Оттенки цвета (соукоку)

“Мелькающие тени изящных, в какой-то степени размашистых, движений кружились в странном танце вокруг зияющего алой пастью костра. Густые ветви туманных лесов скрыли нас ото всех, наполнили легкие отрадой и терпким запахом ели.

Танцевали четверо: я, дыхание тьмы, мириады глаз и проблеск мысли в бесконечном мире. Ощущается, как будто мы сияем ярче далеких квазаров, а лес всё сильнее затягивает нас в свои тайны, словно черная дыра. Пространство исказилось, языки пламени красиво огибали наши сущности, не задевая, уважая наш обряд.

Держусь крепко каждой из шести рук, за темные шелковистые волосы проблеска мысли, за длинные густые ресницы мириад глаз, за холодную крепкую ладонь обволакивающей тьмы. Мы кружимся бесконечно, ночь в этом мире не закончится никогда. Мы посвятили себя друг другу, сплелись шелковыми прядями симбиоза, поглощая и дополняя друг друга. Над нами бескрайнее пространство звёзд, под стопами путается белая ткань одежд и хрустят веточки. Эта немыслимая свобода, ощущение её нескончаемости давало почувствовать абсолютно все вокруг себя. Тихий шелест ветра вдалеке, треск костра, смех из чьих-то уст, теплый воздух на шее и покрасневших щеках.

То, что происходит сейчас, нельзя описать никакими словами мира. Свобода — это свет среди тьмы и наоборот. Пройдут тысячелетия, пока я пойму, что все это время танцевал один вокруг давно потухшего огня и лучей света, когда-то сменивших тьму.”

Чуя просыпается после долгого сна, весь мокрый из-за пота. Он лежит на уже хорошо знакомом чужом плече с закинутой на Дазая ногой.

— Воды-ы, — тихо хрипит только что проснувшийся Дазай. — Я сохну, я чахну, как старый… можжевельник.

— Можжевельник?

— Он самый, Чуя.

Накахара смеётся и закашливается, от воды бы он тоже не отказался. Парни с кряхтением встают в постели.

— Блин, из-за тебя я весь мокрый, — Чуя снимает домашнюю футболку и отправляет ее в стирку, попутно хватая полотенце. — Я в душ.

— В душ и без меня? — Дазай тоже остаётся без футболки и подходит к Чуе, обнимая сзади того за талию.

— Боги, Осаму, ты такой банальный, — Чуя откидывает голову на чужую грудь и легонько щипает парня за нос.

— Ай! — Дазай улыбается и разворачивает Чую к себе: — Ты же говорил, что у тебя есть джакузи? Как насчёт испытать его на… прочность?

Чуя тянется за поцелуем, но его останавливают пальцем у губ. Парень задумчиво хмыкает:

— Ну… пока младшие в школе, а родители на работе… почему бы и нет? Только нужно Хигучи спровадить. А, который час?

Дазай тянется за телефоном к кровати:

— Половина первого.

Чуя внезапно засиял:

— Хигучи поехала за продуктами, а потом поедет за Рю и Гин, — Накахара приподнимается на носочках и разворачивает Дазая к себе: — Я знаю, что ты взял смазку. Ты же взял?

Дазай улыбается в чужие губы:

— Ты во мне сомневался?

— Ну ты и гаденыш, решил трахнуть меня в моем же собственном доме? — Чуя пихает кулаком в чужой бок и смеётся. Дазай сгибается пополам и подхватывает смех:

— Тебя — нет.

— А?

— А вот ты меня…

— Да ну, — Чуя удивлённо распахивает глаза, не веря тому, что он услышал, — ты серьезно?

— Да, Чуя, я готов подставить под твой член свой зад, боги, — Дазай комично шлёпает себя по булкам, что не может не вызвать улыбку.

— Какой ужас, — щеки и уши парня наливаются краской, и от самой мысли о том, что Дазай может лечь под него, затылок пробивает мурашками.

— Что? Не нравится идея? — Дазай театрально дует губы, на что Чуя психует.

— Прекрати, Осаму, ну, — Чуя бьёт того по плечу, отчего он шипит. — Мне нравится идея. Пошли давай в ванную.

— Ты был бы золотом, если когда-нибудь перестал бы меня пиздить, — Дазай потирает больное место, поднимая упавшее полотенце.

— А я не перестану-у-у, — Чуя напевает себе под нос, выльнув бедрами, и скрылся в сторону ванной. — Идем, ты же не хочешь заблудиться тут.

Дазай копошится в своей сумке и что-то прячет в полотенце, но Чуя этого не замечает.

***

Теплая вода пульсировала в ванной лёгким массажем тела, позволяя тому расслабиться и открыться. Дазай нежно намыливает рыжие волосы, попутно целуя нежную кожу шеи, вызывая у Чуи волну мурашек. Руки Осаму медленно спускаются по чужому телу, утаскивая его за собой в воду. Чуя не сопротивляется и полностью ложится на парня, потираясь своим пахом об его. Дазай закидывает голову назад, когда Чуя садится на его бедра, перекатываясь своими вперёд и назад. Чуя смакует чужую шею, руки блуждают по телу, поглаживая каждый шрам. Когда Чуя в очередной раз двигает бёдрами, Дазай…

Он ужасно громко стонет.

Чуя удивлённо смотрит на него, и Осаму сам широко открыл глаза, не ожидая звука, который сам же и издал.

— Ты только что–... М-м-м! — Чую затыкают поцелуем, не давая договорить, но он и не против.

Это было не соприкосновением тел, а сближением сущностей. Каждый вдох Дазая отзывался эхом в груди Чуи, создавая единый, мерный ритм. Между ними пульсировало поле абсолютного доверия, нерушимое и чистое, в котором можно было без страха снять все маски и доспехи. Это тепло… в нем можно нежиться, зарыться в него с головой, чтобы спрятаться от всего мира. Они чувствовали ауру друг друга: тёплое, призрачное сияние, обволакивающее и успокаивающее. В этом священном пространстве уязвимость становилась величайшей силой. Душа Чуи читала и принимала все шрамы, все тайные страхи и радости души Дазая, не осуждая, а ласково обнимая их.

Дазай никогда ни за что не упустит его.

Их глаза — два зеркала, в которых каждый видел не своё отражение, а свою самую глубинную, истинную природу, подтверждённую взглядом любимого. Это — молчаливое обещание, заключённое вне времени и слов:

Я вижу тебя.

Я принимаю тебя полностью.

Ты — дома.

Дазай чувствует себя более чем открыто в том, положении, в котором находится сейчас. В уголках глаз скапливаются слезы, пока Чуя растирает смазку вокруг тугого кольца мышц.

— Я не думал, что ты настолько конченый извращенец, — Чуя тянет за поводок, который Дазай припрятал с собой. Возбуждение поднялось вне предела и Осаму пытается хоть чем-то коснуться изнывающей плоти, однако Чуя не даёт. Он хватает парня за надетый на него ошейник и тянет на себя. А Дазай…

Дазай скулит.

Чёрт.

Честно, за тот вид, который сейчас открывается перед глазами Чуи, он готов заплатить любые деньги, лишь бы снова хоть когда-то увидеть это. Дазай стоит на четвереньках, весь раскрасневшийся и мокрый, такой податливый и ручной, что у Чуи руки чешутся ещё раз покрепче сжать ошейник.

— Чуя, милый, — хнычет он, пытаясь дотянуться рукой до своего члена. Чуя, заметив это, бьёт Дазая по ягодицам. — Ах, блять!

— Что такое, душа моя? — Чуя склоняется к чужому лицу и гладит его шею, нежно нашептывая на ухо. — Я знаю, что ты тащишься от этого, Осаму. Даже не смей, — Чуя все же не сдерживается и посильнее затягивает поводок, — отрицать это.

— Не смею, — Дазай закатывает глаза, когда пальцы Чуи касаются простаты. — Чуя!

— Да, мой сладкий? — Накахара издевается над парнем, снова проезжаясь по простате кончиками пальцев и вызывая очередной громкий скулеж.

— Возьми меня, прошу, — Дазай извивается на чужих пальцах, повторяя одни и те же слова: — Прошу, Чуя, возьми… возьми меня, умоляю.

Накахара на минуту останавливается, что вызывает незабываемую реакцию: парень пытается сам насадиться на пальцы, лишь бы чувствовать.

Лишь бы только на долю почувствовать хоть частичку Чуи.

Накахара сам уже не может сдерживаться, поэтому быстро смазывает себя и пробует осторожно войти.

— Да, Чуя, все правильно, ох-х, — Дазай поддается навстречу и издает облегченный вздох, когда чувствует внутри себя приятную заполненность.

Чуя хватается руками за чужие бедра и постепенно набирает темп. Громкие мокрые шлепки отбиваются эхом от кафельных стен, а теплая вода приятно обволакивает тело. Чуе определенно нравится выбивать из Осаму все новые и новые звуки, видеть под собой дрожащий комок нервов. Чуя решает попробовать… кое-что.

— Блять, ах! — Дазай выгибается в талии, подставляя бедра навстречу Чуе. Тот одновременно с внутренней и внешней стороны стимулирует простату парня, отчего тот исходится роем беспорядочных стонов и движений. Эти звуки… словно музыка для ушей Накахары.

— Ты умница, душа моя. Я хочу тебя слышать, — Чуя наклоняется к чужому уху и облизывает его, вызывая такую жаркую реакцию на свои действия, что сам удивляется, насколько же Дазай отзывчивый.

Вода приятно пульсировала по телу, разливая тепло по конечностям. У Дазая ужасно устали руки в коленно-локтевой, что не ускользает от внимания Накахары. Тот выходит, заставляя Осаму изнывать из-за пустоты внутри, и садит Дазая на себя, упираясь спиной в спинку ванной. Смазка на силиконовой основе делает чудеса, она позволяет заниматься этим даже в воде. Дазай краснеет от одного вида Накахары: его потемневшие от возбуждения глаза, крепкие руки, удерживающие бедра парня, его торс… это настолько близко, что Дазай, не в силах смотреть ему в глаза, опускает голову на плечо парня, тихо постанывая тому прямо в ухо. Чуя заливается краской, однако нужно держать себя в руках. Он осторожно толкается внутрь кольца мышц, которое успело немного сжаться и Дазай вздрагивает от ощущений. Накахара кусает чужую шею, до посинения всасывая мраморную кожу, целует шрам от странгуляции и нежно проводит языком вдоль ключиц.

— Чуя, прошу, позволь мне прикоснуться к себе, — умоляет шепотом Дазай в чужое ухо.

— А что мне за это будет? — мурлычет в ответ Накахара.

— Ну Чуя-я, — Дазай хнычет от недостатка стимуляции.

— Ладно-ладно, хорошо, — сжалившись, отвечает он.

Дазай активнее насаживается на чужой ствол, параллельно стимулируя себя руками. Парни взмокли, то ли от воды, то ли от перманентного возбуждения. Они будто стали одним целым, неразрывно связанными между собой. Чуя задевает комок нервов, на что Дазай вскрикивает.

— Чуя! — Парень до неприличного громко кончает, и ему повезло, что от того, как именно Дазай произнес имя Накахары, тот тоже кончает, тихо выдохнув в шею Осаму.

Парни пытаются отдышаться, Чуя хватает чужое лицо и нежно целует:

— Я и не знал, что ты можешь быть настолько отзывчивым. Пожалуй, мне так даже больше нравится.

— Тихо, блин, — смущается Осаму. — Я сам не знал, к твоему сведению. А теперь дай мне снять с себя этот блядский ошейник и нормально помыться.

— О, так теперь это “блядский ошейник”? Что, не ожидал, что он окажется на тебе? — Чуя насмешливо таращится на Дазая, пока тот пытается справиться с застёжкой. — Давай расстегну, боги.

***

Парни долго нежатся в ванной, Чуя делает Дазаю ирокез из пены и волос, а Дазай делает Чуе кучу маленьких шипов из челки. Чуя замечает, что поставил Дазаю засос, отчего немного запаниковал, а потом вспомнил, что у него где-то завалялся тональный крем. Осаму успевает пошутить про петухов, на что получает болючий щелбан. Парни еле успевают смыться из ванной, как домой приходит Хигучи с детьми. Чуя наспех закалывает мокрые волосы в крабик и идет встречать их.

— Чуя, Чуя, а давай сходим в парк! — Гин подбежала к брату и обняла его, Рю тоже долго не задерживался.

— Давайте, я только Осаму позову. Сейчас оденемся и придем за вами. Хигучи, — обращается он к девушке.

— Да, Накахара-сан?

— Проследи, чтобы это оборванцы поели, хорошо? Я пока соберусь в парк.

— Хорошо, Накахара-сан.

Чуя поднимается на второй этаж и застаёт там Дазая, что уже успел высушить и уложить волосы.

— Чуя, твой бальзам что-то сделал с моими волосами. Я не помню, когда они были такими мягкими последний раз, — парень красуется перед зеркалом в одной водолазке и брюках.

— Надо будет купить такой же, когда в квартиру съедем. А ещё, — Чуя подходит ближе к парню сзади и обнимает его, поглаживая чужой торс, — лучше оденься, а то я себя долго не смогу сдерживать, пока ты рядом… такой.

Дазай поражается, насколько может поменяться человек. Раньше он считал Чую ужасно закрытым парнем, который все время выставлял иголки кверху, как ежик. А сейчас он прямо на глазах превратился в того еще извращенца. Хотя, если подумать, он всегда таким был. Чего стоит вспомнить как он охотно отвечал на поцелуи, сразу залезая руками под одежду.

— Какая прелесть, — однобоко ухмыляется Дазай, — то ты меня пиздил за мои поползновения, а сейчас сам стал таким же.

— Заткнись, а, — бросает Чуя и берет в руки фен для волос. — Это все ты виноват, я же не похотливое животное, чтобы на всех так кидаться. Только на тебя у меня такая реакция.

— Это мне очень льстит. Я рад, что ты наконец-то открылся мне, — улыбка Дазая смягчается и он целует парня в щеку.

— Так, дай мне высушиться, нам ещё в парк топать с малыми.

— В парк? Я бы сейчас выпил глинтвейна.

— Вот и цыц, чтобы мы быстрее пошли, — Чуя поворачивается к зеркалу, и, прежде чем Дазай успевает сказать что-либо еще, включает фен.

***

Парк притворился спящим, укутанным в плотное, нетронутое покрывало снега. Вся привычная геометрия лета и осени исчезла, сглаженная и смягченная белой пеленой. Каждый хруст подошвы звучал неприлично громко, а шелест ветра в ветвях казался отдаленным вздохом. Деревья стояли, подобно хрупким величественным скульптурам. Их ветви — раньше полные живой зелени — теперь превратились в кружевные арки, покрытые пушистыми шапками снега, который ложился так густо, что казалось, будто они держат на себе облака. Стволы, обычно шершавые и темные, приобрели графическую четкость на фоне ослепительной белизны. Скамьи вдоль аллей напоминали одиноких призраков, замурованных в снежные саркофаги. Они терпеливо ждали весны, являясь лишь намеком на былую суету. Их спинки, покрытые толстым слоем инея, сверкали, как посеребренные. Дорожки были похожи на ленты, проложенные между сугробами, лишь слегка утоптанные теми немногими, кто осмелился нарушить этот покой. Там, где прошел луч зимнего, низкого солнца, снег искрился миллионами крошечных, алмазных вспышек, отчего весь пейзаж приобретал фантастическую, почти нереальную красоту.

Воздух был колючим и чистым, словно ледяной хрусталь. Он наполнял легкие до самого дна, принося с собой запах мороза и едва уловимый аромат хвои. Фонтан, чьи струи летом взлетали ввысь, теперь превратился в застывшую чашу. Его края были украшены причудливыми ледяными наплывами, похожими на стеклянные рюши. Голоса людей, если они и были, звучали приглушенно, словно доносились издалека. Самым громким звуком была болтовня Рюноскэ и Гин. Иногда, совсем редко, с высокой ветки срывалась кучка снега, и это падение отдавалось в тишине с мягким, шуршащим вздохом, напоминая, что природа хоть и спит, но все еще дышит.

Чуя наслаждается сигаретой и погодой, пока ему в затылок не прилетает что-то холодное и мокрое.

— Дазай, мать твою! — Злющий Чуя уже было набрал горсть снега и хотел молниеносно дать сдачи, как сзади оказался отнюдь не Дазай, а две пары маленьких черных глаз, смотрящих в пол. — Ах вы маленькие козявки! Ну держитесь! — Чуя быстро слепил несколько снежков и кинул их в младших, попутно запустив один в Дазая.

— Раз война, так умри с честью! — Дазай быстро слепил идеальный снаряд и запустил его в Накахару.

— Гин, мы должны защитить Чую! — воскликнул Рюноскэ, запасаясь заранее заготовленными снарядами. — В атаку-у-у!

Гин, словно маленький монстр, начала безжалостно обстреливать Дазая грудой плотно сбитых снежков, и у Чуи в груди закололи гордостью за младших.

— А-а! Трое на одного — нечестно! — Дазай бросился убегать, но Гин, даже не смотря на маленькие ножки, быстро догнала Дазая и запульнула ему снежок прямо в голову. Осаму упал в сугроб, пораженный снарядом и обесчестием.

Чуя подошёл к Гин как раз к тому моменту, как успел прийти Рюноскэ:

— Какой план, братец? — Рю плотнее укутался в шарф и поправил свою шапку.

— Давайте разделимся на команды, — предложил Чуя. Дазай из сугроба лишь показал большой палец вверх в качестве согласия.

— А можно мне с Дазаем? — с надеждой спросил Рю.

— Можно-можно, — согласился Чуя. — И так, для постройки крепости я предлагаю найти два больших сугроба — один мне с Гин, а второй вам с Рю.

Дазай, вылезая из сугроба, одобрительно прохрипел:

— Хорошо, идем!

Спустя пару минут ребята нашли два огромнейших сугроба. Кто-то уже устроил на них горку, поэтому первым делом младшие захотели прокатиться. Чуя, теряя остатки достоинства перед Дазаем, решил, что ему всё равно, и тоже съехал с горки. Каково было его удивление, когда, спустившись, он не нашел Дазая на земле. Подняв голову, Чуя увидел парня на вершине сугроба, готовящимся спуститься с горки. Накахара быстро летит снежок и кидает им Дазая. Младшие подхватывают идею и тоже бросаются в него снегом. Осаму ничего не оставалось сделать, как быстро спуститься и начать давать сдачи. Рю быстро переметнулся на вражескую сторону и они с Дазаем побежали ко второй куче снега и забрались на нее.

— Это — наша крепость! А это, — Дазай указал на сугроб с горкой, — ваша!

Чуя и Гин принялись вырывать углубление на своей базе, чтобы положить туда заранее заготовленные снежки, Дазай с Рю занялись тем же.

Игра продолжается: на обе команды обрушился шквал из ледяных снарядов, эта перестрелка лишила Осаму способности стоять и он с громким “Ай!” свалился с крепости в сугроб поменьше. Команда Дазая порвана в щепки и Чуя дает “пять” сестре.

— Я бы предложил слепить из Дазая снеговика, но, боюсь, он и так натерпелся сегодня, — сказал Чуя, помогая парню встать. — Так, ребятки, кто хочет пиццы?

— Я хочу! — одновременно крикнули младшие.

— Я бы тоже не отказался, — отозвался учитель.

Пропитанные холодом и духом соревнования, они покинули снежную арену и направились в небольшое, уютное кафе. Звон колокольчика над дверью возвестил об их прибытии. Внутри царил теплый, пряный аромат базилика и расплавленного сыра, смешанный с запахом свежесваренного кофе.

Они заняли большой угловой столик. Контраст между снежной бурей снаружи и этим оазисом тепла был ошеломительным.

Чуя, сняв промокшие перчатки и стряхивая снег со своего пальто, выглядел почти... миролюбиво. Его щеки разрумянились от мороза, а рыжие волосы, слегка растрепанные после боя, казались огненным ореолом на фоне тусклого света. Он нетерпеливо постукивал пальцами по столу в ожидании еды.

Дазай, напротив, выглядел безупречно, хотя и слегка влажно. Он развалился на диване, его бинты, казалось, стали еще белее на фоне темной обивки. Его взгляд скользил по меню, но в его глазах читалась мысль, не связанная ни с едой, ни с ценой. Он наслаждался моментом — моментом, когда Чуя не шипел на него, а был занят согреванием.

Дети сидели рядом, как две темные, сосредоточенные тени. Рюноскэ, еще дышавший сбивчиво от напряжения игры, бережно положил свои промокшие рукавицы на батарею, словно это были священные артефакты. Гин сняла шапку, и ее короткие волосы упали на лоб. Они оба молчали, их внимание было приковано к предвкушению горячей еды.

***

Официант принес огромную, дымящуюся пиццу «Маргарита». Золотистые края, алый соус, море белого, тягучего сыра — это было зрелище, способное утихомирить даже их вечные распри.

Первым, конечно, схватил кусок Чуя. Он обжегся, но не издал ни звука, лишь яростно жевал.

— Хоть что-то стоящее ты можешь выбрать, Дазай, — пробормотал он, кивая на пиццу, — хотя ты наверняка пытался отравить ее.

Дазай, взяв свой кусок с театральной небрежностью, потянул за собой нить сыра, которая, казалось, не прервется никогда.

— Мои планы суицида не простираются на отравление твоей еды, Чуя, — ответил он, улыбаясь. — Зато я всегда могу отравить тебе жизнь.

Рюноскэ смотрел на Дазая с почтительностью, смешанной с ревностью, стараясь подражать тому, как его новоиспеченный кумир держал кусок пиццы. Он ел медленно, но с огромным удовольствием. Гин, более практичная, чем ее брат, аккуратно сложила свой треугольный кусок пополам и начала есть, никого не отвлекая и не производя лишних звуков.

Через некоторое время, когда первый голод был утолен, наступило расслабленное молчание.

Дазай, подперев подбородок рукой, внезапно посмотрел на Рюноскэ.

— Рю, тот вой бросок был неплох. Слишком прямолинеен, но в нем была... страсть.

Лицо Рюноскэ вспыхнуло от неожиданной похвалы. Он чуть не подавился сыром:

— С-спасибо, Дазай! Я буду... буду сильнее!

Чуя, хмыкнув, отпил свой горячий чай.

— Не слушай его, Рюноскэ. Он просто издевается. Твои снежки были как пух. Вот Гин... она была точна. Не то что этот Дазай-задохлик, который даже снежок не смог слепить.

Гин, удостоившись похвалы от Чуи, тихо подняла глаза, в которых промелькнуло нечто вроде благодарности. Дазай лишь вздохнул с преувеличенной драмой.

— Чуя, ну почему ты такой жестокий? Ты разрушаешь мою дружбу с юными дарованиями!

В этот момент, окруженные паром от горячего чая и ароматом пиццы, в этой простой гражданской обстановке, они выглядели как самая обычная, слегка дисфункциональная компания, которая только что отлично провела время.

Это было хрупкое, искреннее перемирие, скрепленное расплавленным сыром. Ведь даже самым опасным людям иногда нужно тепло, сытный обед и немного снежного азарта, чтобы почувствовать себя просто людьми.

За окнами кафе сгущались синие зимние сумерки. Огоньки уличных фонарей зажигались, словно желтые, размытые звезды, отражаясь на влажном асфальте. Съев пиццу и выпив горячего чая, компания собралась уходить.

Дазай надел куртку, Чуя — пальто. Взгляд Накахары смягчился, когда он увидел, как Рюноскэ пытается самостоятельно застегнуть свой толстый воротник, явно борясь с непослушными пуговицами.

— Эй, дай сюда, — Чуя подошел к мальчику. Он ловко, с нежностью, застегнул пуговицы на куртке Рю, а затем поправил съехавшую шапку. — Смотри, не простудись. Ты весь вспотел, пока прыгал там.

Рюноскэ, застыв от внимания, тихо пробормотал:

— Спасибо, братец Чуя.

Гин, уже полностью готовая, стояла рядом, наблюдая за этим взаимодействием. Дазай же, наблюдая за Чуей, усмехнулся.

— Какое зрелище! Грозная язва превратилась в няньку. Ты начинаешь становиться совсем старым, Чуя.

— Заткнись, придурок. Я просто слежу, чтобы дети не заболели, — огрызнулся Чуя, хотя его щеки слегка покраснели.

Дазай подошел к Гин и, наклонившись, слегка потрепал ее по голове, что было для него невероятной редкостью.

— Гин, спасибо за меткие удары. В следующий раз целься в Чую, это будет полезно для мира, — девочка, в ответ, лишь еле заметно кивнула, ее глаза блестели в свете фонарей.

Прощание было коротким. Дом Накахары находился недалеко, и, проводив их до угла, Дазай приложил два пальца к виску в прощальном жесте, а Чуя обнял каждого из детей.

***

Они остались вдвоем. Улицы города, казалось, поглотили последние отголоски дневного веселья. Снег под ногами издавал тихий, хрустящий звук.

На этот раз они шли рядом, не обмениваясь колкостями. Оба очень устали за сегодня, поэтому просто шли, погрузившись в мысли.

— Хорошая игра, — наконец, нарушил тишину Чуя, глядя на свое отражение в витрине закрытого магазина.

— Чуя, ты был так агрессивен, — протянул Дазай, но в его голосе не было обычной насмешки, скорее — задумчивость. — Ты всегда был слишком эмоционален. И слишком заботлив.

— Что ты этим хочешь сказать? — настороженно спросил Чуя.

Дазай не ответил сразу. Он лишь вздохнул, выпустив облачко пара, которое тут же растаяло в холодном воздухе.

— Я говорю, что ты хороший старший брат. Рю смотрит на тебя. И, как ни странно, он тебе доверяет.

Чуя остановился, скрестив руки на груди, его взгляд был пронзителен.

— И что с того? Ты просто пытаешься меня разжалобить?

— Нет, — Дазай впервые за вечер выглядел по-настоящему серьезным. — Я просто отмечаю факты. В этом мире, который мы выбрали, забота — это роскошь. А ты ее позволяешь, — Дазай улыбнулся своей самой обворожительной и немного печальной улыбкой. — Ты, как всегда, такой милый.

— Ты уверен, что не простынешь? Твои бинты, кажется, намокли, — спросил Чуя, переводя тему и не оборачиваясь.

— Какая забота, Чуя, — Дазай приблизился и театрально вздохнул ему в затылок. — Ты беспокоишься обо мне? Моё сердце тает... или это просто простуда?

— Не неси чушь. Если ты заболеешь, вся

работа ляжет на меня. Иди сюда, — Чуя схватил Дазая за воротник пальто и, не оглядываясь, потащил его на освещенную фонарями главную улицу.

Они шли, их силуэты на фоне уличных огней были до странного синхронны, несмотря на разницу в росте. Взаимные оскорбления, которые должны были бы звучать, застряли в горле. Их обоих накрыла усталость и то странное, интимное спокойствие, которое наступает после совместной схватки (пусть даже снежками) и разделенной еды.

— Эти дети... они напоминают о нас, — неожиданно тихо сказал Дазай, глядя на свое отражение в витрине.

Чуя дернул плечом.

— Гин не похожа на тебя, она не идиотка. И Рюноскэ не такой наивный, как я был во время нашего знакомства.

— О? Значит, ты признаешь, что был наивным, Чуя?

— Я сказал был, ублюдок!

Их препирательство было больше похоже на знакомый, старый ритуал, чем на настоящую ссору. Это был их способ дышать рядом друг с другом.

Наконец, они остановились перед дверью.

Внутри было тепло и тихо. Чуя, первым делом, повесил свое промокшее пальто.

— Сними свои бинты и оденься потеплее, — приказал он, направляясь на кухню.

— Что, Чуя? Ты хочешь взглянуть на мое прекрасное тело? — Дазай начал распутывать один из бинтов, но остановился.

— Я хочу, чтобы ты не чихал на меня завтра!

Пока Чуя возился с чайником, Дазай медленно, с легким стоном, упал на диван, его длинное тело совершенно не вписывалось в размеры мебели. Он закрыл глаза.

Через несколько минут Чуя вернулся с двумя кружками горячего чая. Он бросил свою шляпу на соседнее кресло и сел на край дивана, вытянув ноги. Он протянул одну кружку Дазаю, почти не глядя. Дазай принял её, их пальцы едва соприкоснулись.

— Спасибо, Чуя, — сказал Дазай. Это было произнесено почти без насмешки, что делало эту фразу в тысячу раз более значимой.

Они сидели в тишине. Только мягкий звон кружек и треск батареи нарушали вечерний покой.

— Сегодня было не так уж плохо, — пробормотал Чуя в свою кружку.

— Отвратительно, — тут же поправил Дазай, но при этом улыбнулся и прислонил голову к спинке дивана, — но я согласен.

И в этот момент, в их маленькой квартире, где царствовали тепло и привычное раздражение, наступил их собственный, странный, домашний покой.

***

Поздняя ночь. За окном — лишь тусклое свечение фонарей, отражающееся в замерзших стеклах. В небольшой квартире тишина — это редкий и потому ценный гость.

Чуя, который всегда ложится раньше, уже почти уснул. Он с головой накрыт одеялом, стараясь создать идеальную крепость против шума и холода. Дазай же, как ночная птица, еще не спит. Он лежит на спине, вглядываясь в потолок, и, кажется, ему не терпится нарушить эту идиллическую тишину.

— Чу-у-у-я, — раздается низкий, слегка затянутый голос Дазая, который проникает даже сквозь одеяло.

В ответ доносится неразборчавый, раздраженный стон.

— Знаешь, я тут подумал... если бы ты стал шляпой, каким бы брендом ты был?

Тишина. Затем, из-под одеяла, доносится сердитое шипение:

— Если ты не заткнешься, идиот, я гарантирую, что ты будешь следующим кандидатом на суицид по принуждению.

— Жестоко, Чуя. Но ты не ответил! Я бы был Hermes, конечно. Изысканный и желанный. А ты... ты, наверное, был бы какой-нибудь старой, жесткой, поношенной...

— Borsalino! — внезапно выкрикивает Чуя, наконец, выныривая из-под одеяла, его лицо перекошено от ярости, вызванной прерванным сном и оскорблением. — Классика. Дорого. И его носят настоящие мужчины, а не ходячие бинты!

Дазай тихо хихикает, его миссия выполнена. Чуя разбужен, и разговор начался.

Они переходят к более приземленным, но не менее важным для их совместной жизни вещам.

— Кстати, Чуя, ты забыл купить это.

— Что это?

— Ты знаешь. Твое любимое вино. Завтра будешь ныть.

— Черт, — Чуя откидывается на подушки, взъерошив волосы. — Я был слишком занят, пытаясь  прибить тебя сегодня.

— Это уважительная причина. Я должен поставить тебе звездочку за сдержанность. Я куплю. Только ты должен будешь приготовить ужин, — голос Дазая становится чуть серьезнее. Он, на самом деле, не любит оставлять Чуе повод для недовольства.

— Только если ты будешь мыть посуду. И на этот раз по-настоящему мыть, а не просто пускать горячую воду, — ворчит Чуя.

— Как ты проницателен.

Иногда их разговоры уходят в область отвлеченных, почти философских вопросов, которые Дазай, кажется, придумывает на ходу.

— Чуя. А как ты думаешь, если бы у нас были бы какие-то способности, что бы ты хотел?

Чуя на мгновение задумывается, что случается с ним редко.

— Я бы хотел управлять гравитацией. Вот представь: я бы заставил ее затащить все пустые бутылки из-под вина в мусорное ведро. Сразу.

— Неожиданно практично. А я бы заставил все бинты мира сами накладываться на меня. И расслаиваться, когда мне нужно. Это сэкономило бы мне столько усилий...

— Ты безнадежен.

После этого, тишина становится длиннее, мягче. Чуя снова начинает проваливаться в сон. Когда Чуя уже почти спит, из темноты доносится тихий голос Дазая, лишенный всякой иронии и насмешки:

— Чуя.

— М-м?

— Завтра утром я приготовлю нам блины.

Чуя глубоко вдыхает, потом медленно

выдыхает. Он мог бы рявкнуть. Мог бы бросить в него подушку. Но вместо этого, он просто бормочет, его голос уже подернут сном:

— Заткнись и спи, Дазай.

И Дазай, получив свой ответ, впервые за вечер замолкает. В этой фразе, произнесенной со смесью усталости и привычки, было больше заботы, чем во всех притворных "самоубийственных" шутках.

Он закрывает глаза. Он знает, что завтрашний день начнется с крика Чуи, что Дазай снова не заправил одеяло, но пока... пока тишина. И это всё, что им нужно —

быть рядом…