

— Я не мафиози, Дазай. И я никогда не стану таким, как мой отец. Но я — Чуя. И я закончу эту войну. Даже если мне придется сжечь этот город дотла.

Дазай посмотрел на него с горькой гордостью. Он знал, что в этот момент «парижский Чуя» исчез, уступая место кому-то гораздо более опасному.

— Тогда идем, — Дазай протянул ему руку. — У меня есть план, который Верлену очень не понравится.

***

Двери в кабинет Мори распахнулись с коротким, сухим стуком. Чуя не ждал приглашения — он вошел так, словно этот дом, эта тишина и всё это мрачное наследие принадлежали ему по праву рождения.

Мори сидел в глубоком кожаном кресле, изучая какие-то бумаги при свете единственной настольной лампы. Он даже не поднял головы, но уголки его губ тронула едва заметная, почти призрачная улыбка.

Чуя остановился по другую сторону массивного дубового стола. Он не стал садиться. Он смотрел на отца сверху вниз, и в его взгляде не было ни капли той сыновней нежности, которую Мори, возможно, надеялся увидеть.

— Мне нужно оружие, — голос Чуи был ровным, лишенным эмоций. — И не те игрушки, которые ты выдаешь своей охране. Мне нужно то, что поможет убить призрака.

Мори медленно отложил ручку и переплел пальцы.
— Оружие — это ответственность, Чуя. Как только ты возьмешь его в руки, ты перестанешь быть гражданским. Ты станешь частью того мира, от которого я так старательно тебя уводил. Ты уверен, что готов променять свой покой на тяжесть свинца?

— Мой покой сгорел вместе с «Флагами», — Чуя ударил ладонью по столу, заставив лампу качнуться. — Хватит читать мне нотации о морали. Ты сам научил меня, что в этом городе выживает тот, кто стреляет первым. Верлен идет за моей головой, а значит, я имею право выбрать, чем его встретить.

Мори внимательно изучал лицо сына. Он видел в нем свои черты: то же упрямство, ту же холодную решимость в критический момент. Генетика была безжалостна.

— Дазай уже подготовил для тебя список? — спросил Мори, кивнув в сторону двери, где в тени коридора замер Осаму.

— Я сам знаю, что мне нужно, — отрезал Чуя. — 9-миллиметровый “SIG Sauer” и доступ к хранилищу взрывчатки в подвалах старого порта. Если Верлен хочет шоу, он его получит.

Мори молча достал из ящика стола тяжелый латунный ключ и старую магнитную карту без опознавательных знаков. Он положил их на сукно стола и подтолкнул к Чуе.

— В подвале этого дома, за стеллажами с вином, есть сейф, — тихо произнес Мори. — Там лежит то, что принадлежало мне, когда я еще сам выходил на улицы. Возьми это. Но помни: оружие не делает тебя сильнее Верлена. Оно лишь дает тебе шанс продержаться достаточно долго, чтобы Осаму успел реализовать свой план.

Чуя взял ключ. Металл был холодным и тяжелым. В этот момент он почувствовал, как невидимая нить, связывавшая его с мирным Парижем, окончательно оборвалась.

— И еще одно, — Чуя уже развернулся к выходу, но остановился у порога. — Не надейся, что это сделает нас семьей. Я делаю это ради друзей и ради Дазая. А когда всё закончится... я больше не хочу тебя видеть.

Мори ничего не ответил. Он лишь проводил сына долгим, печальным взглядом человека, который только что выиграл партию, но потерял единственное, что ему было дорого.

Когда Чуя вышел в коридор, Дазай ждал его, прислонившись к стене. Он посмотрел на ключ в руке Чуи и вздохнул.
— Пути назад нет, Чу. Ты готов стать тем, кого Верлен действительно испугается?

Чуя сжал ключ в кулаке так, что грани впились в кожу.
— Веди в подвал, Дазай. Пора проверить, насколько хорошо я умею стрелять.

***

Подвал особняка Мори пах не коллекционным вином, а оружейным маслом, бетоном и застоявшимся холодом. Здесь, за бронированной дверью, скрывался мир, в который Чуя входил с отчетливым чувством тошноты.

Лампы дневного света гудели, заливая помещение мертвенно-белым сиянием. На верстаке лежал разобранный SIG Sauer P226 — холодный, хищный кусок вороненой стали.

— Оружие — это не продолжение твоей руки, Чуя, — Дазай стоял за спиной Чуи, его голос в пустом подвале звучал непривычно сухо и профессионально. — Это инструмент, который всегда пытается тебя обмануть. Если ты будешь бояться его — оно даст осечку. Если будешь ненавидеть — промахнешься.

Дазай накрыл ладони Чуи своими, помогая правильно обхватить рукоять. Его пальцы были длинными и ледяными, но хватка — непоколебимой. Чуя чувствовал, как тепло его собственного тела уходит в металл пистолета.

— Сними с предохранителя, — прошептал Дазай прямо ему в ухо. — Медленно. Почувствуй щелчок. Это звук того, как мир вокруг тебя перестает быть безопасным.

Чуя вскинул пистолет. Мишень в десяти метрах — обычный силуэт человека — казалась ему насмешкой. В его голове этот силуэт постоянно принимал очертания Верлена: светлое пальто, шляпа, эта невыносимая улыбка.

Грохот первого выстрела в замкнутом пространстве был подобен удару молота по черепу. Отдача больно толкнула в плечо, а запах пороха мгновенно заполнил легкие.

— Мажешь, — констатировал Дазай, даже не глядя на мишень. — Ты стреляешь из гнева, Чуя. Гнев заставляет ствол задираться вверх. Ты хочешь убить прошлое, а нужно просто поразить цель.

Чуя резко обернулся, его глаза горели.
— Легко тебе говорить! Ты месяцами нажимал на курок, не моргая. А я... я вижу их лица каждый раз, когда закрываю глаза. Лица «Флагов».

Дазай подошел вплотную, глядя Чуе прямо в зрачки. В его взгляде не было сочувствия — только жесткая правда.

— Верлен не будет ждать, пока ты справишься со своими чувствами. Когда он появится, у тебя будет ровно полсекунды. Если в эту секунду ты будешь вспоминать Пианиста или Альбатроса — ты отправишься к ним.

Дазай взял со стола второй пистолет и встал рядом с Чуей.

— Смотри на меня. Не на мишень, а на мой ритм.

Они стояли плечом к плечу. Дазай начал стрелять — плавно, методично, словно играл на пианино. Каждый выстрел ложился точно в центр. Чуя, поддавшись этому пугающему спокойствию, снова поднял оружие. Он перестал думать о Верлене, об отце, о Париже. Остались только мушка, целик и ровное дыхание.

Теперь пули Чуи рвали бумагу в районе «груди» силуэта.

— Хорошо, — Дазай опустил оружие и посмотрел на Чую. На лице рыжеволосого парня застыла маска отрешенности, которую Дазай так часто видел в зеркале. Это была маска убийцы.

Чуя посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.
— Это страшно, Дазай, — тихо сказал он. — То, как быстро привыкаешь к весу смерти в руках.

— Это цена твоего выживания, — Дазай протянул руку и аккуратно поправил прядь волос, выбившуюся из-под шляпы Чуи. — Завтра мы закончим это. Но сегодня... сегодня просто забудь, что этот пистолет вообще существует.

Чуя положил SIG Sauer на стол и внезапно крепко обнял Дазая, зарывшись лицом в его плечо. В этом подвале, среди гильз и запаха гари, это было единственное, что всё еще связывало его с реальностью, где люди не стреляют друг в друга.

Ночь опустилась на Йокогаму тяжелым саваном. Особняк Мори, окруженный густым садом, казался спящим зверем. Внутри не горел свет — только бледные полосы луны разрезали коридоры, превращая мебель в причудливые тени.

Чуя сидел в кресле в большой гостиной, сжимая в руках пистолет. Он не шевелился уже час. Дазай расположился на полу у его ног, проверяя что-то в планшете; тусклый свет экрана делал его лицо похожим на посмертную маску.

— Он здесь, — тихо произнес Дазай, даже не поднимая головы.

Чуя почувствовал это за мгновение до того, как услышал. Воздух в комнате словно стал плотнее, а запах ночных цветов из сада сменился отчетливым ароматом дорогого французского табака и озона.

Двери, ведущие на террасу, не распахнулись — они просто медленно отворились, пропуская внутрь силуэт в светлом пальто. Поль Верлен вошел в дом с небрежностью хозяина, возвращающегося к себе после долгой прогулки.

— Доброй ночи, маленькое наследие, — голос Верлена прозвучал мягко, почти ласково. — И тебе, Осаму. Я надеялся, что парижского урока будет достаточно, но, кажется, вы оба предпочитаете финалы в стиле античных трагедий.

Чуя поднялся. Его сердце колотилось где-то в горле, но руки, натренированные вчерашним вечером в подвале, были тверды. Он вскинул пистолет и навел его прямо в центр светлого пальто.

— Сделай еще шаг, — прошипел Чуя, — и я проверю, насколько быстро призраки истекают кровью.

Верлен остановился, склонив голову набок. В его глазах не было страха — только бесконечная, вековая скука.

— Ты целишься в меня из оружия своего отца, Чуя. Ты даже не представляешь, как это символично. Ты защищаешь человека, который разрушил твою жизнь, от человека, который хочет тебя освободить.

— Освободить? — Чуя нажал на курок.

Грохот разорвал ночную тишину. Пуля прошла в сантиметре от головы Верлена, выбив щепу из дверного косяка. Поль даже не вздрогнул. Его движения были неестественно быстрыми: в одно мгновение он сократил дистанцию, и Чуя почувствовал, как холодная ладонь в кожаной перчатке легла на ствол пистолета, уводя его в сторону.

— Ты не мафиози, — прошептал Верлен, глядя Чуе в глаза. — В твоем взгляде всё еще слишком много человеческого. Это твоя слабость. Твои друзья умерли с тем же выражением лица.

Ярость вспыхнула в Чуе, обжигая легкие. Он ударил Верлена наотмашь, используя рукоять пистолета, но тот легко уклонился, перехватывая запястье Чуи.

— Сейчас! — крикнул Дазай.

В этот момент гостиную залил ослепительный свет прожекторов, спрятанных за картинами. Верлен на мгновение зажмурился, и Дазай, выхватив из-под стола модифицированную световую гранату, активировал её.

Вспышка. Грохот. Звон разбитого стекла.

Чуя откатился в сторону, тяжело дыша. В ушах звенело, но он видел, как Верлен, дезориентированный, отступил к окну. Дазай уже был рядом с Чуей, в его руке был второй пистолет.

— Это твой шанс, Чуя! — крикнул Дазай. — Либо ты закончишь это сейчас, либо он заберет нас обоих!

Чуя снова поднял оружие. Перед ним стоял человек, который лишил его всего. Человек, который был отражением его собственного отца. В прицеле пистолета застыла сама судьба.

Верлен выпрямился, стряхивая пыль с рукава. На его лице впервые появилось нечто похожее на уважение.
— Давай же, Чуя. Стань тем, кем ты должен быть. Убей своего демона.

Чуя нажал на спуск трижды.

Три пули разорвали тишину, уйдя в сторону окна. Верлен двигался так, словно заранее знал траекторию каждого выстрела. Стеклянная дверь за его спиной осыпалась сверкающим дождем, но сам Поль остался невредим.

На его губах застыла печальная, почти сочувственная улыбка.

— Ты старался, Чуя, — негромко произнес Верлен. — Но ты забыл одну вещь: я не просто наемник. Я — результат тех же амбиций, что породили этот особняк.

Вместо того чтобы выхватить оружие, Верлен сделал резкое движение рукой. Раздался не выстрел, а сухой, щелкающий звук. Из широкого рукава его пальто вылетела тонкая стальная нить с грузиком — старое устройство для удушения, которое в руках мастера превращалось в живое существо.

Нить обвила ствол пистолета Чуи и с нечеловеческой силой дернула его в сторону. Оружие вылетело из пальцев Чуи, с грохотом отлетев в дальний угол комнаты.

— Твой отец учил тебя стрелять, — Верлен сделал шаг вперед, и тень от его шляпы закрыла его глаза, — но он не учил тебя, что делать, когда враг уже внутри твоего дыхания.

Верлен рванулся вперед с грацией леопарда. Его целью был не Дазай, и даже не Мори, скрытый где-то наверху. Ему нужен был Чуя. Он хотел сломать наследника, превратить его в живое доказательство никчемности Мори Огая.

Чуя застыл, безоружный и дезориентированный после вспышки. Он видел, как рука Верлена, сжатая в кулак, летит ему прямо в солнечное сплетение — удар, способный остановить сердце.

Но удара не последовало.

В последний момент между ними возникла фигура в черном. Дазай, который до этого момента казался лишь сторонним наблюдателем, бросился наперерез. Он не пытался стрелять — он просто подставил себя под удар, закрывая Чую своим телом.

Кулак Верлена врезался Дазаю в грудь. Раздался глухой, пугающий звук ломающихся ребер. Дазай охнул, его лицо мгновенно стало пепельным, и он повалился на Чую, увлекая его за собой на пол.

— Осаму! — вскрикнул Чуя, подхватывая его.

Дазай кашлянул, на его губах выступила алая пена, но в его глазах, затуманенных болью, сверкнул торжествующий огонек. Он вцепился в рукав Верлена своей здоровой рукой.

— Ты... слишком предсказуем, Поль... — прохрипел Дазай. — Ты всегда... бьешь туда, где больнее.

В этот момент под ногами Верлена сработал скрытый механизм. Ковер под его ногами разъехался, обнажая стальную решетку, по которой мгновенно прошел разряд тока колоссальной мощности. Мори не зря строил этот особняк как крепость.

Верлена отбросило назад. Его тело забилось в конвульсиях, когда тысячи вольт прошили его насквозь. Он рухнул на пол, охваченный синими искрами, и на мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Чуи и хрипами Дазая.

— Ты подставился... зачем? — Чуя прижимал Дазая к себе, чувствуя, как его одежда пропитывается кровью.

— Потому что... если бы он ударил тебя... ты бы не смог нажать на кнопку, — Дазай указал на маленький пульт, который он всё это время сжимал в ладони и который теперь выпал из его слабеющих пальцев. — Я — твой щит, Чуя. А ты... ты должен был стать мечом.

Верлен на полу застонал, пытаясь подняться. Ток не убил его, но лишил его главного преимущества — скорости.

Воздух в гостиной был пропитан озоном и жженой тканью. Верлен, скорчившийся на полу, пытался опереться на дрожащие руки. Его идеальный облик был разрушен: шляпа отлетела в сторону, светлое пальто почернело. Он выглядел как падший ангел, всё еще опасный, но уже лишенный своего божественного превосходства.

Чуя стоял над ним, тяжело дыша. В его правой руке снова был пистолет, подобранный с пола. Дуло смотрело точно в затылок Поля. Палец лежал на спусковом крючке. Один миллиметр — и история «Флагов» будет окончательно закрыта. Кровь за кровь. Смерть за смерть.

— Сделай это, — прохрипел Верлен, не поднимая головы. — Стань наследником своего отца. Закончи этот цикл... Чуя.

Чуя взглянул на Дазая. Тот полулежал у дивана, бледный, с окровавленными губами. Его взгляд был прикован к Чуе. В этом взгляде не было приказа или просьбы. Там была пустота, которую Дазай так долго носил в себе, и которую Чуя обещал заполнить.

В этот момент Чуя понял: если он нажмет на курок сейчас, Верлен победит. Он умрет, но заберет с собой того Чую, которого Дазай полюбил в Париже. Он превратит Чую в еще одного Исполнителя, в еще одну тень, живущую ради убийства. Утолить жажду справедливости, но стать таким же монстром, как те, кто стоит в этой комнате. Отбросить ненависть, чтобы спасти то единственное живое, что у него осталось.

Чуя медленно опустил пистолет. Его рука больше не дрожала.

— Нет, — твердо произнес он.

Верлен вскинул голову, в его глазах промелькнуло недоумение.
— Ты трусишь? После всего, что я сделал?

— Нет, — Чуя посмотрел на Верлена с ледяным презрением. — Убить тебя — это слишком просто. Это то, чего хочет мой отец. Это то, чего ждешь ты. Но я не принадлежу ни ему, ни тебе.

Чуя развернулся к Верлену спиной — высший жест пренебрежения к убийце — и бросился к Дазаю. Он упал перед ним на колени, отбрасывая оружие в сторону, как ненужный мусор.

— Осаму! Слышишь меня? — Чуя прижал ладонь к его щеке, стирая кровь. — Дыши, чертов придурок. Ты не смеешь сейчас уйти. Мы ведь даже не допили то вино из подвала.

Из тени коридора медленно вышел Мори Огай. В его руках был медицинский кейс. Он смотрел на Чую с нечитаемым выражением лица — смесь разочарования стратега и странного, болезненного облегчения отца.

— Ты упустил свой шанс, Чуя, — тихо сказал Мори. — Он поднимется через минуту.

— Мне плевать, — Чуя поднял на отца взгляд, полный такой силы, что Мори невольно остановился. — Забирай своего Верлена. Делай с ним, что хочешь. Запирай в подвалах, лечи, убивай — мне всё равно. Но Дазая ты спасешь сейчас. Это твоя плата за то, что ты втянул нас в это.

Мори промолчал, но подошел ближе и опустился рядом с раненым Дазаем, открывая набор инструментов.

Дазай слабо улыбнулся, глядя на Чую. Его рука нашла ладонь Чуи и слабо сжала её.
— Ты... всё испортил, Чуя... — прошептал он. — Ты должен был стать... великим разрушителем...

— Заткнись, Осаму, — Чуя прижался своим лбом к его, игнорируя присутствие Мори и поверженного Верлена. — Я выбрал тебя. А разрушать мы будем что-нибудь другое. Например, твой дурацкий план по возвращению в Мафию.

В эту ночь в Йокогаме не произошло великого возмездия. Но на полу залитой лунным светом гостиной человек, рожденный для войны, окончательно выбрал мир. Чуя держал Дазая, и пока тот дышал, Париж всё еще продолжался — где-то внутри них, за пределами выстрелов и бинтов.

***

Прошло две недели. Йокогама медленно куталась в сумерки, но в квартире Чуи, вдали от особняка Мори и портовых складов, пахло не порохом, а имбирным чаем и мазями.

Дазай сидел на диване, обложенный подушками, как какой-то капризный восточный принц. Его грудная клетка всё еще была туго перетянута бинтами, но на этот раз это были настоящие медицинские повязки, а не те, за которыми он годами прятал свою суть.

Чуя вошел в комнату, неся поднос с бульоном. Он выглядел уставшим, но та резкая, лихорадочная тень, что преследовала его с самого Парижа, наконец исчезла из его глаз.

— Если ты сейчас скажешь, что бульон недостаточно “эстетичен” для твоего изысканного суицидального вкуса, я вылью его тебе за шиворот, — буднично пообещал Чуя, ставя еду на столик.

Дазай слабо усмехнулся, поморщившись от боли в ребрах.

— Чуя такой жестокий к раненому герою. А ведь я получил этот удар, защищая твою честь и... хрупкую психику.

— Ты получил этот удар, потому что ты — самоотверженный идиот, — Чуя сел на край дивана, внимательно изучая лицо Дазая. — Мори прислал сообщение. Верлен под надзором в одном из закрытых центров. Он... больше не придет. Отец сдержал слово. Мы свободны.

Дазай отставил чашку и серьезно посмотрел на Чую.

— Свобода — тяжелая штука для таких, как мы, коротышка. Мафия не ищет нас, Верлен обезврежен, а Мори играет в отставку. Но Йокогама... она всегда будет напоминать нам о том, кто мы есть на самом деле.

— А я не против. Это — часть нашей жизни, ‘Саму. Часть тебя. А я люблю всего тебя. Так что пей давай и не говори чушь. Я не против снова стать твоим учеником и твоим тату-мастером. А ты, думаю, не против стать моим учителем. Даже если нас будет объединять такое прошлое. Мы его пережили, Дазай. Наши руки умыты от всей той крови, что на нас вылилась за это время.

Дазай мягко улыбается:

— Хорошо, Чиби. Как только я поправлюсь, сделаешь мне тату, хорошо?

— Обещаю.

— И будешь со мной рядом до конца жизни.

Чуя удивлённо вскидывает брови:

— Не так я ожидал получить от тебя предложение руки и сердца, Дазай, не так.

Дазай смеётся, придерживая ребра от боли:

— Да ладно тебе, мы поедем на острова и там я точно сделаю тебе предложение.

Чуя хохочет:

— Тогда мне придется ждать вечность этого момента.

— Эй!

Парни вместе смеются, а после Чуя утягивает Дазая в долгий нежный поцелуй.

Смогут ли они дальше вести обычную жизнь после всего случившегося? Чуя искренне надеется, что да.

***

Вечер в их квартире был пропитан запахом крепкого кофе и пыльной бумаги. В этой жизни Дазай нашел себе новое, до странности мирное увлечение — уголь и пастель.

— Слишком сильно сжимаешь, Чуя, — Дазай материализовался за спиной Накахары почти бесшумно, его голос прозвучал над самым ухом, обволакивая, словно туман. — Это карандаш, а не горло врага. Хотя, признаю, твоя хватка впечатляет.

Чуя сидел на табурете, сгорбившись над мольбертом так, будто шел в рукопашную. Его пальцы, привыкшие к тяжести мотоциклетного руля, сейчас казались ему чужими и неповоротливыми.

— Заткнись, Осаму. Он скользит! — огрызнулся Чуя, но плечи его заметно расслабились под тяжестью чужих ладоней, легших на плечи.

Дазай усмехнулся. Его длинные, испачканные графитом пальцы накрыли ладонь Чуи, направляя её.

— Рисование — это не попытка подчинить себе бумагу, — прошептал Дазай, и его манера говорить стала непривычно серьезной. — Это танец теней. Видишь эту линию? Она не должна быть идеальной. Она должна быть живой.

Он мягко повел рукой Чуи по листу. Грифель оставил рваный, но удивительно точный след, очерчивающий контур яблока, стоявшего на столе. Дазай стоял так близко, что Чуя чувствовал тепло его груди и легкий запах антисептика, который все еще преследовал Осаму, даже в этой спокойной жизни.

— Ты слишком цепляешься за детали, — продолжал Дазай, кончиком пальца растушевывая штрих на бумаге, превращая его в мягкую тень. — Отпусти контроль. Позволь руке вести тебя. Мир состоит не из четких границ, а из переливов света.

Чуя затаил дыхание. На мгновение раздражение уступило место странному завороженному чувству. В свете кухонной лампы профиль Дазая казался вырезанным из слоновой кости, а его глаза, обычно пустые, сейчас светились каким-то мягким, почти нежным интересом.

— У тебя получается, — тихо добавил Дазай, отстраняясь ровно настолько, чтобы Чуя мог обернуться.

— Это потому что ты мешаешь мне думать, — буркнул Накахара, стараясь скрыть смущение. Он посмотрел на рисунок: корявое яблоко под штрихами Дазая вдруг обрело объем и глубину. — Но... ладно. Показывай дальше, «мастер».

Дазай широко улыбнулся — на этот раз искренне и без капли привычного яда.

Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь тихим шорохом грифеля и мерным тиканьем часов. Они решили пойти на авантюру: сесть друг напротив друга и запечатлеть то, что видели каждый день, но на что редко смотрели так пристально.

Дазай устроился на полу, небрежно подогнув длинные ноги. Его альбом покоился на коленях, а движения были ленивыми и текучими. Чуя же, напротив, сидел прямо, как натянутая струна. Он смотрел на Дазая так, словно пытался разгадать сложнейший шифр.

— Не вертись, придурок, — процедил Чуя, занося карандаш. — Я пытаюсь поймать твою дурацкую ухмылку.

— О, Чуя такой серьезный, — пропел Дазай, не отрывая взгляда от листа. Его рука двигалась быстро, почти хаотично. — Рисование портрета — это интимный процесс. Ты сейчас буквально препарируешь моё лицо взглядом. Мне стоит начать смущаться?

— Заткнись и замри.

***

Прошло полчаса. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался от концентрации.

У Чуи портрет выходил детальным и резким. Он тщательно вырисовывал каждую прядь каштановых волос, излом бровей и ту самую неуловимую тень, которая залегла в уголках губ Дазая. Для Чуи рисование было попыткой заземлить этого человека, удержать его в реальности, сделать осязаемым. Его штрихи были короткими и сильными — он словно высекал образ Осаму из камня. У Дазая же всё было иначе. Его рисунок состоял из мягких пятен и длинных, летящих линий. Он не рисовал Чую как анатомический объект. Он рисовал свет. То, как лампа золотила кончики рыжих волос, как упрямо вздергивался подбородок и как яростно, но преданно горели глаза напротив. На его листе Чуя казался состоящим из чистой энергии и пламени.

— Всё, — одновременно выдохнули они.

Они обменялись альбомами. Чуя долго всматривался в то, как Дазай увидел его: не как «коротышку» или «злого напарника», а как нечто яркое и почти неземное. Это было непривычно красиво.

— Ты... ты забыл дорисовать мне челюсть нормально, — наконец хрипло нарушил тишину Чуя, хотя в его голосе не было злости.

Дазай же смотрел на свой портрет, выполненный рукой Накахары. Там он выглядел живым. Не призраком, не маской, а человеком, у которого есть вес, объем и место в этом мире.

— А ты, Чуя, — Дазай коснулся пальцем четкой линии на бумаге, — нарисовал меня слишком настоящим. Теперь мне придется соответствовать.

Он поднял глаза на Чую, и в этой обычной квартире, без магии и битв, они оба почувствовали, что искусство — это просто еще один способ сказать «я тебя вижу».

***

Предложение Чуи повисло в воздухе, густое, как масляная краска.

— Обнаженная натура? С меня? — Дазай удивленно приподнял бровь, затем на его лице расцвела та самая ехидная улыбка, которую Чуя так хотел запечатлеть, а потом стереть. — Ты уверен, Чуя? Боюсь, мои божественные формы могут оказаться слишком ослепительными для твоего скромного таланта. Или ты просто ищешь предлог, чтобы пялиться?

— Заткнись, придурок! Это для искусства! — Чуя покраснел до корней волос, но отступать не собирался. Идея пришла к нему после того, как он наткнулся на работы старых мастеров. Он хотел понять анатомию, движение, игру света и тени на живом теле. А Дазай… Дазай был под рукой. И, несмотря на его вечные выходки, у него было тело, которое двигалось с удивительной грацией.

В итоге, после часа препирательств, Дазай согласился, поставив условие: Чуя должен был принести ему самую лучшую бутылку вина из своей коллекции. Скрипя зубами, Чуя согласился.

Комната была приведена в порядок. Чуя расставил мольберт, наточил карандаши, приготовил мягкие пастельные мелки. Он даже сменил обычный свитер на более свободную рубашку, чтобы ничего не сковывало движений.

Дазай же, к удивлению Чуи, подошел к процессу с почти стоическим спокойствием. Он медленно разделся, отбрасывая одежду на стул. Тело Дазая было худым, почти болезненным, но с удивительно прорисованными мускулами, которые Чуя никогда не замечал под вечными плащами и бинтами. Старые шрамы пересекали кожу, добавляя своеобразную, печальную красоту.

— Ну? Ты будешь рисовать или так и будешь медитировать на моё величие? — усмехнулся Дазай, устроившись на подушках на полу, приняв позу, которая, по его мнению, была самой “драматичной”. — Постарайся, Чуя. Я позирую.

Чуя промолчал. Его взгляд был прикован к Дазаю. Сначала это было неловко, но быстро сменилось профессиональной концентрацией. Он начал с грубых набросков, стараясь ухватить пропорции, линии плеч, изгиб спины. Рука его дрожала, то ли от смущения, то ли от напряжения.

Время текло незаметно. Чуя перешел к деталям. Он изучал, как свет из окна падает на ключицы Дазая, создавая глубокие тени, как напрягаются мышцы предплечья, когда тот опирался на руку. В этой новой роли Дазай был непривычно тих, лишь иногда издавая легкий вздох или тихое покашливание.

— Не двигайся, — резко сказал Чуя, когда Дазай попытался почесать нос. — Я почти поймал эту тень на бедре.

На листе бумаги медленно, но верно, начинал проявляться образ. Он сделал Дазая с его уязвимостью, силой и сложной игрой света. Чуя чувствовал, как его пальцы обретают уверенность, как мозг анализирует формы и объемы. Он погрузился в процесс настолько, что забыл обо всем на свете.

Спустя, кажется, целую вечность, Чуя откинулся на спинку стула.

— Все, — выдохнул он, чувствуя, как ноет спина, а глаза устали от пристального внимания.

Дазай лениво поднялся, потягиваясь. Он подошел к мольберту и склонился над рисунком. На мгновение на его лице застыло выражение, которое Чуя никогда прежде не видел — не насмешка, не скука, а что-то похожее на глубокое удивление, смешанное с… признанием.

— Ну? Ты нарисовал меня достаточно уродливым? — спросил Дазай, но его голос был непривычно мягким.

Чуя смотрел на свой рисунок. Он был далек от идеала, но в нем была сила. И что-то невероятно личное.

— Нет, — тихо ответил Чуя. — Я нарисовал тебя... тобой.

Дазай медленно поднял взгляд на Чую. В его глазах что-то мелькнуло. Он стоял перед мольбертом, и тишина в комнате стала давящей. Он всё ещё был полуобнажён, и прохладный вечерний воздух заставлял его кожу покрываться мелкими мурашками, но он, казалось, этого не замечал.

Обычно Дазай читал людей как открытые книги, предугадывая каждое движение. Но сейчас, глядя на лист, он выглядел растерянным. На бумаге не было того «идеального» Дазая, которого он привык предъявлять миру — не было ни загадочного гения, ни шутливого суицидника. Чуя нарисовал его тело со всеми несовершенствами: с выступающими позвонками, с резкими линиями ключиц, которые казались слишком хрупкими, и со шрамами. Но самым поразительным было то, как Чуя передал его кожу — она не выглядела мертвенно-бледной, как обычно. Под штрихами пастели она словно светилась изнутри теплом.

Дазай протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев края листа, будто боялся, что рисунок рассыплется от его прикосновения.

— Ты... — Дазай запнулся, и это само по себе было редчайшим событием. — Ты нарисовал меня так, будто я сделан из плоти и крови, Чуя. А не из пустоты.

Он обернулся к Накахаре. В его глазах не было привычного блеска или насмешки. На секунду маска полностью сползла, обнажая что-то беззащитное и пугающе человеческое.

— Обычно люди видят во мне либо монстра, либо спасителя, — тихо произнес Дазай, натягивая рубашку, но не застегивая её. — Но ты... ты просто смотрел на то, как свет падает на мои плечи. Для тебя я был просто объектом, который существует здесь и сейчас.

Он подошел ближе к Чуе, который всё еще сидел на табурете, вытирая испачканные графитом пальцы о тряпку. Дазай наклонился и заглянул ему прямо в лицо.

— Это пугает, — прошептал он, и в уголке его губ дернулась едва заметная, слабая улыбка. — Твой взгляд... он делает меня слишком реальным. Если ты продолжишь так на меня смотреть, я могу ненароком поверить, что я действительно жив.

Чуя хотел было съязвить, сказать что-то вроде “Ты и так живой, придурок”, но слова застряли в горле. Он видел, как дрогнули ресницы Дазая.

Дазай выпрямился и вдруг, коротким и быстрым жестом, взъерошил рыжие волосы Чуи, оставляя на них пятно от угля.

— Рисунок ужасен, — внезапно заявил он, возвращаясь к своему привычному тону, хотя глаза всё ещё оставались серьезными. — У меня здесь слишком длинный нос. Но я его заберу. Считай это компенсацией за моральный ущерб от твоего пристального разглядывания.

Он аккуратно снял лист с мольберта, держа его так бережно, словно это была величайшая ценность в мире.

Празднование окончания занятия началось не с пафосных тостов, а с того, что Чуя, наконец, позволил себе выдохнуть. Напряжение нескольких часов позирования и рисования вылилось в привычную, почти уютную перепалку.

— Эй! Положи рисунок на стол, он еще не закреплен лаком! — рявкнул Чуя, вскакивая с места. — Ты его размажешь своими длинными граблями!

Дазай, уже успевший накинуть рубашку, но не застегнуть её до конца, артистично замер с листом в руках.
— О, великий мастер Накахара боится за свой шедевр? Не волнуйся, я буду нежен с этим... носатым существом на бумаге.

Чуя лишь закатил глаза и направился к кухне. Через минуту на столе появилась та самая бутылка вина, которую он хранил для особого случая. И хотя Дазай был тем еще негодяем, этот вечер — тихий, наполненный запахом графита и их странным общим созиданием — определенно тянул на «особый».

Они устроились прямо на полу в гостиной, среди разбросанных эскизов и тюбиков с краской. Дазай разлил вино по бокалам с такой торжественностью, будто это был эликсир бессмертия.

— Знаешь, Чуя, — Дазай пригубил вино и довольно зажмурился. — Без моих бинтов жизнь оказывается чертовски утомительной. Столько свободного времени... Но когда ты смотришь на меня через этот кусок дерева, мне кажется, что в этом есть какой-то смысл.

— Смысл в том, чтобы ты перестал ныть, что тебе скучно, — буркнул Чуя, рассматривая свои руки, в которых въелась черная пыль. — Смотри, я теперь весь в тебе. В смысле... в угле. Тьфу.

Дазай рассмеялся — легко и искренне. Он потянулся к Чуе и, прежде чем тот успел среагировать, провел большим пальцем по его щеке, оставляя там еще одну черную полосу.

— Теперь мы оба принадлежим искусству, — провозгласил он.

Они сидели в полумраке, освещаемые лишь одной лампой, допивая вино. В какой-то момент Чуя почувствовал, что голова Дазая тяжело опустилась ему на плечо. Тот не заснул, просто затих, глядя на мольберт, где всё еще стоял пустой подрамник.

— В следующий раз рисуем тебя, — сонно пробормотал Дазай. — Я изображу тебя в виде очень злого, но очень маленького вулкана.

— Попробуй только, — лениво отозвался Чуя, не делая ни малейшей попытки отодвинуться. — Я тогда нарисую тебя в виде скумбрии. Настоящей. С чешуей.

Они сидели так долго, окруженные своими отражениями на бумаге, и в этой квартире, где не было магии, они впервые за долгое время чувствовали себя по-настоящему живыми.