Оттенки цвета (соукоку)

Тишина в их общей квартире никогда еще не была такой удушающей. Раньше она казалась Чуе уютным коконом, защищавшим их от внешнего шума, но теперь каждый шорох за окном отдавался в висках набатом. Дазай ушел куда-то ещё утром, дав Чуе время на сборы.

Чуя стоял посреди гостиной перед раскрытым чемоданом. Он вспомнил о своем обещании приехать, данным Йосано ещё зимой. Вещи были разбросаны на диване: любимый синий свитер Дазая, который Чуя часто таскал дома, пара своих рубашек, книги. В голове пульсировала одна и та же сцена: ледяной блеск в глазах Осаму и тени, склоняющиеся перед ним.

Он посмотрел на кухонный стол. Там все еще стояла пара недопитых чашек кофе и тарелка с крошками от тостов. Обычное утро. Обычная жизнь, которая оказалась искусно выстроенной декорацией. Ложь. Каждое слово, каждое «я устал на работе», каждый поцелуй после возвращения — всё это было пропитано запахом пороха, который Чуя просто не хотел замечать. Его любимый человек — чудовище, которое одним словом ломает судьбы. Как можно спать в одной постели с тем, чьи руки по локоть в крови? Память о том, как Дазай шептал его имя во сне. О том, как он бережно перевязывал порезанный палец Чуи, хотя сам был покрыт шрамами куда страшнее. В этой тьме, которую Чуя увидел, Осаму выглядел... мертвым. И только здесь, в этой квартире, он казался живым.

“Если я уйду, он окончательно станет тенью”, — пронеслось в мыслях у Чуи. — “А если останусь — стану соучастником его лжи”.

Щелчок замка заставил Чую вздрогнуть. Он не обернулся. Он слышал, как Дазай медленно вошел в комнату, как остановился у порога, чувствуя холод, исходящий от раскрытого чемодана. Осаму не оправдывался. Не подходил ближе. Он ждал решения, как подсудимый ждет вердикта.

— Ты собрал только летние вещи, — негромко произнес Дазай. Голос был лишен эмоций, но Чуя уловил в нем ту самую надломленность, которую нельзя было сыграть. — В марте в них будет холодно.

Чуя резко обернулся, сжимая в руках футболку так крепко, что побелели костяшки.
— Это всё, что тебя волнует? Мой гардероб? Ты лгал мне месяцами, Осаму! Ты... ты — мафия. Настоящая, кровавая мафия. Тот парень, что стоит сейчас передо мной... я его не знаю.

Дазай сделал шаг из тени. В тусклом свете торшера он выглядел непривычно хрупким.
— Того парня не существует, когда я с тобой, — он горько усмехнулся. — Но ты прав. Он — часть меня. И если ты сейчас застегнешь этот чемодан, я не стану тебя останавливать. Я не имею права просить тебя остаться в этом аду.

Чуя посмотрел на чемодан, потом на Дазая. В его голове боролись два чувства: жгучая обида и невыносимая, болезненная нежность. Он понимал, что если уйдет сейчас, то спасет свою совесть, но навсегда потеряет ту крупицу человечности, которую Осаму так старательно прятал в их доме.

Чуя медленно подошел к чемодану. Его рука зависла над молнией. Дазай затаил дыхание, и в этой тишине было слышно, как бьются их сердца — в разном ритме, но всё еще в унисон.

Вместо того чтобы закрыть чемодан, Чуя с силой вытряхнул из него вещи обратно на диван.

— Я ненавижу тебя, — прошипел Чуя, не поднимая глаз, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ненавижу твою ложь. И если я останусь... если я останусь, ты расскажешь мне всё. Никаких «логистических фирм». Больше ни одной сказки, Осаму.

Дазай не бросился к нему с объятиями. Он просто медленно опустился на край кресла, словно у него подкосились ноги, и закрыл лицо руками.

— Хорошо, — глухо отозвался он. — Я расскажу. Но предупреждаю: тебе не понравится финал этой истории.

Чуя прошел мимо него на кухню и поставил чайник. Руки всё еще дрожали, но чемодан остался пустым. Это не было прощением. Это было началом долгой, мучительной войны за ту искру жизни, которую они оба пытались сохранить. Чайник свистел на кухне, разрезая тяжелую тишину, словно скальпель. Чуя разлил чай по двум кружкам — механически, стараясь не смотреть на свои руки. Он поставил одну перед Дазаем, а сам сел напротив, нарочито прямо, словно возводя между ними невидимую стену.

Дазай сидел, ссутулившись. Без своего привычного маскировочного кокетства он казался старше на доброе десятилетие. Бинты на его запястьях, которые раньше казались Чуе странной причудой, теперь выглядели как метки выжившего в мясорубке.

— Начни с самого начала, — приказал Чуя. Его голос был твердым, но внутри всё дрожало. — Никаких метафор. Кем ты работаешь в Портовой Мафии?

Дазай поднял взгляд. В его глазах не было привычного блеска — только бесконечная серая муть.
— Я один из пяти Исполнителей, Чуя. Моя специализация — допросы, тактика и... — он запнулся, подбирая слово, которое бы не так сильно резало слух. — Решение проблем, которые нельзя решить деньгами.

— «Устранение», — жестко поправил Чуя. — Ты так сказал вчера.

Дазай кивнул, его пальцы нервно огладили край кружки.
— В мафии меня называют «Демоническим вундеркиндом». Говорят, что худшее несчастье для врагов Фицджеральда — это встретиться со мной. Я выстраиваю стратегии, где люди — это просто фигуры на доске. Иногда эти фигуры нужно убирать, чтобы партия продолжалась.

Чуя сглотнул. Он представил Дазая — своего Осаму, который любил запеченные крабы и ленивые воскресные утра — в подвалах, о которых ходят городские легенды.
— И сколько? — тихо спросил Чуя. — Сколько крови на твоих руках, Осаму?

Дазай на мгновение замер, его взгляд устремился куда-то сквозь стену.
— Я перестал считать, — ответил он с пугающей честностью. — В мафии нет места для арифметики совести. Там есть только эффективность. Мори-сан нашел меня, когда я был никем, и сделал из меня идеальный инструмент.

Он сделал глоток остывающего чая и горько усмехнулся.
— Знаешь, почему я никогда не звал тебя к себе на работу? Дело не в секретности. Просто там... там я пахну смертью. Я боялся, что если ты хоть раз увидишь меня в том кабинете, ты больше никогда не сможешь смотреть на меня так, как раньше. С теплотой.

Чуя смотрел на него и видел две разные картины, наложенные друг на друга. Одна — монстр в черном пальто, отдающий приказы об убийстве. Другая — человек, который сейчас сидит перед ним с обветренными губами и дрожащими плечами.

— Ты врал мне каждое утро, — прошептал Чуя. — Ты приходил домой, целовал меня, и на твоей одежде была кровь тех, кого ты «устранил»?

— Я всегда принимал душ в штабе перед уходом, — Дазай опустил голову еще ниже. — Я вымывал из пор запах пороха и страха, чтобы ты ничего не заподозрил. Я хотел, чтобы эта квартира была единственным местом в мире, где Дазая из Мафии не существует.

Чуя резко встал, стул с грохотом отодвинулся. Он подошел к окну, за которым мерцали огни города. Огни, которые теперь казались ему глазами хищника.

— Ты не можешь просто так разделить себя на две части, Осаму, — бросил он через плечо. — Ты — это и тот человек , что зовётся “Демоническим вундеркиндом”, здесь. И мне теперь придется жить с ними обоими.

Дазай поднялся и подошел к нему, остановившись в паре шагов — не решаясь коснуться.
— Ты можешь ненавидеть того, другого меня. Я и сам его ненавижу. Но здесь... — он прижал ладонь к груди, — здесь всё было по-настоящему. Каждое слово, сказанное тебе в темноте, было правдой.

Чуя опускает глаза:
— Я тебе верю, как и сказал вчера. Но мне нужно время, чтобы все обдумать.

***

Идея с побегом пришла к Чуе в ту же ночь. Он понял, что если они останутся в городе, стены их квартиры будут продолжать давить, напоминая о тенях пяти башен Мафии. Ему нужно было вырвать Осаму из этой среды, смыть с него запах Порта и пороха чем-то кардинально другим.

Париж встретил их мелким дождем и запахом свежей выпечки — миром, где «исполнитель» был просто иностранцем в стильном пальто, а не синонимом смерти.

Они сняли небольшую мансарду в Латинском квартале. Узкая винтовая лестница, скрипучие полы и вид на серые крыши, которые тянулись до самого горизонта. Для Чуи это было возвращением к жизни, для Дазая — странной, почти пугающей декомпрессией.

Первые два дня Дазай вел себя непривычно тихо. Он по привычке садился в кафе спиной к стене, сканируя толпу на предмет угрозы. Чуя замечал это и каждый раз мягко накрывал его ладонь своей.

— Осаму, расслабься, — шептал он, заказывая вторую бутылку красного. — Здесь никто не знает, кто ты. Здесь ты просто невыносимый турист, который слишком долго выбирает десерт.

Вечером третьего дня они оказались на набережной Сены. Париж зажигал огни, и город приобретал тот золотистый оттенок, который заставляет верить в лучшее даже самых закоренелых циников.

Чуя купил на углу жареные каштаны и протянул сверток Дазаю. Тот осторожно взял один, рассматривая его так, словно это был неопознанный артефакт.

— Знаешь, Чуя, — Дазай облокотился на перила моста, глядя на темную воду. — Здесь небо кажется выше. В Йокогаме оно всегда придавлено небоскребами и амбициями стариков. А здесь... оно просто есть.

Чуя подошел ближе, чувствуя, как прохладный ветер треплет его рыжие волосы.
— Я привез тебя сюда не для того, чтобы ты философствовал о небе. Я привез тебя, чтобы ты вспомнил, каково это — просто дышать. Без планов, без отчетов Мори, без ожидания пули в спину.

Дазай вдруг повернулся к нему. В свете фонарей его лицо казалось почти прозрачным. Он впервые за долгое время снял свои привычные бинты с шеи, оставив их только на запястьях — там, где шрамы были слишком глубоки.

— Ты действительно думаешь, что я смогу оставить это там, за океаном? — тихо спросил он. — Тот человек... он всё еще внутри.

Чуя подошел вплотную и схватил его за воротник пальто — не со злостью, а с отчаянной решимостью.
— Мне плевать, кто там внутри. Сейчас я вижу только тебя. Ты здесь, со мной, в Париже. И если тебе нужно будет проехать через весь мир, чтобы забыть то выражение лица, с которым ты отдавал приказы — мы это сделаем.

Дазай замер, а затем медленно, почти неуверенно, положил голову на плечо Чуи. Здесь, на мосту через Сену, он не был «Демоническим вундеркиндом». Он был просто молодым человеком, который впервые за много лет позволил себе почувствовать тяжесть собственной усталости.

— Спасибо, Чуя, — прозвучало так тихо, что звук почти потерялся в шуме воды.

Чуя не ответил. Он просто крепче прижал его к себе, глядя на Эйфелеву башню, которая мерцала вдалеке. Он знал, что Мафия не отпустит их так просто, но сегодня в Париже они выиграли у тьмы одну маленькую битву.

***

Парижское утро было наполнено звоном чайных ложек и криками чаек над Сеной. Чуя выбрал небольшое кафе в квартале Маре — место, где столики стояли так тесно, что казалось, весь город завтракает за одной большой скатертью.

Он нервничал. Дазай, заметив это, лениво помешивал свой кофе, глядя на Чую с легким прищуром. Осаму уже знал, кто должен прийти. Он знал досье Акико Йосано вдоль и поперек — выдающийся врач, женщина с железной волей и, по совместительству, единственная родная душа Чуи, которая не видела брата несколько лет.

Она появилась стремительно. Стук каблуков по брусчатке звучал как марш. Короткое каре, безупречно белая блузка и та самая золотая бабочка в волосах, которая в лучах парижского солнца блеснула почти угрожающе.

Чуя вскочил, на его лице расплылась редкая, по-детски искренняя улыбка.
— Йосано!

— Чуя, ты совсем не меняешься, — она крепко обняла брата, но ее взгляд, острый как скальпель, уже был пригвожден к человеку, сидевшему за столом.

Дазай плавно поднялся, надевая свою самую очаровательную и в то же время самую пустую маску.
— Осаму Дазай, — представился он, слегка склонив голову. — Наслышан о вашем таланте, Йосано-сан. Чуя часто упоминал, что его сестра — лучший врач, которого он знает.

Йосано не спешила садиться. Она окинула Дазая долгим, оценивающим взглядом. Она видела то, что Чуя долгое время отказывался замечать: специфическую постановку плеч, холодный расчет в глубине зрачков и бинты, которые явно скрывали не «бытовые травмы».

— Осаму Дазай, значит, — она села, элегантно закинув ногу на ногу. — Тот самый «консультант по логистике»?

Чуя напрягся, почувствовав, как воздух между ними наэлектризовался. Он еще не успел рассказать сестре о своем открытии в портовых доках, но Йосано всегда обладала пугающей интуицией.

— Именно так, — улыбнулся Дазай, но улыбка не затронула его глаз. — Скучная работа с бумагами.

— Странно, — Йосано взяла меню, даже не глядя в него. — У тебя взгляд человека, который привык не бумаги подписывать, а вскрывать гнойники. Причем без анестезии.

Чуя кашлянул, пытаясь разрядить обстановку:
— Мы здесь, чтобы отдыхать, а не обсуждать работу. Йосано, как дела в клинике?

— В клинике всё отлично, Чуя. А вот твоя компания вызывает у меня профессиональное беспокойство, — она повернулась к Дазаю, и в её глазах промелькнула сталь. — Послушай меня, «логист». Если я узнаю, что из-за твоих темных дел на моем брате появится хотя бы одна царапина... никакая мафия — ни портовая, ни парижская — тебя не спрячет. Я врач, Дазай. Я знаю, как разобрать человека на части так, чтобы он оставался в сознании очень долго.

Дазай на мгновение замер. Его маска чуть дрогнула, уступая место искреннему удивлению. Он ожидал страха или презрения, но столкнулся с силой, равной его собственной.

— Кажется, мы с вами найдем общий язык, Йосано-сан, — тихо произнес он, и в этот раз в его голосе прозвучало уважение. — Чуя — лучшее, что есть в моей жизни. И поверьте, я сам боюсь того дня, когда моя тень может его коснуться.

Йосано долго смотрела на него, затем перевела взгляд на счастливого, хоть и смущенного Чую. Она вздохнула и чуть расслабила плечи.

— Ладно. Сегодня я буду просто сестрой, — она щелкнула пальцами, подзывая официанта. — Но за вино платишь ты, Осаму. Раз уж ты такая «важная персона».

Парижский вечер незаметно перетек в ночь, а чопорные кафе Маре сменились полумраком шумного бара в районе Пигаль. Здесь, среди неоновых вывесок и грохота джаза, смешанного с современным битом, «святая троица» окончательно сбросила маски.

Чуя уже находился в той стадии опьянения, когда французский язык начинал казаться ему родным, а Дазай — «чертовым гением, которого хочется придушить и расцеловать одновременно».

В центре внимания, как и следовало ожидать, оказалась Йосано. Она заказала сет шотов, которые назывались не иначе как «Гильотина», и выстроила их в ровную линию перед собой и Дазаем.

— Итак, Осаму, — Йосано лихо опрокинула стопку, даже не поморщившись. — Чуя говорит, что ты любишь крабов и двойные самоубийства. У меня вопрос: ты хоть раз пробовал сочетать это с настоящим адреналином?

Дазай, чьи глаза уже азартно блестели от абсента, подмигнул ей:
— Йосано-сан, вы бросаете вызов человеку, который превратил свою жизнь в русскую рулетку?

— Я бросаю вызов человеку, который строит из себя меланхолика, — парировала она. — Вставай, этот трек слишком хорош, чтобы ты продолжал полировать задницей этот стул.

Через пять минут Чуя с изумлением наблюдал, как его сестра — уважаемый врач — и его парень — опаснейший исполнитель Мафии — устроили на небольшом танцполе некое подобие дуэли. Йосано двигалась резко и уверенно, словно вела хирургическую операцию, а Дазай извивался, как змея, каким-то чудом умудряясь не задевать бинтами прохожих.

Ближе к двум часам ночи они осели в дальнем углу бара, окруженные пустыми бокалами и тарелками с остатками сыра.

Чуя, подперев щеку рукой, мутным, но нежным взглядом смотрел на Дазая.
— Осаму... ты ведь... ты ведь правда придурок, да? — пробормотал он.

— Самый большой в Европе, Чу, — Дазай в этот момент пытался соорудить из коктейльных соломинок модель Эйфелевой башни, которая постоянно рушилась.

Йосано, сохраняя пугающую ясность сознания (видимо, годы работы в медицине выработали иммунитет к любому спиртному), внимательно наблюдала за ними. Она видела, как Дазай, думая, что никто не смотрит, поправил упавшую прядь волос Чуи с такой осторожностью, будто тот был сделан из тончайшего фарфора.

— Знаешь, Дазай, — внезапно сказала она, перекрывая шум музыки. — Я всё еще хочу вскрыть тебе черепную коробку, чтобы посмотреть, как там всё устроено. Но... — она на мгновение замолчала, — я давно не видела брата таким живым. Даже когда он злится на твою ложь, он дышит полной грудью.

Дазай замер. Его соломинки окончательно рассыпались по столу.
— Он единственный, кто заставляет меня чувствовать, что я не просто пустота в черном пальто, — тихо ответил он.

Вечер закончился тем, что Чуя пытался доказать французскому бармену, что японское вино лучше бургундского, а Йосано и Дазай в это время наперебой придумывали самые нелепые способы «устранения» воображаемых врагов с помощью медицинского инвентаря и тактики Портовой Мафии.

Когда они вышли из бара в прохладу парижской ночи, Чуя повис на плече Дазая, а Йосано шла чуть впереди, победно размахивая своей сумочкой.

— Знаешь, что, Осаму? — Чуя икнул, глядя на звезды. — Если ты еще раз соврешь мне про «отчеты по логистике»... я попрошу Йосано... чтобы она тебя...

— Препарировала? — любезно подсказал Дазай.

— Нет. Чтобы она заставила тебя пить только безалкогольное пиво до конца жизни.

Дазай картинно вздрогнул от ужаса, и их смех разнесся по пустым улицам Парижа. В эту ночь Йокогама была бесконечно далеко.

***

Утро началось не с романтичного звона колоколов Нотр-Дама, а с безжалостного солнечного луча, который пробился сквозь неплотно задернутые шторы мансарды и вонзился прямо в правый глаз Чуи.

Чуя застонал, чувствуя, как в голове в такт пульсу бьет маленький, но очень старательный кузнечный молот. Вчерашняя «Гильотина» от Йосано полностью оправдала свое название — сознание было отделено от тела и где-то потеряно по дороге из бара.

Чуя осторожно повернул голову. Рядом, запутавшись в одеяле, как в коконе, спал Дазай. Без своей вечной маски он выглядел до смешного беззащитным: волосы растрепаны, рот чуть приоткрыт, а на щеке отпечатался след от подушки.

— Эй, мумия... вставай, — прохрипел Чуя, толкая его локтем.

Дазай отозвался невнятным звуком, похожим на стон умирающего тюленя.
— Чуя-а... Париж был ошибкой. Свет — это зло. Давай умрем здесь, в этом уютном одеяле, и нас найдут спустя века как «влюбленных из Маре», погибших от передозировки французского гостеприимства...

Дверь в комнату распахнулась с оглушительным (для их состояния) хлопком. В проеме стояла Йосано. Она выглядела вызывающе бодрой — свежая, в шелковом халате, с чашкой дымящегося кофе в руках.

— Доброе утро, алкоголики! — провозгласила она, намеренно громко ставя поднос на прикроватную тумбочку. — Я принесла вам завтрак: аспирин, минералку и круассаны. Хотя, глядя на ваши лица, я бы прописала вам просто лоботомию.

Дазай одним глазом выглянул из-под одеяла:
— Йосано, Вы монстр. Как можно быть такой... живой в такое время?

— Это называется «профессиональная деформация», Осаму, — она присела на край кровати, с интересом разглядывая их обоих. — Вставайте. У нас сегодня по плану Лувр, и я не позволю вам пропустить встречу с Моной Лизой только потому, что вы не умеете пить с врачом.

Когда Йосано вышла, оставив их в относительной тишине, Дазай медленно сел, потирая виски. Бинты на его руках были немного ослаблены. Чуя молча протянул ему стакан воды с шипучей таблеткой.

Они сидели на кровати, плечом к плечу — два человека, которые за последние дни узнали друг о друге больше, чем за все месяцы совместной жизни.

— Ты помнишь, что я наговорил вчера? — тихо спросил Дазай, глядя в свою чашку.

— Ты пытался убедить мою сестру, что если ты когда-нибудь решишь совершить двойной суицид, то только со мной и только после того, как мы допьем всё вино в подвалах Мори, — Чуя слабо усмехнулся. — А еще ты признался, что боишься возвращаться.

Дазай замер. Его пальцы крепче сжали стакан.
— В Париже легко притворяться, что прошлого нет. Но солнце встало, и я снова... тот, кто я есть.

Чуя вздохнул и, пересилив головную боль, притянул Дазая за затылок, прижимаясь своим лбом к его.
— Перестань. Солнце встало, и ты всё ещё здесь. С похмельем, идиотской прической и ужасным вкусом в еде. Мафия никуда не делась, но и я — тоже.

Дазай закрыл глаза, вдыхая запах волос Чуи. В это утро, в дешевой парижской мансарде, будущее всё еще казалось туманным и опасным, но впервые за долгое время оно не казалось ему безнадежным.

— Ладно, — выдохнул Дазай. — Идем в Лувр. Но если я начну пробовать на вкус картины, это на твоей совести.

***

Лувр в полдень напоминал растревоженный муравейник. Тысячи людей, вспышки фотокамер и бесконечный гул на десятках языков. Чуя, придерживая шляпу, увлеченно рассматривал своды галереи Аполлона, на мгновение забыв о тяжести в голове после вчерашнего.

Дазай шел чуть позади. Его взгляд, вопреки обещанию «просто отдыхать», механически сканировал толпу. Привычка, вбитая за время работы в Порту, не отключалась по щелчку пальцев. Он отмечал положение рук прохожих, оценивал их походку, искал аномалии.

И вдруг мир для Дазая замер.

Среди пестрой толпы туристов, у подножия одной из лестниц, стоял человек. Он был одет в безупречное светлое пальто, а на голове — фетровая шляпа, чуть сдвинутая набок. В его облике сквозило ледяное, нездешнее изящество. Человек читал путеводитель, но Дазай мгновенно считал его истинную суть: хищник, затаившийся в саду.

Это был Поль Верлен. Почтальон.

Дазай почувствовал, как по спине пробежал холод. В архивах Мафии дело Верлена лежало в черной папке с грифом «совершенно секретно». Несколько лет назад этот человек прошелся по Йокогаме кровавым вихрем, оставив после себя лишь пепел и трупы «Флагов» — лучших друзей Чуи. Чуя тогда болел, и он до недавних пор верил официальной версии о «несчастном случае на складе при теракте». Только Дазай, копаясь в отчетах Исполнителей, знал правду: их убили профессионально, расчетливо и безжалостно. А главное — они были изначальной целью.

— Чуя, постой, — голос Дазая прозвучал непривычно резко.

Чуя обернулся, его брови поползли вверх:
— Ты чего? Опять увидел какую-то «идеальную стену» для самоубийства?

Дазай не ответил. Его зрачки сузились. Верлен медленно поднял голову и посмотрел прямо в сторону их пары. На его губах заиграла едва заметная, меланхоличная улыбка. Он не узнал Дазая лично, но он узнал «взгляд мафии» — тот самый мертвый блеск в глазах, который был у него самого.

Верлен слегка приподнял шляпу в знак приветствия и растворился в толпе, уходя в сторону выхода к садам Тюильри.

— Эй, Осаму? Ты побледнел как полотно, — Чуя подошел ближе, обеспокоенно вглядываясь в лицо парня. — Тебе всё-таки плохо после вчерашнего? Давай выйдем на воздух.

Дазай судорожно сглотнул. В его голове пронеслись сотни сценариев. Сказать правду? Прямо здесь, в Париже, признаться Чуе: «Вон тот элегантный француз — человек, который вырезал всех твоих друзей, а я до недавних пор скрывал это от тебя, потому что Мори-сан приказал не ворошить прошлое»?

Если Чуя узнает, он бросится в погоню, против профессионального киллера — это будет верная смерть.

— Нет... нет, всё в порядке, — Дазай заставил себя улыбнуться, хотя эта улыбка была больше похожа на гримасу боли. Он мягко взял Чую под руку, разворачивая его в противоположную от Верлена сторону. — Просто... здесь слишком много людей. Пойдем лучше к Венере Милосской? Говорят, у неё тоже нет рук, как и у меня в плане помощи с домашними делами.

Чуя подозрительно прищурился, но, увидев, как дрожат пальцы Дазая, лишь вздохнул:
— Идем, придурок. Но если ты сейчас упадешь в обморок, я оставлю тебя лежать прямо на полу Лувра.

Они уходили вглубь музея, а Дазай чувствовал на своем затылке невидимый взгляд Верлена. Париж перестал быть безопасным убежищем. Тень Мафии и старые грехи настигли их даже здесь, и теперь Дазаю предстояло решить: защитить покой Чуи новой ложью или рискнуть всем, открыв старые раны.

***

Ночной Париж за окном мансарды казался нарисованным тушью. Дождавшись, пока дыхание Чуи станет глубоким и ровным, Дазай осторожно выбрался из-под одеяла.

Набросив пальто, он оставил на кухонном столе записку: “Вышел за сигаретами, скоро буду. Не злись, Чуя”. Он знал, что Чуя взбесится, обнаружив его отсутствие, но это было лучше, чем позволить ему столкнуться с тем, кто превратил его жизнь в пепелище несколько лет назад.

Местом встречи Дазай выбрал пустынную площадь Согласия. Ночью обелиск в центре выглядел как гигантский палец, предостерегающе поднятый к небу.

Верлен уже был там. Он сидел на краю фонтана, глядя на воду, и в свете фонарей казался не человеком, а мраморной статуей.

— Ты рискуешь, мальчик из Порта, — не оборачиваясь, произнес Поль. Его голос был мягким, как бархат, но с острым стальным подтекстом. — Уходить от такого партнера ночью — дурной тон.

Дазай остановился в нескольких метрах, спрятав руки в карманы. Маска «веселого туриста» окончательно сползла, обнажив ледяную пустоту исполнителя мафии.

— Давай пропустим любезности, — отрезал Дазай. — Что тебе нужно в Париже? И почему ты следил за нами в Лувре?

Верлен медленно повернулся. Его взгляд скользнул по бинтам на шее Дазая.
— Я здесь живу, Осаму. Это мой город. А вот что здесь делаете вы? — Поль чуть склонил голову. — Особенно тот рыжий юноша. Ты ведь знаешь, кто он? Ты ведь читал файлы о тех несчастных детях, которых я... устранил, чтобы добраться до него?

Дазай почувствовал, как внутри всё заледенело.
— Он ничего не знает. Ни о тебе, ни о том, как на самом деле погибли его друзья. И я пришел сюда, чтобы убедиться, что так оно и останется.

Верлен тихо рассмеялся, и этот смех был полон искренней горечи.
— Ты лжешь ему, чтобы защитить его, или чтобы защитить себя от его ненависти? Ведь если он узнает правду, он увидит в тебе не любовника, а еще одну тень из той же могилы, где лежат «Флаги».

— Я предлагаю сделку, — Дазай сделал шаг вперед, его голос стал пугающе низким. — Ты исчезаешь из этого города на то время, пока мы здесь. Ты не приближаешься к нему. Взамен... я не передам Мори-сану твои текущие координаты. Ты ведь знаешь, Исполнительный комитет до сих пор хочет твою голову на блюде за предательство в Йокогаме.

Верлен встал. Он был выше Дазая, и от него исходила аура такой первобытной опасности, что любой обычный человек уже бежал бы без оглядки.

— Ты смел для того, у кого нет способностей, — Верлен подошел вплотную, поправляя воротник пальто Дазая. — Но ты прав в одном: я не хочу портить этот прекрасный вечер кровью. Твой Чуя... он выглядит счастливым. Это редкое зрелище для тех, кто отмечен проклятием нашего мира.

Поль отступил назад, растворяясь в тени колоннады.
— Я уйду. Но помни, Дазай: ложь — это яд замедленного действия. Ты можешь выкачивать его годами, но однажды он достигнет сердца. И тогда Париж не поможет.

Дазай стоял на площади еще долго после того, как Верлен исчез. Его трясло — не от холода, а от осознания того, на каком тонком льду они танцуют.

Когда он вернулся в мансарду, Чуя сидел на кровати, обхватив колени руками. Глаза его гневно сверкали в темноте.
— Сигареты? — сухо спросил Чуя. — Ты отсутствовал полтора часа, Осаму. И от тебя пахнет не табаком, а озоном и страхом. Где ты был?

Дазай замер у порога. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь мансардное окно, Чуя выглядел не просто злым — он выглядел раненым. Эта тихая, сосредоточенная ярость была куда опаснее его обычных вспышек гнева.

Дазай медленно снял пальто, вешая его на спинку стула. Он понимал: если сейчас он снова скажет глупую шутку про «поиски идеального места для прыжка в Сену», стена между ними станет непреодолимой.

— Я встретил кое-кого из своего прошлого, — начал Дазай, не поднимая глаз. Он сел на край кровати, но не рядом с Чуей, а на самом углу, словно не смея претендовать на близость.

Чуя напрягся. Его пальцы, сжимавшие одеяло, побелели.
— Из какого прошлого?

— Из того времени, когда погибли твои друзья, — Дазай произнес это почти шепотом, и в комнате мгновенно стало холодно. — Тот человек в Лувре... его зовут Поль Верлен.

Чуя замер. Имя «Верлен» ничего ему не говорило — в официальных отчетах полиции оно не фигурировало. Но то, как Дазай произнес его — с примесью ужаса и болезненного почтения — заставило сердце Чуи пропустить удар.

— Он имеет отношение к террору в торговом центре? — голос Чуи дрогнул.

Дазай сцепил пальцы в замок. Это был самый опасный момент. Рассказать, что Верлен лично казнил «Флагов», — значит превратить жизнь Чуи в бесконечную вендетту, которая его погубит.

— Он был тем, кого я выслеживал, когда работал над этим делом в Порту, — Дазай наконец поднял взгляд на Чую. В его глазах отражалась настоящая, невыдуманная мука. — Верлен — профессиональный наемник. Высшая лига. Тогда, в Йокогаме, он... он пересекся с «Флагами». Я был слишком занят расчетами и стратегиями, чтобы вовремя понять, что он был совсем рядом с нами.

Чуя резко вдохнул, его глаза расширились.
— Ты хочешь сказать, что человек, из-за которого я потерял всё... сейчас здесь, в Париже? И ты пошел к нему один?

— Я пошел убедиться, что он не тронет тебя, — Дазай подался вперед, в его голосе прорезалась отчаянная мольба. — Чуя, он — призрак. Его нельзя поймать, его нельзя победить в честном бою. Я заключил с ним сделку. Он уходит. Он больше не появится в нашей жизни, если мы просто... просто уедем.

Чуя молчал долго. В этой тишине слышно было только тиканье старых часов и шум далекого парижского трафика. Он смотрел на Дазая, и в его голове складывался пазл. Ложь Осаму теперь не казалась просто желанием скрыть работу в Мафии — это была попытка стать щитом между Чуей и монстрами, которых тот даже не знал в лицо.

— Ты скрывал его имя все это время, — тихо сказал Чуя. Это был не вопрос, а констатация факта.

— Чтобы ты не превратил свою жизнь в охоту на привидение, — ответил Дазай. — Я хотел, чтобы у тебя было будущее, не отравленное местью.

Чуя медленно поднялся с кровати, подошел к Дазаю и, вопреки ожиданиям того, не ударил его. Он положил руку ему на затылок, заставляя Дазая уткнуться лбом в свой живот.

— Ты придурок, Осаму, — голос Чуи надтреснулся. — Вечно решаешь за других, сколько правды они могут вынести. Но... если этот человек так опасен, как ты говоришь... мы уедем. Не потому, что я боюсь. А потому, что я не хочу, чтобы ты снова шел на встречи с призраками за моей спиной.

Дазай закрыл глаза, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь. Он рассказал лишь половину. Он не сказал, что Верлен искал именно Чую. Но на сегодня этой правды было достаточно, чтобы не потерять Чую навсегда.

***

Рассвет над Парижем был нежно-розовым, но для Чуи и Дазая он казался тревожным отблеском пожара. В мансарде царил хаос: вещи, которые еще вчера были аккуратно разложены, теперь комьями летели в чемоданы. Больше не было места для французской эстетики — только инстинкты, отточенные месяцами опасной жизни.

Чуя застегивал свой чемодан, навалившись на него всем весом. Его движения были резкими, злыми. Он не смотрел на Дазая, который у окна методично проверял телефон, уничтожая историю вызовов и сообщений.

— Так вот как это выглядит, да? — бросил Чуя, затягивая ремень на плаще. — Жизнь с Исполнителем Мафии. Оглядываться на каждую тень и срываться с места посреди ночи, потому что какой-то призрак из прошлого решил прогуляться мимо Лувра.

Дазай замер. Он выглядел бледным, под глазами залегли глубокие тени.
— Чуя, мы можем обсудить это в самолете. Сейчас важнее время.

— Мы обсудим это сейчас, — Чуя подошел к нему вплотную, схватив за лацканы пальто. — Ты сказал, что он уходит. Но ты дрожишь, Осаму. Ты боишься не за себя, верно?

Дазай мягко отстранил его руки, и в этом жесте было столько горькой нежности, что гнев Чуи на мгновение утих.
— Я боюсь того, что он может тебе рассказать, Чуя. Пойдем. Такси уже внизу.

Они спускались по узкой винтовой лестнице, стараясь не шуметь, хотя стук их каблуков казался оглушительным в пустом подъезде. На улице их ждал черный «Пежо». Водитель молчал — Дазай выбрал частную службу, которая не задавала вопросов и не оставляла цифровых следов.

Париж проносился за окном размытыми пятнами: пустая площадь Согласия, где еще пару часов назад Дазай стоял перед Верленом, темные очертания мостов, спящие кофейни. Город, который должен был стать их убежищем, теперь выталкивал их, как инородное тело.

Чуя смотрел в окно на удаляющуюся Эйфелеву башню. Она мерцала в утреннем тумане, холодная и равнодушная. «Прощай, нормальная жизнь», — подумал он. — «Мы так и не успели дойти до Монмартра».

В терминале Шарль-де-Голль Дазай вел себя как параноик: он постоянно менял их маршрут к гейту, заставлял заходить в магазины Duty Free только для того, чтобы проверить, нет ли за ними хвоста. Его пальцы постоянно касались запястья Чуи — не для объятий, а чтобы чувствовать его пульс, чтобы знать, что он рядом, что он жив.

Перед самой посадкой к ним подошла Йосано. Она настояла на том, чтобы проводить их, и теперь выглядела подозрительно серьезной.

— Чуя, — она обняла брата, задержавшись чуть дольше обычного. — Если в Йокогаме станет совсем жарко... у тебя есть мой номер. И не вздумай геройствовать.

Затем она повернулась к Дазаю. Её взгляд был тяжелым, как свинец.
— Осаму. Ты везешь его обратно в пасть к волку. Сделай так, чтобы я не пожалела о том, что отпустила его с тобой сегодня.

— У меня нет права на ошибку, Йосано, — тихо ответил Дазай.

Когда они наконец сели в кресла первого класса и самолет начал разбег по полосе, Чуя почувствовал, как его прижимает к спинке. Он закрыл глаза. В его кармане лежал билет — бумажный символ того, что парижская сказка закончилась, не успев начаться.

Дазай накрыл его руку своей. Его ладонь была ледяной, но хватка — железной. Самолет оторвался от земли, унося их прочь от французского неба обратно к черным башням Йокогамы, где правда ждала их в каждом переулке.

***

Гул двигателей самолета создавал плотную стену звука, отделяющую их от остального мира. В салоне первого класса было почти пусто. Чуя сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на облака, которые в свете восходящего солнца казались окровавленными.

Дазай крутил в руках нераспечатанный стакан воды. Он знал: время полумер истекло. Если он не расскажет всё сейчас, Верлен сделает это сам, превратив правду в оружие, которое уничтожит Чую изнутри.

— Ты ведь всегда знал, почему Мори так... по-особенному присматривал за тобой? — голос Дазая был едва слышен из-за гула.

Чуя вздрогнул. Он повернул голову, и в его глазах отразилась старая, глубоко запрятанная боль.
— Ты про что? — Чуя горько усмехнулся. — Но при чем здесь Верлен?

Дазай глубоко вздохнул, собираясь с духом.
— Верлен не просто наемник, Чуя. Он — зеркало того, кем мог бы стать ты, если бы Мори не решил поиграть в «семью». Несколько лет назад Поль пришел в Йокогаму с одной целью: забрать у Мори самое дорогое. Он хотел разрушить всё, что тот строил.

Дазай на мгновение замолчал, подбирая слова, которые не выжгут Чуе душу. Но таких слов не существовало.

— «Флаги»... твои друзья... они не погибли в случайном теракте, Чуя. Верлен убил их намеренно. Он вырезал их одного за другим, методично и жестоко.

Чуя резко подался вперед, его лицо исказилось от ужаса:
— Зачем?! Они не были в мафии! Они были просто...

— Они были твоим миром, — перебил его Дазай, и в его голосе прорезалась сталь. — Верлен хотел добраться до Мори через тебя. Он знал, что ты — слабое место Босса. Он убил их, чтобы оставить тебя в вакууме, чтобы сломать тебя и заставить Мори страдать, видя, как его сын превращается в руины. Это была месть одного монстра другому.

Чуя сидел неподвижно, его пальцы впились в подлокотники кресла так сильно, что кожа затрещала. Информация входила в него, как осколки гранаты. Друзья, которых он оплакивал годами... их смерть была лишь ходом в шахматной партии между его отцом и призраком из Парижа.

— А теперь? — хрипло спросил Чуя. — Почему он в Париже? Почему он смотрел на меня в Лувре?

Дазай накрыл дрожащую руку Чуи своей ладонью.
— Потому что Мори до сих пор жив, и он всё еще важен для Порта. А Верлен... Верлен не закончил. Он понял, что убийство твоих друзей не уничтожило тебя окончательно. Теперь ему нужен ты сам. Он хочет забрать тебя — или убить на глазах у отца, чтобы завершить свою вендетту.

Дазай заглянул Чуе прямо в глаза, и в этом взгляде была пугающая честность.
— В Париже я заключил сделку не ради Мафии. Я заключил её, чтобы выиграть нам время. Верлен знает, кто ты. Он знает, чья кровь течет в твоих жилах. И теперь, Чуя, когда ты знаешь правду... ты должен решить, на чьей ты стороне. Потому что в Йокогаме нас ждет война, в которой ты — главный приз.

Чуя медленно откинулся назад и закрыл глаза. Слеза скатилась по его щеке, исчезая в воротнике плаща.
— Значит, всё это время... моя жизнь была просто полем боя для двух чудовищ, — прошептал он. — И одно из них — мой отец, а второе — тот изящный француз со шляпой.

Он открыл глаза, и в них больше не было похмельной мути или парижской нежности. В них разгоралось холодное, чистое пламя.

— Дазай. Когда мы приземлимся... Я поеду к отцу. Если я — приз в этой игре, то пора игроку узнать, что приз научился кусаться.