Часть 9. Изумрудные дни
Мори Огай всегда был занятым человеком. Работа в больнице занимала почти все свободное время, не оставляя ни секунды на себя и семью. Его черные волосы ради удобства были завязаны в строгий низких хвост. В кабинете царил строгий порядок. На столе – ни единой лишней пылинки, все инструменты аккуратно разложены. Мори Огай сидел в своем белом, словно снег, накрахмаленном халате, склонившись над историями болезней, его взгляд был сосредоточенным и проницательным, будто он читал самые сокровенные тайны человеческого тела.
Огай внимательно и с особым подходом относился к своим пациентам, при этом оставаясь строгим. Он говорил мало, но каждое его слово звучало весомо, как приговор или как утешение. Пациенты, даже самые встревоженные, невольно подпадали под влияние его уверенной, почти гипнотической манеры. Они чувствовали, что в этих стенах, под его надзором, любое страдание будет встречено с холодной, но абсолютной компетенцией. Когда он берется за скальпель, все ненужное отсекается. Остается лишь блестящая сталь и сосредоточенность, которая заполняет операционную густой, почти ощутимой тишиной. Его руки всегда двигаются с точностью механизма, тонкие и быстрые, выполняя сложнейшие манипуляции. Для него это — задача, требующая максимальной, безошибочной эффективности. В его кабинете всегда царит тишина, за исключением моментов приема пациентов. Мужчина заведует отделением кардиохирургии, по совместительству являясь владельцем всей клиники.
Однако раньше была ещё одна ветвь общества, с которой Огай был тесно связан — портовая мафия. Мори когда-то был не просто главой — он был Ядром Портовой Мафии, ее хладнокровным архитектором. Он не кричал приказов в дымных залах; он шептал инструкции в затемненных кабинетах, и эти слова становились законом, несущим смерть или процветание. Скальпель — его неизменное орудие — служил тогда не для исцеления, а как окончательный аргумент, знак того, что даже среди бандитов он остается доктором, знающим анатомию не только тела, но и власти.
Его дни протекали в планировании, в игре, где пешками были сотни жизней, а целью — абсолютный контроль над теневыми потоками города. Напряжение было постоянным, как натянутый нерв.
В один момент все переменилось. Произошла крупная утечка информации, которая не прощала ошибок. А ошибка была. Мори по сей день винит себя в случившемся, однако он поклялся, что ни под какими пытками не расскажет сыну о том, что в этом был виноват он.
Тогда Чуя только нашел себе друзей. Мори до сих пор помнит их прозвища, которыми называл их сын: Пианист, Альбатрос, Липпман и Док. Они навсегда отпечатались в памяти мужчины, как и лицо Чуи, который счастливо рассказывал об их прогулках. Парни тогда ходили в одну и ту же школу и были чуть постарше Чуи, но приняли мальчика, как своего. Ребята часто любили собираться в кафе торгового центра, устраивая посиделки за молочными коктейлями и пиццей.
Утечкой информации по совместительству стало любимое место времяпровождения парней, поэтому вскоре в этом торговом центре в один из вторников устроили теракт. Пострадало примерно семьдесят человек, однако убиты были всего семнадцать. Из этих семнадцати были друзья Чуи, и, благо, что самого Накахары не было с ними в тот день из-за простуды.
Вторник, четырнадцатое сентября две тысячи двадцать второго года. В этот день Чуя потерял почти всех, кто был ему дорог. И сам мальчик не знал об этом, пока его телефон не начали обрывать звонками родители Флагов — так они называли свою музыкальную группу. Они все хотели узнать, почему никто из их сыновей не берет трубку, и все ли с ними в порядке. Чуя сам начал наяривать друзьям, однако трубки уже никто не взял. В этот же момент Огай был в главном офисе Порта, но как только услышал о произошедшем, сразу же позвонил Хироцу, чтобы узнать, дома ли находится его сын. Накахаре пришлось терпеливо выслушивать соболезнования от учителей, от одноклассников, от родственников. Он не был готов к этому, и, наверное, никогда бы не был. Нельзя подготовиться к смерти даже одного человека, а тут сразу все четверо. Огай запер сына дома ради безопасности, что явно ему не помогало, даже с посещением психолога.
Мори, возможно, поступил тогда неправильно, но для него тогда было значимым лишь знать о том, что его жена и дети живы. Мужчина приставил к дому охрану, которая круглосуточно дежурила и круглосуточно раздражала Накахару. Мальчик закрылся в себе, перестал пытаться отпроситься на улицу, сблизиться с кем-то и разобщаться. Чуя впал в длинную депрессию, почти не выходя на солнечный свет. А не получая витамина D в свои самые важные — подростковые — годы, парень перестал расти, так и оставшись метр шестьдесят. Лишь к выпуску, к одиннадцатому классу Коё почти силком отправила его учиться в художественную школу, чтобы у сына была хоть какая-то социализация. Не забывая конечно приставить к нему охрану. Естественно, с этим оказалось хуже, чем родители ожидали. Накахара мало того, что не общался с другими — он на них кидался с кулаками или просто крыл матом. Огай после того случая отошёл от мафии, уделив все свое время клинике, которая изначально существовала просто для отзыва денег.
Мори понял, что отвлекся от истории пациента и просто пялится в листок с полчаса. Документы этого дела до сих пор хранятся в одном из ящиков его кабинета дома, периодически ковыряя психику Огая. Поль Верлен, француз… Огай долго пытался выследить и убить этого человека, ведь именно он по данным Порта был основателем того теракта, однако все попытки были тщетны, поэтому Верлен остался на свободе. Но теперь у Мори не было возможности его выследить, хоть он и остался у Порта на хорошем счету и близко знаком с новым главой.
Внезапно размышления мужчины прервал телефонный звонок. На экране высветилось имя Накахары.
— Да, слушаю.
— Привет, отец, я хотел спросить, не будешь ли ты против, если я съезжу к Йосано на недельку? Пока каникулы, разреши...
— Нет. Не обсуждается, — Мори потер переносицу, хмуря брови.
— Прошу, мне это очень нужно, — голос по ту сторону трубки казался настолько отчаянным, что Огай мог бы позволить прямо сейчас улететь, однако на его отказ есть веская причина, о которой он не может сообщить сыну.
— На три дня, не больше, — вздыхает мужчина.
— Спасибо, пап. Правда спасибо, — Чуя на том конце провода заметно повеселел. — Прости, что отвлекаю. Ты сегодня на работе или вечером будешь дома?
— Буду дома. Хочешь зайти?
— Да, я соскучился за Рю и Гин.
— Хорошо, — горько усмехнулся Мори. За Рюноскэ и Гин, значит…
***
— Чиби, а куда ты собираешься? — Дазай лежит на диване вверх ногами, закинув их на быльца.
— Схожу домой, так что сегодня ты спишь без меня, — отозвался Накахара.
— Ты меня бросаешь? — с долей обиды спрашивает Осаму.
— Всего на одну ночь, но завтра, обещаю, я никуда не уйду.
— А я не могу пойти с тобой? — Дазай соскальзывает с быльцы и падает на пол. — Ай!
— Хм… — Чуя задумывается, пока помогает Осаму встать. — А почему бы и нет? Я предупрежу Хигучи, чтобы она приготовила ужин и на тебя.
— Ура! — Дазай радуется, словно маленький ребенок, и хватает со стула одежду. Чуя, заметив это, останавливает парня.
— Тебе лучше надеть мою рубашку и водолазку. Мать будет не в восторге, если ты появишься в толстовке. — Чуя берет нужную одежду со шкафа и передаёт не парню.
Дазай не возражает и быстро переодевается. Чуя сглатывает комок, появившийся в горле при виде Дазая в белой оверсайз рубашке и черной водолазке.
— Ты ахуительно горяч, ты знаешь? — Чуя проводит руками по торсу Дазая, наслаждаясь видом, отчего у учителя перехватывает дыхание.
— Не больше твоего, — Осаму втягивает Чую в длинный поцелуй, зарываясь рукой в распущенные рыжие волосы.
***
Дом у Накахары явно выше по классу, чем средний. Дазай ещё перед воротами успел пожалеть, что попросился с Чуей за компанию. Когда он привозил его без сознания поздно вечером в день посвящения, то не успел обратить внимание на детали жилища. До дома тянулась расчищенная от снега асфальтированная дорожка, по бокам возвышалась завеса из декоративных туй, а слева, возле входа в дом, находилась мангальная зона с печкой и грилем. Судя по тому, что она была полностью завалена снегом, ей давно не пользовались. В предбаннике дома оборудована зона для одежды и обуви, а также рядом установлена винтажная антресоль с зеркалом. Сразу за этим шла кухня-гостиная, зоны которых разделяла барная стойка и большой круглый мраморный стол с шестью дубовыми стульями. Обстановка была такая, словно ты зашёл не в дом, а в операционную — все настолько чисто и светло. Осаму подмечает для себя лестницу, ведущую на второй этаж.
— Проходи, Осаму, все хорошо, — Чуя улавливает напряжение старшего, пока тот снимает обувь. — Пойдем сразу в комнату моего брата, познакомлю вас.
— Здравствуйте, Накахара-сан и… Ваш спутник? — Хигучи прибегает с кухни в предбанник, здороваясь с Чуей.
— Привет, знакомься, это мой друг и по совместительству репетитор — Дазай Осаму.
Осаму однобоко улыбается и целует женскую руку:
— Чуя, ты не говорил, что у тебя есть такие обаятельные знакомые. Рад знакомству… как к Вам обращаться, милая леди?
Девушка слегка краснеет:
— Меня зовут Ичие Хигучи, взаимно, Дазай-сан.
— Так, ты мне тут не соблазняй никого! — психует Накахара, — Ичие, мы пойдем к Рюноске.
— Хорошо, Накахара-сан, мне заварить вам чай?
— Мы сами позже сделаем, — смягчается Чуя, — но спасибо за заботу.
Дазай подмигивает девушке, заставляя ту покраснеть, и Чуя бьёт того локтем в бок:
— Пошли давай, камикадзе хуев.
Дазай склоняется к уху младшего, пока Хигучи не видит, и мурлычет:
— Малыш Чуя ревнует, да?
Накахара краснеет и отпихивает от себя старшего. Парни поднимаются на второй этаж, чуть проходят по коридору, пока Накахара не останавливается у нужной двери:
— Рю, это я, можно? — Он пару раз стучит в комнату брата. Через несколько мгновений дверь открывается и на Чую налетают двойняшки:
— Чуя приехал! — Первой бросается в объятия брата Гин, и сразу следом Рю.
— Приветик! — Чуя поочередно целует макушки младших, тиская их в объятиях. — Как я за вами соскучился!
— И мы! — почти плача, отвечает девочка. Рюноскэ тихо всхлипывает:
— Ты так давно не был дома, Чуя! Я подумал, что ты нас бросил…
Накахара садится на корточки, чтобы быть одного роста с малышами, и нежно гладит брата по голове:
— Ну, вы чего, я тут, с вами, — парень еще раз обнимает Рю и Гин.
Дети, заметив позади брата незнакомца, удивлённо на него уставились.
— Чуя, а это кто? — Гин с опаской и интересом рассматривает Дазая.
— Это мой друг — Дазай Осаму. Он хороший, так что не обижайте его! — Чуя поднимается и толкает старшего чуть поближе к детям.
— Привет! — Осаму деснево улыбается, присаживаясь на корточки. — Надеюсь, мы с вами подружимся!
Двойнята не чувствуют опасности, поэтому весело прыгают вокруг Дазая:
— Ух-ты, — завороженно таращится Рюноскэ на чужой пирсинг, — Чуя, а можно мне тоже такое! И волосы у вас обоих крашеные — я тоже хочу! Хочу, хочу, хочу!
— Когда подрастешь, то обязательно сделаешь себе такое же, — Дазай смеётся и встаёт.
Рю недолго дует губы, а после идет играть с сестрой. Парни идут по коридору чуть дальше и сворачивают в комнату Чуи. Дазай первым делом направляется к стене с черепами, завороженно рассматривая каждый из них. Все идеально белые, почти все с сохраненными носовыми каналами и… о боги, это волчий череп?
— Вау, Чуя, ты говорил о том, что увлекаешься таким, но вживую… это ахуенно.
Чуя гордо расправляет плечи:
— Волчий — моя гордость. А ещё, смотри, — Накахара роется в шкатулке на столе и достает оттуда серьгу, — держи, — парень протягивает Дазаю украшение из вороньего черепа. — Делал когда-то для себя, но уши так и не проколол. А тебе подойдёт.
— Спасибо большое, — Дазай быстро снимает одну серьгу и вставляет в ухо новую. — Мне идёт?
— Определенно да, — Чуя подходит к учителю и целует его в губы. Дазай, растерявшись, отвечает, но с опозданием. Руки блуждают по веснушчатому телу, Дазай уже было начал переходить на шею, как в дверь внезапно постучали. Парни еле успевают отстраниться, как она открывается:
— Привет, Чуя. Хигучи сказала, что ты с другом. Здравствуй, Дазай, — в проходе стоит Кое в своем фирменном кимоно. Дазай отмечает сходство матери и сына, хоть и видел их по-отдельности, но когда они стоят рядом — их почти не различить.
— Здравствуйте, — Дазай коротко кланяется, что устраивает Озаки.
— Чуя, решил сменить имидж? — Мать парня озадаченно рассматривала передние светлые пряди сына.
— Э… да… — Чуя заметно стушевался, что вызвало у Озаки улыбку.
— Тебе идёт. Хигучи заварила вам чай, я попрошу ее принести вам его сюда. Я привезла торт, спускайтесь вниз через полчаса, Хигучи сейчас готовит ужин.
— Хорошо, спасибо, мама, — Чуя слегка улыбнулся, после чего женщина ушла.
— У тебя такая мама… властная, да, — Дазай наконец-то смог дышать полной грудью и повернулся к Накахаре. — И так, на чем мы закончили… — парень склоняется к Чуе и продолжает его целовать, отчего тот немного хихикает.
— Ну, Дазай, сейчас Хигучи зайдет и увидит твои поползновения, — парень мягко отталкивает Осаму, потрепав волосы напоследок. — Ты как собака, я боюсь, что ты когда-то меня съешь.
— Я тебя и так уже “ел”, — Дазай ухмыляется, пока до Чуи доходит.
— Что? — непонимающе спрашивает он.
— Ну, — Осаму трёт переносицу и улыбается, — так, перекусил уже тобой.
— Ты!.. — Чуя становится цветом, близким к цвету своих волос. — Ты невыносим, ты в курсе?
— А то, — Дазай улыбается еще сильнее. — Ты так-то тоже меня, так сказать, попробовал. И как, вкусно?
— Отстань, блять, — Уши Накахары горят, а кулаки сжимаются до побеления костяшек. — Я прекрасно помню, что я делал.
— Я не против повторить, — мурлычет на ухо парень. — Кстати, всегда мечтал сделать это в ванной.
— Я думаю, что зря это говорю, но тут есть джакузи. Такая ванна тебя устроит?
Дазай удивлённо вскидывает брови:
— Нихуя себе. Чуя, мне кажется, что ты меня балуешь.
— Не поверишь — тебе не кажется, — Накахара улыбается и плюхается на кровать. — Чего стоишь, давай фильм включим. Сейчас, я только ноут принесу из комнаты Рюноскэ.
— Жду, — Дазай осторожно садится на кровать, и, боги, наверное, это самая мягкая и большая кровать, на которой он когда-либо лежал.
***
Вскоре Хигучи приносит чай с тортом и парни кормят им друг друга. Дазай “случайно” вымазывает Чую кремом, а потом нагло слизывает его с чужих губ. Парень утягивает второго в сладкий — в прямом и в переносном смысле — поцелуй, на что Чуя смущенно бурчит. Признаться честно, он так скучал по своей кровати, что готов заснуть прямо здесь и сейчас. Это определенно намного лучше дивана-полуторки, на которой они ютятся с Дазаем. Парни расслаблено болтают, пока на фоне тихо шумит фильм. Они говорят обо всем: о любимых группах, о постыдных и даже в какой-то мере смешных ситуациях, о том, кто какой дом мечтает заиметь в будущем.
— Не знаю, Чуя, — Дазай сладко потягивается и отпивает чай из чашки. — Мой дом там, где есть ты.
Чуя на минуту замирает и перестает перебирать чужие волосы.
— Тогда… мы можем жить вместе, — Чуя тушуется после этих слов, а после начинает оправдываться: — Я боюсь оставлять тебя одного, ты же помрешь от любого намека на простуду.
Дазай смеётся, мягко берет чужую руку в свою и целует костяшки пальцев Накахары:
— Чуя, мы и так фактически живём вместе.
— Да, но это не то. Честно, у меня жопа болит каждый раз спать на твоем диване.
— Чем богаты, тем и рады, — театрально дует губы Дазай.
— Я не про то. У меня есть квартира свободная. Отец сказать, что когда мне исполнится восемнадцать, я смогу там жить, — Чуя отпивает глоток из чашки. — Ну, а мне, вроде как, почти восемнадцать, так что я не думаю, что он будет против, если я заеду туда чуть раньше.
Дазай на минуту задумывается. Это, конечно, классно, но он не хочет сидеть на чужой шее.
— Представь, как это будет выглядеть: “ Папа, я хочу съехаться с парнем. Кто он мне?” — Дазай встает с кровати, вставая в позу гиперболизировано смущенной девушки. — “Ну, он хамоватый бедный учитель, который совратил меня”. Как думаешь, какая у него реакция будет? — Дазай все еще стоит в позе, что вызывает у Чуи смех.
— Да иди ты, придурок, конечно я не так буду говорить, — Чуя слазит и подходит к Дазаю, становится на носочки и снова утягивает того в поцелуй. От этого в животе обоих сворачивается приятный тугой узел. — Я поговорю с ним за ужином. И ты тоже там будешь, это не обсуждается — нас пригласила моя мать.
— К-когда ты говоришь что-то серьезное, п-пока целуешь мою шею, я не могу сосредоточиться, Чиби, — Дазай жмурится и немного отстраняется от настойчивого Накахары.
Чуя обиженно отстраняется:
— Когда-то я точно оставлю тебе засос, и мы вдвоем об этом пожалеем.
Дазай улыбается и треплет чужие волосы, Чуя не сопротивляется.
— Пошли вниз, наверняка отец уже пришел.
Парни спускаются на кухню. И правда, Мори сидел на диване гостинной, пока вокруг него бегали двойняшки. Хигучи накрывает на стол и всех зовёт на ужин.
Мори, отвлекшись от телефона, встаёт и замечает, что его сын не один.
— Здравствуй, Дазай, как поживаешь?
— Здравствуйте, Мори-сан, — Дазай вновь коротко кланяется, на что Огай одобрительно кивает. — Неплохо, благодаря… подработке, да.
— Эй, я вообще-то тоже тут, — Чуя возмущается и подходит к Дазаю.
— Да, Чуя, привет. Как тебе нравится жить с другом? — Мори проходит за стол, приглашая рукой всех остальных.
Чуя мнется и тоже садится:
— Кстати, об этом. Я хотел с тобой поговорить.
— Да, о чем же?
— Насчёт квартиры. Мне скоро восемнадцать и мы с Дазаем подумали, что вместе будет проще содержать жилье. Так что, если ты не против, я возьму ключи от нее и байка.
Мори немного нахмурился, молча потирая переносицу.
— Чуя, ты уверен, что сможешь самостоятельно справиться?
— Да, уверен, и прежде чем ты возразишь, я бы…
— Я не против, — Мори разрезает свежеиспеченную курицу и кладет кусочек себе в рот.
— Что? — Чуя непонимающе смотрит на отца, ведь еще пару месяцев назад во время последнего разговора о квартире, Огай был категорически против.
— Ты и так живешь не с нами. Я не против того, чтобы ты жил в своем жилье, а не в съемном.
— Уверяю Вас, я посмотрю за Чуей, — вмешивается Дазай.
— О, в тебе я не сомневаюсь, — подала голос Озаки, которая с грацией кошки разрезала картошку. — Ты уже дважды помог Чуе. Вот только я не понимаю, разве у тебя нет девушки, чтобы съехаться с ней?
Дазай кашляет, а Чуя крепко сжимает вилку в кулаке.
— Мам, тебе не кажется, что такие вопросы задавать не…
— Все хорошо, Чуя, — Дазай под столом нежно гладит руку младшего, успокаивая того. — К сожалению, девушкой обзавестись не успел. И, к счастью, мы с Чуей успели поладить, так что проблем с совместным проживанием возникнуть не должно.
— Что ж, а если Вы обзаведетесь девушкой, где вы собираетесь жить?
— Мам, ну хватит! — не выдержал Накахара.
— Чуя! — Воскликнул отец. — Но я с тобой согласен. Дорогая, все будет в порядке, Дазай с нами свяжется, если что-то случится, верно?
— Спасибо за понимание. Да, верно, — подтвердил Осаму, закидывая кусок курицы в рот.
— Вот и славно, — Кое отпивает из бокала. — Дазай, могу предложить тебе вино. Мой муж не пьет, а в одиночестве мне выпивать не под стать.
— Не откажусь, — в качестве уважения соглашается Осаму.
— Мам, а мне можно? — Чуя чуть подается вперед, пытаясь уговорить мать.
— Разрешаю бокал за твое вступление во взрослую жизнь, — Кое улыбается и просит Хигучи принести вино из винного погреба. Дазай удивляется тому, что у людей дома вообще могут быть подобные помещения.
***
— Дазай, ты такой забавный! — Кое, очарованная парнем, расслаблено колышет бокал с напитком, отпивая из него глоток. — Давно я не была с кем-то в такой неформальной обстановке…
Дазай лучезарно улыбается:
— В хорошей компании и обстановка хорошая, правда, Чуя?
Накахара, в стельку нализавшись вина, закидывает нога на ногу и сползает по спинке дивана:
— Да, не то слово. Я не помню, когда мама в последний раз мне позволяла выпивать с ней.
— Чуя, не выставляй меня в плохом свете, — Озаки просит Хигучи наполнить бокал, и поправляет подол хаори, в которое переоделась после ужина.
Вечер шел довольно спокойно и не напряженно, чему Чуя удивлялся больше всего. Ему очень хочется закинуть ноги на Дазая, а лучше залезть к нему на руки, однако даже очень пьяный мозг тормозит то, что его мать сидит рядом.
Огай отлучился в свой кабинет. Он работает днём и ночью, поэтому его редко видно в доме, даже когда он тут.
Бутылка постепенно опустела, вечер подошёл к концу. Накахара сонно зевает, а в уголке глаз скапливаются слезинки, которые он вытирает рукавом рубашки.
— Мам, мы пойдем… спать, — Чуя встаёт с дивана, слегка покачиваясь.
— Хорошо, Хигучи подготовила комнату для Дазая.
Ой. Шестеренки в голове Чуи медленно прокручивается, и когда он почти было сказал, что Дазай будет спать с ним, как тот встаёт и хватает парня под руки.
— Благодарю Вас за вечер, госпожа Озаки, — парень хлопает по спине Чую, приводя того в чувства. — Мы, пожалуй, пойдем.
— О, Дазай, можешь звать меня Коё, — женщина расслабленно улыбается, и встает, направляясь к себе в комнату. — Доброй вам ночи, мальчики.
— Взаимно, госпожа Озаки… Коё.
***
— М-м-м, Дазай, поспи со мной, — Чуя канючит, пока Осаму буквально тащит того в комнату.
— Посплю, посплю, дай сначала дойти до комнаты, — Дазай кряхтит, словно старый дед, пока открывает двери. Парни плюхаются на кровать, и Осаму наконец-то может расслабленно выдохнуть.
— Чуя?
— М-м?
— Ты знаешь, что я…
— Люблю тебя, Дазай, — Чуя закидывает на него ногу и поворачивает к себе, попутно целуя. Чуя пахнет перегаром и легким ароматом своего парфюма. Дазай обожает его запах, каким бы он ни был. Осаму охотно отвечает, зарываясь в чужие волосы, снимая крабик с них. Чуя довольно мычит и зарывается рукой под одежду Дазая, поглаживая его торс.
— И я тебя люблю, — Осаму шепчет в чужие губы и углубляет поцелуй. — Люблю, — он переходит на нежную шею, быстро-быстро целуя ее. — Люблю, — спускается чуть ниже, расстегивая пуговицы на чужой рубашке. — Люблю.
Чуя хихикает и выгибается, когда Дазай цепляет зубами нежную плоть на рёбрах.
— Тебе не нужно это повторять столько раз, — Чуя притягивает чужое лицо к себе. — Я и так это знаю.
Дазай хнычет парню в шею, от чего — он сам не знает. До боли смешно получается — так странно, так быстро и так ярко. Эти разные глаза, рыжие волосы, веснушки по всему телу — настолько яркие и прекрасные, что Дазай готов трогать Чую без остановки, лишь бы понимать, что он может к нему прикоснуться. Лишь бы понимать, что Чуя никуда не исчезнет.
Чуя боится того же. Он не может представить свою жизнь без этой десневой улыбки, без бинтов, пирсинга, светлой челки, мягкой мраморной кожи, что уж больно сильно пропускает цвет вен и сосудов. И самое главное: без всего Дазая. Ведь они были…
Чуя часто сравнивает их с механизмом. Он вроде как все еще иногда ненавидит его, но... Он не может представить свою жизнь без того, чтобы постоянно пинать, кусать и щипать его. Он самый раздражающий, бесячий, бестолковый придурок, но… “Он мой придурок. И если он вдруг исчезнет... я его сам найду и убью за то, что он меня бросил”. Но Дазай его бросать и не собирался, что возрождает когда-то потерянное чувство доверия ко всему живому.
"Выглядит таким... спокойным. Таким теплым. И от этого спокойствия меня просто колотит! Зачем он такой милый, когда не пытается меня довести? Это сбивает с толку. С Дазаем, который вечно пытается совершить самоубийство и подкалывает меня из-за роста, всё было понятно. Он был моим идеальным врагом.
Но этот... этот Дазай, который утром готовит мне кофе, зная, что я люблю покрепче, который прикрывает меня пледом, когда я засыпаю, работая над эскизами... он невыносим. Каждый раз, когда он смотрит на меня с этой мягкой улыбкой, я чувствую, что моя голова вот-вот взорвется. Как будто он знает, что я не могу долго на него злиться, когда он такой.
И эти его бинты. Раньше они были просто частью его странного образа. Теперь... я знаю, что под ними. И мне больно от одной мысли о том, через что ему пришлось пройти. Я хочу сорвать их все и убедиться, что он все еще цел. Но не срываю. Потому что знаю, что это его броня. И мне остается только крепче обнимать его ночью, чтобы он знал: он не один.
Вот сейчас он поднял глаза, иронично ухмыльнулся и, видимо, заметил, как я на него пялюсь.”
— Что, Чуя? Снова любуешься своим красивым парнем? Можешь не отвечать, это очевидно. Твои щеки краснеют.
— Ну ты и скотина! Сейчас я тебе покажу!
— Чуя садится сверху на Осаму и щекочет того, пока Дазай не срывается на смех.
— Ха-ха, Чуя, ну хватит, ха-ха-ха! — Дазай извивается под весом чужого тела, пока Накахара продолжает пытку щекоткой.
“И всё-таки... он мой. Этот невыносимый, самоубийца-идиот — мой. И я ни за что в жизни не променяю эти дурацкие, непонятные, но такие правильные отношения на что-либо другое. Даже если мне придется придушить его пару раз в неделю, чтобы сохранить остатки своего достоинства. Потому что он мой. Потому что, когда он смотрит на меня вот так, без всех своих масок, я вижу ту бездну, которую он прячет, и знаю, что я — единственный, кто стоит на самом краю этой бездны, и держу его за руку. Он может быть гениальным, скользким, отвратительно красивым, но он всё равно тот же самый паршивый подросток, который нашел меня без сознания, чтобы мы могли вдвоём разорвать этот мир в клочья. Только теперь мы рвём его... как-то вместе. ”
“И я буду держать его за руку до конца.”