Оттенки цвета (соукоку)

Дни Дазая никогда не отличались чувством безопасности и спокойствия, его организм почти постоянно находился в состоянии “скоро что-то случится”. Его ритуал ежедневно состоял из: проснуться, перевязать бинты, принять таблетки, поесть по возможности, пойти на работу, принять таблетки, прийти с работы, поесть, перевязать бинты, выпить таблетки и… И так по кругу, по кругу, по кругу…

Чуя. Из всех этих бесконечно разрушающих личность Дазая пунктов всего лишь один являлся чем-то хорошим. Чем-то, что даровало мимолетное ощущение, что, эй, мир, вот он я! Я — человек! Живой, дышащий, уставший, страдающий, определенно заебавшийся, но… человек. Для Чуи хотелось сделать всё самое хорошее и лучшее в этом тесном, удушающем, как кильки в банке, мире. Будние состояли полностью из универа, работы и подработки, изредка разбавляя поток нескончаемой скуки рыжей копной волос, веснушками на плечах и спокойствием. Дазай, как человек больной душевно, тратил последние силы на новую подработку, лишь бы они с Чуей ни в чем не нуждались. Работа не пыльная — езди себе на машине, вози людей или товар. Однако что это за люди и что это за товар — другой вопрос. Как-то одним декабрьским вечером на телефон Дазая пришло сообщение с анонимного номера, человек представился отцом Чуи и предложил поработать на его давнего коллегу — Фицджеральда. Дазай без раздумий согласился, ибо он видел, как Чуя упахивается на работе и учебе во время экзаменов, и хотел дать ему чуть больше свободного времени.

И правда — Порт почти полностью покрывал все расходы и даже если Чуя решил бы бросить тату — Дазай спокойно мог бы обеспечивать их обоих. Только для Накахары Дазай остается ангелом и лапочкой, которого тот часто называет идиотом. Однако Дазай — не идиот. Он знает, кто такой Фицджеральд, что это за люди, которых он возит, и что это за “товар”. Однако ему абсолютно плевать, ибо пока платят деньги — он глух и нем. Должность водителя в этой организации требовала наибольшей преданности и ответственности, однако занимала место самых низов в иерархии мафии. У Осаму есть свои методы показать, что он чего-то стоит. Даже если это будет стоить ему намного большего.

В один из таких холодных январских дней он вез одну девушку — Луизу Мэй Олкотт. По дороге машину ждала засада, однако Дазай был хорошо осведомлен об этом, но о том, что он был в курсе, не знал никто. Машину оцепили члены враждующей организации в составе всего двух людей — Джона Стейнбека и ещё одного, чье имя Дазай не знал. Тогда его рука впервые окрасилась чужой, а не своей, кровью. Дазай действовал точно, быстро и уверенно, словно всегда в руках держал пистолет. Однако кое-что случилось. На последнем издыхании безымянный парень почему-то рассмеялся, а затем харкнул кровью в лицо Дазая: “Передай Огаю Мори, что Почтальон все еще… помнит его”. Дазай тогда не придал этому особого значения, но что-то в этом издевательским тоне настолько взбесило его, что парень спустил в человека всю обойму пуль. Очнулся Дазай лишь когда понял, что стрелять больше нечем. Его лицо полностью было испачкано чужой кровью, бинты пропитались вязкой алой жидкостью, а пистолет внезапно начал будто жечь кожу, отчего сразу же возникло желание выкинуть его, сломать, убрать и избавиться от него, лишь бы не прикасаться вновь. Однако Дазай всего-то глубоко вздохнул и убрал оружие в кобуру. После отчета об успешно проделанной миссии Дазая повысили до личного водителя одного из исполнителей Порта — Эйса. Оказалось, что тогда он убил не последних по значимости для вражеской организации людей.

Дазай отлично показывал себя на всех миссиях, поэтому ему легко позволили возить такую важную для Порта фигуру. И можно было бы сказать, что Дазай был рад повышению, однако… он боялся. Ему было страшно не от возможных дальнейших нападок со стороны врагов, не от ответственности, что на него возлагалась. Дазаю было страшно от того, что он без зазрения совести отнял чью-то жизнь, и, вероятно, сможет так сделать вновь. А ещё больше Осаму пугала возможная реакция Чуи на его “подработку”. Поэтому они с Огаем условились, что не будут контактировать при Чуе.

Даже если это будет значить, что Дазай убил Эйса собственными руками, обставив все, как несчастный случай, и занял его место в исполнительном комитете мафии.

Даже если это будет значить, что он ставит свою жизнь под огромную опасность.

И, даже — что Осаму никогда не сможет больше жить прежней жизнью.

Дазаю противно, ужасно противно снова касаться невинного лица Чуи, его тела и души. Потому что его руки навсегда залиты кровью и ее смыть невозможно. Эти деньги, что Дазай получает за проделанную работу, были для него грязными с самого начала и остаются таковыми до сих пор.

Дазай, который некогда потерял свою родную семью, теперь ужасно боялся потерять Чую. Что будет, если он узнает? Нет… Может ли Чуя пострадать от этого? Этот вопрос волновал его больше всего. Лишь теплыми вечерами, когда Дазай мог забыть обо всех тяготах и побыть рядом с Чуей, он мог действительно расслабиться и забыться в своей любви.

***

— Чуя, не забудь положить чайник, — заботливо напомнила сыну о вещи Коё. Мартовский прохладный день сулил хорошую для этого времени года погоду, на улице светило солнце, а природа постепенно пробуждалась. Близилось время переезда на квартиру. Чуя не мог дождаться, когда сможет сесть за байк, и хотя в силу возраста водительских прав у него пока нет, парень водит достаточно неплохо.

— Спасибо, мам, — Накахара упаковывает посуду в бумагу и складывает в коробку. Дазай на подработке, поэтому время после художественной школы можно уделить себе для того, чтобы собрать вещи для переезда.

— Я вам положила продуктов с собой, Накахара-сан, — Хигучи тоже была активно втянута в процесс, мотая скотчем и бумагой банку меда.

— Спасибо, Хигучи. Мам, ты уверена, что нам потребуется настолько много вещей?

— Клади давай, потребуется еще как, — Коё тоже втянута в процесс и активно упаковывает тарелки. — Я вам потом привезу мультиварку, чтобы ты смог хоть что-то полезное себе приготовить.

— Ма-ам, — протянул Чуя, давая понять, что это уже точно будет лишним.

— Не мам-кай, молодой человек! — Коё отпила чай из своей чашки и направилась за постелью. — Я вам кладу пока что два комплекта, один — односпальный, второй — двуспальный!

— Хорошо! — кричит Чуя с кухни, когда женщина скрылась из вида. Он уже было хотел сказать, что понадобится два двуспальных, однако вовремя вспомнил, что это может стоить ему отношений с Дазаем. В смысле, вообще любых отношений. Ну, и Чуя стал бы позором семьи, вот так, из-за постели. Ведь по мнению матери Дазай будет спать на диване в гостиной, но Чуя точно уверен, что ни на каком диване тот спать не будет.

Руки дрожат в мандраже перед предстоящим переездом. Чуя наливает себе вина, чтобы успокоить тремор рук. Он только что чуть наглухо не спалился перед матерью в такой мелочи, как постель. Напиток бордового цвета перекатывается в бокале. Чуя мотает им в стороны, насыщая вино кислородом и делает большой глоток. Его мать предпочитает сухое, а Чуя — сладкое, но дома можно найти только первое.

— Чуя, а ты будешь брать меня к себе в гости? — Рюноскэ смотрит на брата большими черными глазками-бусинками с надеждой на то, что тот ответит положительно.

— Конечно, буду, что за вопросы, Рю, — Чуя ставит бокал и нежно щиплет щеку брата.

— А я смогу у вас ночевать?

— Давай мы сначала разберемся с вещами, а потом обязательно позовем тебя на ночёвку.

— Дазай тоже там будет? — Глаза мальчика загорелись надеждой.

Чуя задумался:

— Ну, если он не будет работать ночью, то да, будет.

— Ура!

На самом деле, Чую распирает узнать, где же работает его парень, что ему приходится идти в ночь. Дазай не из тех людей, что пропускает занятия в универе, но с новой работой он начал это делать с завидной частотой. В художественной школе Осаму все так же преподавал, однако с нового семестра занятий с ним стало все меньше. Парни… редко виделись, если сравнивать с тем, сколько времени вместе они проводили раньше.

Чуя догадывается. Догадывается, потому что у Дазая почти все время перевернут телефон экраном вниз, а в гардеробе появился классический черный костюм, в котором он уходит на работу. Чуя помнит точно такой же костюм, когда отец работал в мафии. И эти воспоминания остались где-то на подкорке, в периоде, который Чуя поклялся не вспоминать. Он отрицает какую-либо связь Дазая с мафией, потому что доверяет Осаму, и уверен, что если тот свяжется с плохими людьми, то обязательно об этом скажет.

Скажет ведь?

***

Вскоре приехал водитель за коробками. Загрузив все необходимые вещи, Чуя устало смахнул каплю пота на лбу. Вино выветрилось из организма еще пару часов назад, к этому времени домой пришел отец Накахары.

— Чуя, вот, возьми, — сказал мужчина, протягивая ключ от байка.

— Спасибо, пап. Я тогда в гараж и домой.

— Удачи, Чуя. Будь осторожен, — Огай сел на диван, наливая вина и себе. Кое обнимает сына, поглаживая его волосы:

— Береги себя. Обязательно напиши, как будешь дома.

— Хорошо, мам, люблю вас.

***

Вечерний город вдыхала весну — густую, влажную, перемешанную с соленым ветром залива и едва уловимым ароматом цветущей вишни. Для Чуи этот город всегда был декорацией к его собственной жизни, но сегодня он казался лишь размытым фоном, стремительно уходящим назад.

Его байк — багрово-черный зверь с низким рокотом — летел по набережной. В свете заходящего солнца хром блестел, словно клинок, а свет фар разрезал сгущающиеся сумерки.

Чуя будто слился со своим мотоциклом, став единым целым с ним. Он ждал его еще с четырнадцати лет. Наклоняясь на поворотах так низко, что колено почти касалось асфальта, парень чувствовал каждый дюйм дороги. Его рыжие волосы, небрежно выбивающиеся из-под шлема, полыхали на ветру ярким пламенем, а полы черного пальто хлопали за спиной, точно крылья потревоженного ворона. Лепестки сакуры, подхваченные вихрем от пролетающего байка, закружились в безумном танце, прежде чем осесть на остывающий бетон. В этот момент в его взгляде, скрытом за стеклом визора, не было ни капли усталости от переезда. Только чистый, концентрированный восторг от контроля над мощью.

Город зажигал свои главные звезды — окна небоскребов. Чуя выжал сцепление, и байк, взревев, устремился вверх по эстакаде, прямиком в объятия фиолетовой ночи. Для него весна начиналась не с календаря, а с этого первого ночного заезда, когда скорость стирает все границы, оставляя лишь ритм сердца и гул мотора. Чуя летел сквозь вечернюю прохладу, его байк ревел под ним, разрезая влажный весенний воздух. Огни города расплывались по сторонам, оставляя за собой длинные шлейфы цвета. С неба лил мелкий дождь, но это лишь усиливало ощущение свободы, даруя дороге зеркальный блеск. В воздухе витал запах мокрого асфальта, свежей листвы и отголоски цветущей сирени. Ветер свистел в ушах, трепал волосы, но Чуя не замечал ничего, кроме дороги, которая уходила вдаль, маня за собой в бесконечное путешествие. Вечерний город дышал предвкушением перемен. Весна здесь никогда не приходила тихо: она врывалась соленым ветром с залива, принося с собой густой аромат цветущей вишни и влажного асфальта.

Холодный, колючий воздух, он бил в лицо, заставляя глаза азартно блестеть под полями шляпы, которую удерживала лишь случайная милость. Огни витрин и вывесок порта расплывались в длинные неоновые нити — розовые, как лепестки сакуры, и синие, как глубокие воды гавани. Ровный гул мотора пульсировал в такт сердцу. В эти моменты не было ничего — только он и дорога.

На мосту через залив Чуя на секунду притормозил. Ветер тут же взметнул его рыжие волосы, освободившиеся от жесткого контроля скорости. Сверху, с высоты птичьего полета, вечерний город казался россыпью драгоценных камней, брошенных на бархат. Цветы, подхваченные ночным бризом, кружились в свете фар, словно незваный снег. Один лепесток опустился на кожаное сиденье байка. Чуя усмехнулся — едва заметно, одними уголками губ.

“Неплохо для начала сезона”, — прошептал он, и голос его потонул в новом реве двигателя.

Мотоцикл сорвался с места, оставляя после себя лишь шлейф аромата дорогого парфюма и запах жженой резины. Город принадлежал ему, и эта весна только начиналась.

Вскоре показался многоэтажный дом, затянутый пеленой не слишком густого тумана. Звук ключей, звякнувший при вытаскивании из кармана, разрезал тишь вокруг. Чуя поднялся на второй этаж и открыл тяжёлые двери из дорогого дерева. Квартира приветствовала парня тишиной и пустотой. Накахара глубоко вздохнул — Дазая все еще нет дома. Он скинул с себя пальто и направился на балкон, попутного доставая табачные. Вечер медленно оседал на плечи города тяжелым темно-синим бархатом. В новой квартире Чуи еще пахло свежей краской, дорогим деревом паркета и тем специфическим «пустым» воздухом, который бывает только в жилье, где еще не успели пустить корни привычки.

Чуя нажал на ручку балконной двери. Холодный морской ветер тут же бесцеремонно ворвался в комнату, заставив шторы взметнуться, словно крылья испуганной птицы. Он вышел на террасу, прислонившись поясницей к перилам.

Щелчок дорогой зажигалки разрезал тишину, и на мгновение лицо Чуи озарилось теплым янтарным светом. Огонек сигареты расцвел в сумерках, как крошечная танцующая звезда. Первая затяжка принесла то самое долгожданное чувство — тяжесть в теле сменилась невесомостью. Это была благословенная земная усталость, позволяющая просто быть.

Чуя выпустил струйку дыма, наблюдая, как она мгновенно растворяется в ночном воздухе. В этой новой квартире не было призраков прошлого. Никаких лишних голосов — только он и эта высота.

Он почувствовал, как напряжение, скопившееся в узлах мышц между лопатками, окончательно отпускает. Взгляд зацепился за горизонт, где черное море сливалось с таким же черным небом. В этот момент Накахара Чуя не был сыном бывшего босса Портовой Мафии. Он был просто человеком, который наконец-то пришел домой.

Сигарета дотлела до фильтра, поэтому парень потянулся за второй. Чуя прикрыл глаза, позволяя ветру растрепать свои рыжие волосы. Впереди была целая ночь, и впервые за долгое время ему не хотелось никуда спешить.

Интерьер новой квартиры Чуи напоминал бокал дорогого выдержанного вина: густой, благородный и с терпким послевкусием роскоши. Здесь не было места дешевому пластику или кричащему модерну — каждый предмет мебели заявлял о статусе и безупречном вкусе своего владельца. Цветовая палитра квартиры строилась на глубоких, насыщенных бордовых оттенках. Стены, выкрашенные в цвет «бычьей крови», в мягком вечернем свете казались бархатистыми, поглощая лишние звуки и создавая атмосферу защищенности.

Центральное место в гостиной занимал массивный диван из темно-вишневой кожи, поцарапать которую казалось невозможным. На полу лежал тяжелый ковер в тон, приглушающий звук шагов. В кабинетной зоне расположился массивный рабочий стол из мореного дуба, выглядел так, словно за ним подписывали мирные договоры столетия назад. Тяжелая столешница хранила едва уловимый аромат древесной смолы, смешанный с запахом дорогого парфюма. Книжные полки — тоже из темного дуба — уходили под самый потолок, заполненные редкими изданиями и коллекционным вином.

Освещение в квартире было выстроено так, чтобы подчеркивать текстуру дерева. Латунные светильники с теплым светом создавали уютные «островки», оставляя углы в загадочной полутени. В этой квартире бордовый цвет не угнетал, а наоборот — обволакивал. В сочетании с надежностью дубовой мебели интерьер казался настоящей крепостью, где можно было наконец снять не только шляпу и перчатки, но и вечную усталость с маской ответственности за все в мире.

Особое внимание привлекал барный уголок. На подставке из светлого дуба (единственное яркое пятно в комнате) выстроились бутылки «Петрюса» и хрустальные бокалы. Всё здесь — от тяжелых портьер цвета спелой вишни до дубовых панелей на стенах — говорило о том, что Огай подобрал для Чуи не просто жилье, а место, где время замедляет свой бег.

Вечер в квартире уже окончательно загустел, превратившись в уютный кокон из бордовых теней и аромата дубовой коры, когда в замке повернулся ключ. Тихий щелчок прозвучал в тишине как финальный аккорд затянувшейся прелюдии.

Чуя, всё ещё стоявший на балконе, не обернулся. Он узнал этот шаг — небрежный, чуть ленивый, с едва слышным шарканьем подошв новых дорогих туфель по паркету. Так ходил только один человек, способный принести с собой хаос даже в самое спокойное место.

Дверь закрылась, и прихожая наполнилась звуками привычного ритуала. Шуршание снимаемого плаща, глухой стук брошенных на дубовую консоль ключей и глубокий, нарочито театральный вздох.

— Чу-у-уя, ты не поверишь, какой скучный сегодня был день... — голос Дазая, пропитанный притворной жалобой, донесся из глубины коридора.

Дазай вошел в гостиную, мягко ступая по тяжелому ковру. В тусклом свете латунных ламп его фигура казалась почти призрачной, но стены квартиры странным образом «заземляли» его, вписывая этот длинный, вечно помятый силуэт в интерьер благородной роскоши. Он не спешил включать верхний свет, наслаждаясь полумраком, который так подходил его настроению.

Дазай остановился у открытой балконной двери. Холодный воздух с улицы коснулся его лица, шевельнув пряди темных волос. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за рыжим затылком Чуи.

Темный силуэт Дазая на фоне теплого винного цвета стен выглядел как чернильное пятно на дорогом бархате. Напряжение рабочего дня, которое Дазай притащил на подоле своего плаща, внезапно разбилось о спокойствие этого дома. Здесь, среди тишины, его вечная маска клоуна чуть сползла, обнажая настоящую, тихую усталость.

Чуя наконец повернул голову, выпуская последнее облако дыма.

— Опять ныл всё время? — хрипловато спросил он, но в его голосе не было злости. Только привычное, почти уютное раздражение.

Дазай сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Чуи, и положил подбородок ему на плечо. От него пахло офисной пылью, старыми книгами и тем неуловимым холодом, который он всегда приносил с улицы.

— Ты куришь слишком крепкие, — пробормотал Осаму, закрывая глаза и вдыхая запах волос Чуи, в которых запутался морской ветер.

В этот миг квартира окончательно «ожила». Бордовые оттенки стен стали глубже, а дубовая мебель словно потяжелела, заякорив их обоих в этом моменте. Впереди был ужин, привычные перепалки и бесконечная ночь в месте, которое они теперь делили на двоих.

Чуя слегка отстранился, стряхивая пепел за перила, и бросил на Дазая короткий взгляд. Тот выглядел непривычно притихшим, хотя в глубине его глаз всё ещё плясали тени прожитого дня.

— Если ты собираешься и дальше висеть на мне мертвым грузом, я вычту это из твоей доли арендной платы, — проворчал Чуя, но рука его почти машинально коснулась плеча Осаму, проверяя, не замерз ли тот в своем тонком плаще. — Иди в гостиную. Я открою бутылку.

Спустя пять минут они сидели друг напротив друга в глубоких креслах. На низком столе из мореного дуба, чья поверхность тускло поблескивала, стояла открытая бутылка «Шато Марго». Красное вино в хрустальных бокалах казалось почти черным, идеально сливаясь с бордовым цветом стен.

Дазай лениво вращал бокал, наблюдая, как «ножки» вина медленно стекают по стеклу.

— Знаешь, Чуя, — Дазай нарушил тишину, его голос звучал мягко, без привычного пафоса. — В этом месте так много бордового, что иногда мне кажется, будто мы внутри твоего сердца. Тесно, дорого и ужасно пахнет хорошим вином.

Чуя сделал глоток, прищурившись. Тепло алкоголя медленно разливалось по венам, окончательно стирая остатки дневного напряжения.

— Если бы мы были внутри моего сердца, ты бы уже давно вылетел оттуда пинком за нарушение тишины, — отозвался он. — И не называй мою квартиру «тесной». Это называется уют, придурок. Тебе, привыкшему к голым стенам, этого не понять.

Дазай пригубил вино, на мгновение замирая, смакуя терпкий вкус.

— Уют... — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Странно слышать это от человека, чья способность — буквально разрушать всё, к чему он прикасается.

Чуя поставил бокал на стол. Глухой стук хрусталя о тяжелое дерево прозвучал весомо.

— Именно поэтому мне нужно было место, которое разрушить не так-то просто. Дуб, камень, это вино... — он обвел рукой комнату. — Здесь всё надежное. Даже ты, как ни странно, вписываешься в этот пейзаж со своей вечной привычкой портить интерьер.

Дазай усмехнулся, его взгляд потеплел. Он протянул свой бокал вперед, едва касаясь края бокала Чуи. Тонкий, чистый звон разнесся по комнате.

— За твою новую крепость, коротышка. И за то, чтобы вино в ней никогда не заканчивалось.

— Пей уже, философ недоделанный, — буркнул Чуя, но уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке.

Когда бутылка «Шато Марго» опустела наполовину, а за панорамным окном Йокогама окончательно утонула в иссиня-черном мареве, беседа потеряла свою колючесть. Алкоголь и тяжелая, обволакивающая атмосфера бордовых стен сделали свое дело — голоса стали тише, а темы — опаснее и честнее.

Дазай откинул голову на спинку кресла, подставив шею в бинтах мягкому свету лампы.

— Чуя, — негромко позвал он, глядя не на напарника, а куда-то в потолок, на дубовые балки. — Ты ведь понимаешь, что мы пытаемся играть в нормальность? Все эти дорогие столы, коллекционные вина... Это как строить замок на песке, пока прилив уже облизывает нам пятки.

Чуя замер с бокалом в руке. Его взгляд, обычно резкий, сейчас был затуманен приятным теплом.

— Нормальность — скучное слово, Дазай. Я не пытаюсь быть «нормальным». Я просто хочу иметь место, где я могу слышать свои мысли.

— И всё же, — Дазай перевел взгляд на него, и в этом взгляде промелькнула пугающая глубина. — Зачем тебе столько дерева? Дуб живет столетиями. Ты выбираешь вещи, которые переживут нас обоих. Это твой способ заземлиться? Или ты боишься, что однажды твой отец узнает о нас и хочешь оставить после себя хоть что-то, что нельзя просто так сдуть ветром?

Чуя усмехнулся, но это была не злая усмешка. Он посмотрел на свою ладонь, лежащую на массивном подлокотнике кресла. Кожа к коже, живое к мертвому.

— Ты слишком много думаешь о смерти, Осаму. Даже здесь.

Он сделал глоток и продолжил, его голос стал ниже:

— Этот дуб... он просто честный. Он рос долго, он крепкий, он не меняется от того, что у кого-то плохое настроение или сменилась власть в городе. А бордовый... это цвет жизни, которая не боится своей темноты. Мы с тобой по локоть в крови, Дазай. Глупо было бы красить стены в белый.

Дазай на мгновение замолчал, обдумывая ответ. Он протянул руку и кончиком пальца коснулся края стола, прослеживая узор древесных колец.

— Значит, мы внутри твоей крови, — тихо подытожил он. — В безопасности, потому что здесь нет места свету, который мог бы нас ослепить.

— Здесь нет места только твоей лжи, — отрезал Чуя, но тут же смягчился. — Просто... хотя бы раз в день перестань планировать своё исчезновение. Ты дома. Ключи на полке, вино в бокале. Попробуй просто посидеть на этом чертовом стуле и не думать о том, как он будет гореть.

Дазай закрыл глаза и впервые за вечер по-настоящему расслабил плечи.

— Хорошо, Чуя. Сегодня я побуду... частью твоего интерьера. Но только если ты нальешь мне еще.

Чуя потянулся к бутылке, и звук наполняемого бокала стал единственным шумом в их тихом убежище.

— Дазай.

— М-м?

— Ты ведь…— Чуя прокашлялся и поправил прядь волос, заправляя не за ухо. — Твоя подработка. Расскажи о ней.

Пальцы Дазая замерли на полпути к бокалу.

— Да что о ней рассказывать. Офисная работа и бумажная волокита, только и всего.

— Дазай.

— Ну что?

Чуя хмурится:

— Я твою ложь за километр слышу. Выкладывай, — вот он, момент, когда Дазай расслабленный и может расколоться. Однако и Осаму не так прост. Он знает, что если расскажет все… погодите.

— Чуя, тебе знаком некий... Почтальон?

Чужие глаза расширяются:

— Я слышал, как о нем с кем-то по телефону говорил отец… но… погоди. Ты работаешь в Порту?

Дазай устало трёт переносицу:

— Уже четвертый месяц, да. И, к сожалению, или к счастью, мне посчастливилось встретить одного интересного персонажа.

— Погоди, ты… — Чуя набирает воздух в лёгкие, пытаясь взять себя в руки, но Дазай его перебивает.

— Прошу, дай мне договорить.

— Хорошо, — Накахара незаметно вытирает выступившую слезу.

— Работу мне помог найти твой отец. Не вижу смысла это скрывать, думаю, ты и сам понимаешь, что сам бы я туда не попал. Сначала выглядело все как хорошая обложка: вози себе людей и товар на машине, зарабатывай за это невероятные суммы и живи припеваючи. Но однажды я столкнулся с человеком, чье имя уже не вспомню, если вообще знал. Он сказал передать твоему отцу, что Почтальон все еще помнит его. Я не знаю, кто это и что он хочет, но отцу твоему я ещё не сообщил об этом. Сам не знаю, почему. Но у меня есть подозрения, что этот человек может как-то угрожать вашей семье, поэтому мне нужно было узнать как можно больше об этом деле, — Дазай делает глоток из бокала и жмурится из-за кислоты вкуса, — поэтому я пошел грязным методом. Чуя, этот человек — Почтальон — он виноват в смерти твоих друзей. Мне пришлось стать членом исполнительного комитета Порта, чтобы узнать об этом. И я собираюсь разобраться с этим самостоятельно. Я не могу позволить, чтобы с тобой что-то случилось.

Когда Дазай поднимает глаза, он видит перед собой совершенно разбитого человека:

— Ты мне врал. Ты мне врал обо всем, Осаму, — Чуя звучит тихо. Он опустил голову и тайком утирает слезы, однако его голос ни разу не дрогнул. — Я не просил тебя лезть в мои проблемы, а особенно таким образом. Мафия? Блять, ты серьезно? Дазай, ты загубил себе будущее своими руками. Я все детство боялся, что отец однажды не вернется с работы. А теперь мне, — голос все же предательски задрожал, — придется бояться, что ты уйдешь и я больше тебя не увижу.

— Чуя… — Дазай кладет ладонь на чужую руку, но ее отдергивают:

— Нет. Не смей. Дазай, не смей оправдываться. Ты мне лгал. Столько блядского времени ты мне пиздел прямо в лицо, боги!

— Это все ради того, чтобы тебя защитить! — Дазай встает с кресла и резко крепко обнимает парня. Он нежно поглаживает чужие волосы и нашёптывает утешения: — Чуя, все будет хорошо, я никуда не уйду, я рядом.

— Защитить? — всхлипывает парень. — Мне не нужна такая защита, если я могу тебя потерять. Подумай об этом, Осаму.

— Все хорошо, я всегда буду с тобой, — Дазай по-детски поднимает голову вверх, чтобы слезы закатились обратно, жалея о том, что вообще решился рассказать Чуе обо всем.

— Не обещай мне такого, — Чуя слегка улыбается в чужую шею, — а то я могу и поверить.

— Ты можешь мне верить, Чу, — Дазай целует чужой лоб. — Прошу, это все, что мне нужно.

— Я тебе верю, Осаму. Только пообещай мне больше ничего не скрывать от меня, — Чуя устало поддается вперед и целует чужие губы. Осаму с радостью отвечает. Этот поцелуй отчаянный до боли в устах. Чуя кусается почти до крови, Дазай отвечает тем же. Вкус вина на губах еле заметно отдавал в голову, отчего хотелось никогда в жизни не отстраняться друг от друга. Чуя плачет в поцелуй, все еще не веря тому, что услышал несколько минут назад.

Получается, что отец был замешан в смерти его друзей. В голове смешалось множество эмоций, от отчаянья до внутриутробной злости на все происходящее.

— Обещаю, — Дазай подхватывает Чую на руки и несёт в спальню. Тот все еще сокрушается в чужое плечо, пытаясь все осмыслить. Дазай не знает, что делать. Все, что он может, так это шептать на ухо утешения и обнимать как можно крепче.

А ведь ему тоже до безумия страшно однажды просто потерять Чую. Но мафия его уже не отпустит. Если бы Дазай оставался на должности водителя, то, может быть, тогда были бы шансы. Но не сейчас, нет.

Поэтому им обоим страшно потерять друг друга.