Оттенки цвета (соукоку)

Резкий вдох. Горло обожгло, словно он действительно только что глотнул ледяной воды Сены. Чуя дернулся на смятых простынях, вскидывая руку к груди — там, где секунду назад он чувствовал смертельный холод свинца.

Но пальцы наткнулись лишь на тонкую ткань старой футболки. Не было ни крови, ни тяжелого пальто, ни ледяного парижского дождя.

Накахара замер, глядя в потолок, где по облупившейся штукатурке ползла длинная трещина, похожая на русло высохшей реки. В комнате было душно, пахло пылью, остывшим кофе и чем-то неуловимо «дазаевским» — смесью дешевых бинтов и старых книг.

— Опять воюешь с призраками, Чуя?

Голос Дазая раздался совсем рядом. Не тот надломленный, предсмертный шепот из кошмара, а его обычный — ленивый, слегка хриплый и невыносимо живой.

Чуя резко повернул голову. Дазай сидел на полу, прислонившись спиной к расшатанному дивану. На нем были домашние штаны и растянутая майка, а на коленях лежал какой-то потрепанный детектив. В тусклом свете единственной работающей лампочки он выглядел не как «Артур Рембо» или правая рука миллиардера, а как обычный, слегка неряшливый парень из захудалой квартирки на окраине.

— Ты… ты здесь, — выдохнул Чуя. Его сердце всё еще колотилось о ребра, как пойманная птица.

— А где мне еще быть? — Дазай отложил книгу и внимательно посмотрел на него. В его глазах не было льда, только мягкая, почти незаметная тревога. — Ты метался так, будто тебя черти по всему Парижу гоняли. Кричал что-то про шифры, про какого-то Верлена…

Чуя сел на кровати, закрыв лицо руками. Кошмар медленно осыпался пеплом. Не было никакой золотой клетки «Олимпа», не было Фицджеральда и мертвеца в кубе формалина. Была только эта маленькая комната с текущим краном на кухне и Дазай, который снова забыл купить нормальный чай.

— Это был просто сон, — прошептал Чуя, чувствуя, как к глазам подступают слезы облегчения. — Просто очень длинный, уродливый сон.

Дазай поднялся, подошел к кровати и бесцеремонно сел рядом. Он протянул руку — его пальцы были теплыми и сухими — и коснулся лба Чуи, откидывая прилипшие от пота рыжие пряди.

— Ну надо же, наш бесстрашный художник испугался картинок в собственной голове, — Дазай привычно съязвил, но тут же смягчился. Он притянул Чую к себе, заставляя его уткнуться носом в плечо. — Спи. Никаких шифров. Никакого порта. У нас даже на аренду этой конуры едва хватает, какая уж там «империя».

Чуя вцепился в его майку, вдыхая реальный, земной запах Дазая. Здесь, в этой обшарпанной квартире, не было величия, но было самое главное — они были живы, и им не нужно было убивать, чтобы оставаться вместе.

— Не уходи никуда, — пробормотал Чуя.

— Куда я денусь, — хмыкнул Дазай, поглаживая его по волосам. — Ты же еще не дорисовал мой портрет на кухонной стене. А я требую бессмертия, Накахара.

Чуя продолжал судорожно дышать в плечо Дазая, пытаясь окончательно стряхнуть с себя липкое ощущение формалина и запах пороха. В этой реальности всё было иным: вместо панорамных окон «Олимпа» — занавески в цветочек, купленные на распродаже, а вместо шелковых простыней — колючий плед.

— Дазай, — Чуя отстранился, его глаза всё еще лихорадочно блестели. — Там, во сне… ты был другим. У тебя на руке был черный дракон. И ты затащил меня в мафию, чтобы спасти. Ты сделал из меня… экспонат.

Дазай замер на мгновение, а затем тихо, искренне рассмеялся. Он вытянул перед собой правую руку — бледную, худую, абсолютно чистую от чернил, если не считать пары пятен от черного маркера, которым он вчера разгадывал кроссворд.

— Дракон? Серьезно, Чуя? Ты явно пересмотрел тех дешевых боевиков, которые крутят в баре внизу. Из меня мафиози — как из тебя покорный домохозяин. Я слишком ленив для империи, а ты слишком шумный для тайных операций.

Дазай повалился обратно на подушки, увлекая Чую за собой. Он обхватил его руками, как большую мягкую игрушку, и переплел их ноги. В этой тесноте и неуклюжести было столько жизни, сколько не было во всем парижском кошмаре.

— Но ты ведь любил меня там? — шепотом спросил Чуя, боясь разрушить момент.

Дазай замолчал. Он серьезно посмотрел на Чую, и в полумраке комнаты его взгляд стал глубоким. Он коснулся губами кончика носа Чуи.

— Я люблю тебя здесь, в этой захудалой дыре, где у нас на завтрак только черствый багет. Думаешь, в мафии было бы иначе? Я бы любил тебя и в аду, и в пентхаусе, и на том свете. Моя любовь — это единственная константа, Чуя. Всё остальное — декорации твоего подсознания.

Чуя почувствовал, как напряжение окончательно покидает его мышцы. Он устроил голову на груди Дазая, слушая ровный, спокойный ритм его сердца. Это было не то бешеное сердцебиение перед расстрелом, а уютный стук домашнего очага.

— Значит, никакого Фицджеральда? — сонно пробормотал Чуя.

— Только если ты имеешь в виду того парня из библиотеки, который задолжал мне пятьсот иен, — хмыкнул Дазай. — Чиби-чу, нам нужно собрать вещи до полудня, ты забыл? Мы же сегодня съезжаем к тебе на квартиру. Хватит дрыхнуть.

— Ну блин, Дазай, ты такой теплый, — бормочет Чуя, — ещё пять минуточек, пожалуйста.

— Ладно, пять минут но не больше, — Дазай лениво перебирает пальцами рыжие кудри, почти тоже погружаясь в сон.

***

Чуя споткнулся о гору старых детективных романов, которые Осаму методично сваливал в центре комнаты под девизом «логистическая оптимизация».

Переезд в новую квартиру Чуи — светлую, с нормальными потолками и, самое главное, без плесени в углах — был событием века.

— Дазай, если ты еще раз положишь свои дырявые носки в коробку с моими коллекционными кистями, я клянусь, ты будешь переезжать в багажнике такси! — рявкнул Чуя, пытаясь заклеить скотчем коробку, которая так и норовила лопнуть от избытка вещей.

Дазай, вместо того чтобы помогать, сидел в пустом картонном ящике из-под холодильника и с философским видом вертел в руках старый берет Чуи.

— Но Чуя-я-я, — протянул он, натягивая берет себе на нос, — это не просто носки. Это артефакты нашей совместной жизни в нищете! Ты должен хранить их как напоминание о том, что я выбрал тебя даже тогда, когда у тебя не было посудомоечной машины.

— У тебя их и сейчас нет, это я её купил! — Чуя выхватил берет и запустил в Дазая скомканной упаковочной бумагой. — Вылезай из коробки, ты не кот. Собирай свои бинты. Почему у тебя их столько? Ты что, планируешь мумифицировать нас обоих сразу после переезда?

Дазай с трудом выбрался из своего «убежища», прихватив с собой какую-то странную металлическую штуковину.

— Это запчасть от тостера, — важно заявил он. — Она нам жизненно необходима. Без неё тосты не будут иметь того специфического привкуса гари, который напоминает мне о твоем кулинарном таланте.

— Я тебя убью, — спокойно пообещал Чуя, но уголки его губ невольно дрогнули.

Он подошел к Дазаю, отнимая у него «запчасть» и швыряя её в мусорный мешок. Осаму тут же драматично прижал руку к сердцу и повалился на диван.

— О, жестокий Накахара! Ты выбрасываешь наше прошлое! Ты теперь богатый домовладелец, тебе не нужны старые друзья и сломанные тостеры!

Чуя не выдержал и рассмеялся, прыгнув сверху на Дазая и прижимая его к матрасу.

— Заткнись, придурок. Мы переезжаем всего на три квартала дальше. И там, заметь, есть лифт. Больше никаких походов на второй этаж с мольбертом на горбу.

Дазай обхватил его за талию, притягивая ближе. Его взгляд на секунду стал серьезным, хотя на губах всё еще играла улыбка.

— Лифт — это скучно. В лифте нельзя драматично задыхаться и требовать поцелуев в качестве платы за подъем груза.

— Поверь, я найду способ заставить тебя задыхаться и в новой квартире, — ухмыльнулся Чуя, легонько щелкнув Дазая по носу. — А теперь вставай. Если мы не освободим помещение до полудня, хозяин заставит нас перекрашивать стены в счет залога.

— А разве ты не хочешь оставить тут фреску «Великое бегство из клоповника»? — Дазай лениво потянулся, наконец-то вставая. — Ладно, так и быть. Но чур, мой скелет из шкафа поедет на переднем сидении.

— У тебя нет скелета в шкафу, Дазай. У тебя там только гора неглаженных рубашек и пустые пачки из-под чипсов.

— Это и есть мои скелеты, Чуя! Мои самые страшные тайны!

Смеясь и пихая друг друга, они продолжили заклеивать коробки, которые были полны не дорогих картин или зашифрованных бинтов, а обычного человеческого хлама, накопленного за время счастья. И этот беспорядок был для них куда ценнее любого золота Фицджеральда.

Подъезд к дому родителей Чуи всегда вызывал у Дазая зуд в коленях — не то от страха, не то от непреодолимого желания сострить что-нибудь совершенно неуместное.

— Помни, Осаму, — Чуя поправил воротник куртки, нервно звякнув ключами. — Никаких шуток про «старую гвардию». Никаких комментариев о цвете чая Кое. И, ради всего святого, не пытайся анализировать Мори. Он врач, он сам тебя препарирует взглядом за пять минут.

— Чуя, ты меня обижаешь, — Дазай состроил самую невинную мину, на которую был способен. — Я буду само очарование. Тихий, скромный зять, мечта любой аристократичной семьи.

Дверь открыла Кое. Она выглядела безупречно, как всегда: шелковое кимоно глубокого вишневого цвета, идеально уложенные волосы и взгляд, способный заморозить кипяток.

— Пришли всё-таки, — мягко произнесла она, но в голосе слышалась сталь. — Заходите. Огай как раз закончил в кабинете.

В гостиной пахло дорогим табаком и антиквариатом. Мори Огай сидел в кресле, листая медицинский журнал. Когда парни вошли, он медленно опустил очки на переносицу.

— А, Накахара-кун. И его... спутник, — Мори выделил последнее слово так, будто Дазай был любопытным биологическим экспонатом. — Решили наконец-то вступить во взрослую жизнь и занять квартиру, которую я подарил тебе на совершеннолетие?

— Да, отец, — Чуя старался держаться официально, хотя под пристальным взглядом Мори всегда чувствовал себя подростком, который прогулял скрипку. — Мы пришли за последними коробками и моим байком.

— Коробки в кладовой, — подала голос Кое, изящно разливая чай. — А твой «железный монстр» в гараже. Надеюсь, Осаму не собирается ездить на нем без шлема? Его голова и так кажется мне... излишне легковесной.

Дазай, который до этого момента подозрительно молчал, вдруг лучезарно улыбнулся:

— Не беспокойтесь, госпожа Озаки! У нас с Чуей идеальное разделение труда: он отвечает за скорость и адреналин, а я — за то, чтобы вовремя и драматично вызвать скорую. Хотя при таком тесте, как господин Мори, я уверен, нам сделают семейную скидку в морге?

Чуя едва не подавился чаем. Мори лишь приподнял бровь, в его глазах блеснула опасная искра интереса.

— Юмор — это защитный механизм при низком уровне самосохранения, — констатировал Огай. — Чуя, забери свои вещи. И постарайся не разнести квартиру в первую же неделю. Соседи там люди приличные, не привыкшие к крикам о «неправильном цвете охры» в три часа ночи.

Спустя полчаса, когда коробки были впихнуты в такси, они спустились в гараж. Там, под брезентом, ждал «красный дьявол» Чуи.

— Наконец-то! — Чуя сдернул ткань, и хром байка блеснул в свете ламп. — Скучал по мне, красавец?

— Какой агрессивный цвет, — Дазай обошел мотоцикл кругом, осторожно трогая кожаное сиденье. — Подходит к твоему характеру. Ну что, Чуя, подбросишь бедного Дазая до нашего нового замка?

Чуя запрыгнул в седло, надел шлем и завел мотор. Рев заполнил гараж, отражаясь от бетонных стен.
— Садись давай, «бедный Дазай». И держись крепче. Если вывалишься по дороге, отец меня живьем закопает за порчу имущества.

Дазай уселся сзади, крепко обхватив Чую за талию и прижимаясь щекой к его спине.
— Поехали домой, Чуя. В наш настоящий дом.

Они вылетели из гаража, оставляя позади строгое поместье родителей, направляясь к своей новой свободе, где на кухне их ждали нераспакованные коробки и целая жизнь впереди.

***

Новая квартира встретила их запахом свежей побелки, паркетного воска и тем особым гулким эхом, которое бывает только в пустых помещениях, полных надежд. Это был просторный лофт с высокими окнами в пол, через которые Йокогама расстилалась перед ними, как чернильное полотно, расшитое неоновыми нитями.

— Ну, добро пожаловать в поместье Накахары, — выдохнул Чуя, бросая связку ключей на подоконник. Звук металла о камень прозвучал как финальный аккорд их долгого дня.

Квартира была прекрасна в своей незаконченности. Одна стена была из грубого красного кирпича — идеальный фон для будущих картин Чуи. Посреди гостиной сиротливо жались друг к другу горы коробок, обмотанных скотчем, а в углу возвышался завернутый в пленку мольберт. Никакой мебели, кроме широкого матраса, который они успели бросить прямо на пол у окна.

— Здесь слишком чисто, — подал голос Дазай, эхо подхватило его слова и разнесло по углам. — Мне срочно нужно разлить здесь кофе или оставить гору грязных бинтов, иначе я чувствую себя как в операционной у твоего отца.

— Только попробуй, и ты узнаешь, как работает мусоропровод в этом доме, — беззлобно отозвался Чуя. — Помоги лучше с «ужином».

«Ужин» представлял собой две коробочки с остывшей лапшой из круглосуточного ларька и бутылку вина, которую Кое всучила им на прощание (вероятно, чтобы они не умерли от истощения в первую же ночь).

Они устроились прямо на полу, используя самую большую коробку с надписью «ХРУПКОЕ. КНИГИ» вместо стола. Дазай с комфортом развалился на матрасе, подтянув к себе одну из коробок с лапшой.

— Знаешь, Чуя, — Дазай намотал длинную нить лапши на палочки и задумчиво на неё посмотрел. — В этом есть свой шарм. Мы — два аристократа духа в пустом замке. У нас есть вино урожая прошлого года и вид на город, который мы еще не успели захватить.

— Ешь уже, аристократ, — Чуя разлил вино по двум бумажным стаканчикам (бокалы были надежно спрятаны где-то в недрах тридцати коробок). — За новую жизнь?

— За новую жизнь, — Дазай чокнулся своим стаканчиком о его.

Вино было терпким и дорогим — явный контраст с дешевой лапшой. Они сидели в полумраке, освещаемые только светом уличных фонарей и далеких рекламных щитов. Город за окном казался игрушечным, а их мир сжался до размеров этого пустого лофта.

— Смотри, — Чуя указал на пустую стену напротив матраса. — Здесь я повешу ту картину, которую начал в Пари... то есть, ту, которую задумал вчера. А там, у окна, будет твоё кресло. Чтобы ты мог сидеть и бесить меня своими комментариями, пока я работаю.

Дазай потянулся, его пальцы коснулись руки Чуи.
— Я планирую бесить тебя везде, Чуя. Зачем ограничиваться креслом? Я собираюсь освоить каждый квадратный метр этого пространства. Начну с того, что спрячу твои любимые кисти в ящике для носков.

Чуя толкнул его плечом, и Дазай, притворно охнув, завалился на спину, увлекая Чую за собой на матрас. Они лежали среди картона и скотча, глядя на высокие потолки. Впервые за долгое время Чуя чувствовал, что стены не давят на него, а защищают.

— Здесь хорошо, Осаму, — прошептал он, закрывая глаза. — Тишина какая-то... правильная.

— Это потому, что я еще не начал петь в душе, — отозвался Дазай, переплетая свои пальцы с пальцами Чуи. — Потерпи до утра.

Ночь в пустом лофте была наполнена звуками, которые в старой «конуре» Дазая тонули в шуме капающей воды. Здесь же, на высоте птичьего полета, тишина была густой, как несмытая краска, и прерывалась лишь тихим шелестом шин по мокрому асфальту далеко внизу.

Вино в бумажных стаканчиках было допито, а коробки из-под лапши отставлены в сторону. Дазай лежал на матрасе, подложив руку под голову, и наблюдал за Чуей. В неверном свете городских огней рыжие волосы Накахары казались темным золотом, а его силуэт, застывший у окна, — тонким и хрупким.

— Иди сюда, — негромко позвал Дазай, протягивая руку. — Хватит измерять взглядом пустоту. Она никуда не денется.

Чуя обернулся и медленно подошел к матрасу. Он опустился на колени рядом с Дазаем, чувствуя, как холодный воздух квартиры контрастирует с жаром, исходящим от тела Осаму.

Дазай потянул его за край футболки, заставляя наклониться ниже. Его пальцы, длинные и всегда немного прохладные, скользнули под ткань, оглаживая ребра Чуи с такой осторожностью, будто он прикасался к живому пульсу самой жизни.

— Ты всё еще дрожишь, — прошептал Дазай, касаясь губами шеи Чуи, прямо под челюстью. — Тот сон... он всё еще держит тебя?

— Нет, — выдохнул Чуя, закрывая глаза и подставляя шею под его ласки. — Просто здесь слишком много места. Я не привык, что нам не нужно тесниться.

— Тогда я сделаю так, чтобы места стало меньше, — Дазай перевернулся, нависая над Чуей, прижимая его к матрасу весом своего тела.

В этом жесте не было грубости, только отчаянное желание чувствовать границы друг друга. Дазай начал медленно целовать его — лоб, веки, кончик носа, — пока не добрался до губ. Этот поцелуй на вкус был как терпкое вино и обещание тишины. Чуя ответил с внезапной яростью, запуская пальцы в спутанные волосы Дазая, притягивая его ближе, стирая последние сантиметры пространства между ними.

Дазай скользнул ладонями под футболку Чуи. Его пальцы, обычно холодные, сейчас казались обжигающими. Он оглаживал ребра Чуи, позвоночник, лопатки с такой тщательностью, будто наносил невидимый рисунок, который останется там навсегда. Чуя выгнулся навстречу этим ласкам, его дыхание сбилось, превращаясь в прерывистые всхлипы.

Одежда казалась лишней, мешающей декорацией. Когда они избавились от неё, Чуя кожей почувствовал бинты Дазая — шероховатые, сухие, они ощущались как доспехи, которые Осаму носил против мира. Чуя начал медленно разматывать их на его запястьях, освобождая кожу, целуя каждый сантиметр бледной плоти.

— Осаму... — сорвалось с губ Чуи, когда Дазай спустился поцелуями к его животу, оставляя на коже горячие следы.

В темноте лофта их движения были тягучими, лишенными спешки. Дазай изучал тело Чуи так, словно видел его впервые — каждую родинку, каждый мелкий шрам. Он касался его с трепетом реставратора, нашедшего утраченный идеал. Когда Дазай наконец вошел в него, Чуя выгнулся, впиваясь ногтями в его плечи, и этот тихий, надломленный стон отразился от голых кирпичных стен, делая их близость почти осязаемой.

Ритм был медленным, гипнотическим. В каждом движении, в каждом сплетении пальцев было больше правды, чем во всех словах, сказанных за день. Дазай смотрел Чуе прямо в глаза, не позволяя тому отвести взгляд или спрятаться в темноте. В этом взгляде была неприкрытая, пугающая нежность — признание, которое Дазай никогда не облекал в форму.

— Ты мой, — выдохнул Дазай ему в самые губы, когда наслаждение стало почти невыносимым, острым, как край разбитого стекла. — Настоящий. Здесь.

— Только… ах, — Чуя перекатывается бедрами навстречу Дазаевской разгоряченной плоти. — Только твой, ‘Саму.

Когда парни были в такой близости, они терялись в том, где заканчивается собственное тело и начинается чужое. Дазай каждым шлепком выбивал из Чуи все новые и новые стоны, любуясь такими деталями, как выступившая испарина на лбу или игра мышц спины и рук Чуи.

Чуя на мгновение вспоминает сон с отчаянными касаниями Дазая. Сейчас этого нет и близко — парни расслаблены, доверяют друг другу, ценят каждые касания, которые раз за разом становились лишь интимнее. И, боги, Чуя никогда в жизни не думал, что секс с парнем может быть настолько крышесносным.

Дазай хватает Чую за плечи и приподнимает парня, меняя угол, отчего у Чуи выступает небольшой бугорок внизу живота, а собственный член все больше изнывает по прикосновениям.

Дазай выходит, заставляя Чую скулить от недостатка прикосновений. Чуя чувствует сжатым кольцом мышц что-то теплое и изворотливое.

— Блять, Осаму! — Дазай может довести Чую до оргазма одним лишь языком, заставляя его колени раз за разом содрогаться в экстазе и слепо насаживаться на чужой язык. Чуя сжимает свой член ладонью, пока Дазай откровенно смакует парня. Ему нравится чувствовать чужую разгоряченную плоть, нравится ощущать эту потерю контроля над своим разумом, уступая место лишь чистой страсти.

— Скажи, что любишь меня, Чуя, — Дазай просит, независимо от того, искренне это будет сказано или нет.

И Чуя совершенно, полностью и бесповоротно…

— Люблю тебя, Осаму. Ах, блять! — Чуя хмурится и закидывает голову назад, когда пальцы Дазая находят нужную точку снаружи, добавляя стимуляцию языком внутри. — Дазай… это… это слишком!

Осаму лишь удовлетворённо мычит, набирая темп. Он переворачивает парня лицом к себе и входит на всю длину, заставляя Накахару чертовски сексуально стонать. От сверх стимуляции Суп кажется, что он кончает несколько минут подряд. Дазай глухо рычит парню в шею и оставляет зиящий засос, после нежно зализывая багровую отметину — месть за засос в ванной родительского дома.

Когда всё закончилось, они долго лежали, не размыкая объятий. Чуя прижался ухом к груди Дазая, слушая, как его сердце постепенно замедляет свой бег. Один плед на двоих, горы коробок вокруг и целая Йокогама за окном, которая больше не казалась враждебной.

— Завтра мы распакуем кофемашину, — пробормотал Чуя, засыпая в кольце рук Дазая.

— И купим шторы, — добавил Дазай, целуя его в макушку. — Чтобы солнце не мешало мне смотреть на тебя по утрам.

В эту ночь в новой квартире не было призраков прошлого — только два человека, которые наконец-то нашли свой дом друг в друге.

***

Утро ворвалось в лофт без предупреждения — через огромные окна, которые они так и не удосужились занавесить. Солнце Йокогамы было по-зимнему ярким и беспардонным; оно расчертило пол золотыми полосами, высвечивая каждую пылинку, танцующую над коробками.

Чуя проснулся от того, что ему в глаз бил настойчивый луч, отразившийся от хромированной детали байка. Он попытался перевернуться на другой бок, но обнаружил, что надежно придавлен тяжелой и подозрительно теплой «тушкой» Дазая. Осаму спал, закинув на Чую ногу и уткнувшись носом ему куда-то в лопатку, при этом умудрившись занять добрых две трети матраса.

— Дазай, — прохрипел Чуя, голос после сна был низким и сухим. — Вставай. Ты весишь как целый склад макулатуры.

— М-м-м… я не Дазай, — отозвалось из-под одеяла приглушенно. — Я часть интерьера. Новая дизайнерская подушка. Не беспокой мебель до полудня.

Чуя, приложив немало усилий, выпутался из объятий и сел, потирая затекшую шею. Вокруг царил живописный хаос: пустые коробочки из-под лапши, брошенная одежда и бесконечные ряды картона. Но, несмотря на беспорядок, в квартире было удивительно светло и легко.

— Вставай, «подушка», — Чуя безжалостно стянул с него плед. — Нам нужно разобрать хотя бы кухню, если мы не хотим завтракать пылью. И я первый в душ!

— Это война, Накахара! — Дазай мгновенно ожил, подскочил на матрасе и, запутавшись в собственных длинных ногах, попытался рвануть в сторону ванной.

Они столкнулись в узком дверном проеме, толкаясь локтями и смеясь. Дазай, пользуясь преимуществом в росте, пытался просто перешагнуть через Чую, но тот ловко подставил подножку.

— Никакого уважения к гениям! — возмутился Дазай, когда Чуя всё-таки проскользнул в ванную первым и с победным щелчком повернул замок. — Я буду жаловаться в профсоюз угнетенных сожителей!

— Жалуйся кому угодно, пока я наслаждаюсь горячей водой! — донеслось из-за двери вместе с шумом душа.

Через десять минут Чуя вышел, окутанный облаком пара, с полотенцем на бедрах и растрепанными, влажными волосами. Дазай стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу и глядя на город. В утреннем свете, без своих привычных плащей и масок, он выглядел странно домашним.

— Знаешь, — Дазай обернулся, его взгляд потеплел. — Я тут подумал… Раз уж у нас теперь есть кухня, тебе придется научиться готовить что-то, кроме кофе. Я не хочу умереть от гастрита в такой роскошной обстановке.

— Обойдешься, — Чуя подошел к одной из коробок, вскрыл её ножом и триумфально выудил оттуда медную турку. — Сначала кофе. А потом решим, кто из нас сегодня пойдет за продуктами.

Они пили кофе, сидя прямо на подоконнике. Город внизу просыпался, машины текли по улицам, как разноцветные капли, но здесь, на высоте, время замерло. Дазай осторожно коснулся пальцами плеча Чуи, там, где вчера оставил едва заметный след.

— Хорошее утро, — тихо сказал он.

— Самое лучшее, — согласился Чуя, прислоняясь головой к его плечу.

Кошмары о Париже, мафии и золотых клетках окончательно растворились в ярком свете этого дня. Впереди была целая жизнь, сотни коробок, которые нужно разобрать, и тысячи пустых холстов, которые еще предстояло заполнить цветом.

***

Квартира в Йокогаме спустя год обросла вещами, запахом хорошего кофе и слоями эскизов, но сегодня она казалась непривычно пустой. Мольберт в углу был накрыт белой тканью, словно привидение, а на кухонном столе вместо завтрака лежала развернутая карта побережья и два шлема.

Чуя стоял у окна, затягивая кожаные перчатки. Он смотрел на город, который за этот год стал для него слишком предсказуемым. Каждый мазок на его последних холстах казался ему вторичным, а свет в студии — слишком правильным.

— Эй, художник, — Дазай возник за спиной бесшумно, как он всегда это делал. Он накинул на плечи поношенную косуху, которая шла ему куда больше, чем любые костюмы из его «прошлой» жизни. — Если ты будешь так гипнотизировать горизонт, мы не выедем до заката. А я уже упаковал твой походный набор кистей между нашими запасами консервов и своей любимой книгой.

— Надеюсь, ты не положил разбавитель рядом с едой, Осаму, — Чуя обернулся, и на его лице впервые за неделю промелькнула азартная ухмылка. — Мы едем в никуда. Ты понимаешь это? Никаких отелей с пятью звездами, только придорожные мотели и небо над головой. Твоя капризная натура выдержит отсутствие ванны с пеной дольше двух дней?

Дазай подошел вплотную и аккуратно поправил воротник куртки Чуи, его пальцы на мгновение задержались у его шеи.

— Накахара, ты меня недооцениваешь. В мире так много способов красиво страдать на обочине, и я намерен испробовать их все в твоей компании. К тому же, я слышал, что на севере небо имеет совершенно особенный оттенок индиго перед грозой. Разве не это тебе нужно, чтобы снова начать рисовать не только меня?

Чуя фыркнул, но в глазах его зажегся тот самый огонь, который Дазай так любил раздувать. Они подхватили сумки и вышли, хлопнув дверью.

Внизу, в гараже, «красный дьявол» приветственно рыкнул, стоило Чуе повернуть ключ зажигания. Вибрация мотора передалась в руки, вытесняя остатки творческого застоя. Дазай устроился сзади, привычно и крепко обхватив Чую за талию, прижимаясь всем телом.

— Курс на Хоккайдо? — спросил Чуя через плечо, опуская визор шлема.

— Курс на край света, Чуя, — отозвался Дазай, и в его голосе слышался предвкушающий смех. — Газуй, пока я не передумал и не решил остаться дома спать.

Мотоцикл сорвался с места, разрезая утренний туман Йокогамы. Город оставался позади — серый, бетонный, знакомый. А впереди их ждала бесконечная лента асфальта, запах нагретых шин и свобода, которую нельзя было купить ни за какие деньги Фицджеральда или Мори.

Дорога вилась серой лентой между скал и густеющего леса, пока окончательно не нырнула в глубокую зелень предгорья. К вечеру воздух стал настолько густым и влажным, что казался осязаемым, а запах хвои перебил аромат бензина.

Они съехали с основной трассы на едва заметную тропу и остановились на небольшой поляне, окруженной столетними соснами. Когда Чуя заглушил мотор, тишина не просто наступила — она обрушилась на них, нарушаемая только треском остывающего металла байка.

— Если нас съедят медведи, я официально обвиню в этом твою тягу к экзотике, — пробормотал Чуя, стягивая шлем и встряхивая затекшими плечами.

— Медведи не едят людей, которые пахнут таким плохим кофе, как мы, — Дазай уже спрыгнул с сиденья и, потягиваясь до хруста в позвонках, восторженно задрал голову вверх. — Посмотри, Чуя. Здесь небо совсем другое.

Чуя поднял взгляд. Над их головами, в прогалинах между черными лапами сосен, рассыпалась колючая звездная пыль. В городе звезды казались бледными точками, но здесь они горели так ярко, словно кто-то проткнул небо раскаленной иглой.

Они не стали ставить палатку — ночь была удивительно теплой. Вместо этого они расстелили спальные мешки прямо на мягком слое опавшей хвои, разведя небольшой костер. Огонь бросал пляшущие блики на лицо Чуи, который, даже уставший, тут же достал свой дорожный блокнот.

— Опять? — Дазай подсел ближе, подбрасывая ветку в пламя. — Ты обещал отдых, художник.

— Это и есть отдых, — Чуя быстро наносил угольным карандашом контуры деревьев, которые в темноте казались застывшими великанами. — Посмотри на этот свет, Осаму. Это не неон и не лампы. Это… первобытно.

Дазай молча наблюдал за его рукой. В какой-то момент он перехватил запястье Чуи, заставляя его остановиться.

— Хватит. Твое искусство подождет до рассвета. Сейчас я хочу, чтобы ты был здесь, а не внутри своего блокнота.

Он потянул Чую на себя, укладывая его спиной на спальный мешок. Они лежали плечом к плечу, глядя в бездонную черноту космоса. Дазай нашел руку Чуи, сплетая их пальцы — эта привычка осталась у них с той самой «первой» ночи, ставшей их личным якорем.

— Знаешь, — тихо произнес Дазай, и его голос в лесной тишине звучал непривычно мягко. — Там, в твоем сне, мы тоже лежали под звездами, когда бежали из Парижа. Но те звезды были холодными. А эти… они греют.

Чуя повернул голову к нему. В свете гаснущего костра лицо Дазая казалось спокойным, лишенным вечной ироничной маски.

— Потому что здесь нам не нужно умирать, чтобы почувствовать себя живыми, — ответил Чуя.

Он приподнялся, нависая над Дазаем, и поцеловал его — медленно, глубоко, впитывая вкус лесного воздуха и дыма. Вокруг них жил своей жизнью ночной лес: ухал филин, где-то наткнулись в кустах шуршал мелкий зверь, но для них двоих мир снова сжался до размеров этой маленькой поляны.

Интимность этой ночи была другой — без надрыва и страха. Это была близость людей, которые наконец-то перестали бежать. Дазай притянул Чую ближе, укрывая их обоих краем спальника, и зашептал ему на ухо какую-то нелепую историю о созвездиях, которую он только что выдумал.

Чуя засыпал под его голос, чувствуя под ладонью биение сердца Дазая. Над ними вращалась вечность, но им больше не было дела до её масштабов. У них был мотоцикл, полный бак бензина и целая страна впереди.

Дорога к побережью заняла три дня. Они специально избегали платных шоссе, выбирая извилистые тропы, которые змеились через рисовые поля и старые бамбуковые рощи. На третий день воздух изменился: он стал тяжелым, влажным и пронзительно соленым.

Чуя почувствовал море раньше, чем увидел его. Ветер начал дергать его за полы куртки с новой силой, а в воздухе закружились белые чайки, кричащие над головами, как предвестники долгожданной свободы.

— Дазай, слышишь? — крикнул Чуя, прибавляя газу.

Дазай вместо ответа лишь крепче сжал его талию и восторженно завопил что-то нечленораздельное прямо в шлем Чуи.

Они вылетели на высокий утес. Внизу, до самого горизонта, раскинулся Тихий океан. Он не был лазурным, как на открытках; он был стальным, мощным и живым, свинцовые волны с грохотом разбивались о черные скалы, рассыпаясь мириадами брызг.

Чуя затормозил у края обрыва, там, где асфальт заканчивался и переходил в разбитую грунтовку, ведущую к дикому пляжу. Он заглушил мотор, и наступила оглушительная тишина, наполненная только рокотом прибоя.

— Вот оно, — выдохнул Чуя, снимая шлем. Его лицо тут же покрылось тончайшим слоем соли. — Это именно то, что я хотел увидеть.

Дазай слез с байка и, покачиваясь от долгой езды, подошел к самому краю обрыва. Ветер нещадно трепал его волосы и бинты на шее.

— Масштабно, — признал Осаму, щурясь от ярких бликов на воде. — Знаешь, Чуя, глядя на это, начинаешь понимать, почему люди раньше верили в богов. Перед такой махиной хочется либо молиться, либо… — он на секунду замолчал, — либо признаться в любви.

Чуя подошел к нему со спины и ткнул кулаком в плечо, но тут же прислонился лбом к его лопатке.
— Только попробуй сейчас выдать какую-нибудь свою суицидальную шутку, и я лично столкну тебя вниз.

Дазай рассмеялся, развернулся и обнял Чую, утыкаясь носом в его пахнущие дорожной пылью волосы.

— Никаких шуток. Сегодня я планирую только смотреть, как ты портишь свою дорогую бумагу, пытаясь передать этот невозможный серый цвет.

Они спустились на пляж. Песок здесь был крупным, перемешанным с обломками ракушек и отшлифованным морем деревом. Пока Чуя, охваченный внезапным порывом, доставал блокнот и разложил его прямо на песке, Дазай занялся «бытом»: он развел костер из плавника и выудил из сумок бутылку вина, которую они везли еще из Йокогамы.

Солнце медленно тонуло в океане, окрашивая воду в цвета пожара — от ярко-оранжевого до глубокого пурпура.

Чуя работал яростно. Его руки были испачканы краской, лоб нахмурен, а взгляд метался между горизонтом и холстом. Дазай сидел чуть поодаль на бревне, потягивая вино из жестяной кружки, и просто любовался. Для него настоящим искусством был не океан, а этот невысокий рыжий парень, который сейчас спорил с вечностью.

Когда стало слишком темно, чтобы различать цвета, Чуя наконец отложил кисть. Он подошел к Дазаю, едва переставляя ноги от усталости, и буквально рухнул в его объятия прямо на песок.

— Получилось? — спросил Дазай, укрывая его своей курткой.

— Не знаю, — прошептал Чуя, глядя на звезды, которые здесь казались крупнее и ближе из-за близости воды. — Но я снова чувствую свои пальцы. Я снова чувствую, что я… здесь.

Дазай притянул его к себе, целуя в висок.
— Мы здесь, Чуя. Только мы и этот шум.

Этой ночью они спали под рокот океана, зная, что завтра дорога поведет их дальше. Но этот пляж, этот соленый ветер и эта неоконченная картина навсегда остались в их памяти как момент, когда их «новая жизнь» окончательно победила все тени прошлого.

набирая темп. Он переворачивает парня лицом к себе и входит на всю длину, заставляя Накахару чертовски сексуально стонать. От сверх стимуляции Суп кажется, что он кончает несколько минут подряд. Дазай глухо рычит парню в шею и оставляет зияющий засос, после нежно зализывая багровую отметину — месть за засос в ванной родительского дома.

Когда всё закончилось, они долго лежали, не размыкая объятий. Чуя прижался ухом к груди Дазая, слушая, как его сердце постепенно замедляет свой бег. Один плед на двоих, горы коробок вокруг и целая Йокогама за окном, которая больше не казалась враждебной.

— Завтра мы распакуем кофемашину, — пробормотал Чуя, засыпая в кольце рук Дазая.

— И купим шторы, — добавил Дазай, целуя его в макушку. — Чтобы солнце не мешало мне смотреть на тебя по утрам.

В эту ночь в новой квартире не было призраков прошлого — только два человека, которые наконец-то нашли свой дом друг в друге.

***

Утро ворвалось в лофт без предупреждения — через огромные окна, которые они так и не удосужились занавесить. Солнце Йокогамы было по-зимнему ярким и беспардонным; оно расчертило пол золотыми полосами, высвечивая каждую пылинку, танцующую над коробками.

Чуя проснулся от того, что ему в глаз бил настойчивый луч, отразившийся от хромированной детали байка. Он попытался перевернуться на другой бок, но обнаружил, что надежно придавлен тяжелой и подозрительно теплой «тушкой» Дазая. Осаму спал, закинув на Чую ногу и уткнувшись носом ему куда-то в лопатку, при этом умудрившись занять добрых две трети матраса.

— Дазай, — прохрипел Чуя, голос после сна был низким и сухим. — Вставай. Ты весишь как целый склад макулатуры.

— М-м-м… я не Дазай, — отозвалось из-под одеяла приглушенно. — Я часть интерьера. Новая дизайнерская подушка. Не беспокой мебель до полудня.

Чуя, приложив немало усилий, выпутался из объятий и сел, потирая затекшую шею. Вокруг царил живописный хаос: пустые коробочки из-под лапши, брошенная одежда и бесконечные ряды картона. Но, несмотря на беспорядок, в квартире было удивительно светло и легко.

— Вставай, «подушка», — Чуя безжалостно стянул с него плед. — Нам нужно разобрать хотя бы кухню, если мы не хотим завтракать пылью. И я первый в душ!

— Это война, Накахара! — Дазай мгновенно ожил, подскочил на матрасе и, запутавшись в собственных длинных ногах, попытался рвануть в сторону ванной.

Они столкнулись в узком дверном проеме, толкаясь локтями и смеясь. Дазай, пользуясь преимуществом в росте, пытался просто перешагнуть через Чую, но тот ловко подставил подножку.

— Никакого уважения к гениям! — возмутился Дазай, когда Чуя всё-таки проскользнул в ванную первым и с победным щелчком повернул замок. — Я буду жаловаться в профсоюз угнетенных сожителей!

— Жалуйся кому угодно, пока я наслаждаюсь горячей водой! — донеслось из-за двери вместе с шумом душа.

Через десять минут Чуя вышел, окутанный облаком пара, с полотенцем на бедрах и растрепанными, влажными волосами. Дазай стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу и глядя на город. В утреннем свете, без своих привычных плащей и масок, он выглядел странно домашним.

— Знаешь, — Дазай обернулся, его взгляд потеплел. — Я тут подумал… Раз уж у нас теперь есть кухня, тебе придется научиться готовить что-то, кроме кофе. Я не хочу умереть от гастрита в такой роскошной обстановке.

— Обойдешься, — Чуя подошел к одной из коробок, вскрыл её ножом и триумфально выудил оттуда медную турку. — Сначала кофе. А потом решим, кто из нас сегодня пойдет за продуктами.

Они пили кофе, сидя прямо на подоконнике. Город внизу просыпался, машины текли по улицам, как разноцветные капли, но здесь, на высоте, время замерло. Дазай осторожно коснулся пальцами плеча Чуи, там, где вчера оставил едва заметный след.

— Хорошее утро, — тихо сказал он.

— Самое лучшее, — согласился Чуя, прислоняясь головой к его плечу.

Кошмары о Париже, мафии и золотых клетках окончательно растворились в ярком свете этого дня. Впереди была целая жизнь, сотни коробок, которые нужно разобрать, и тысячи пустых холстов, которые еще предстояло заполнить цветом.

***

Квартира в Йокогаме спустя год обросла вещами, запахом хорошего кофе и слоями эскизов, но сегодня она казалась непривычно пустой. Мольберт в углу был накрыт белой тканью, словно привидение, а на кухонном столе вместо завтрака лежала развернутая карта побережья и два шлема.

Чуя стоял у окна, затягивая кожаные перчатки. Он смотрел на город, который за этот год стал для него слишком предсказуемым. Каждый мазок на его последних холстах казался ему вторичным, а свет в студии — слишком правильным.

— Эй, художник, — Дазай возник за спиной бесшумно, как он всегда это делал. Он накинул на плечи поношенную косуху, которая шла ему куда больше, чем любые костюмы из его «прошлой» жизни. — Если ты будешь так гипнотизировать горизонт, мы не выедем до заката. А я уже упаковал твой походный набор кистей между нашими запасами консервов и своей любимой книгой.

— Надеюсь, ты не положил разбавитель рядом с едой, Осаму, — Чуя обернулся, и на его лице впервые за неделю промелькнула азартная ухмылка. — Мы едем в никуда. Ты понимаешь это? Никаких отелей с пятью звездами, только придорожные мотели и небо над головой. Твоя капризная натура выдержит отсутствие ванны с пеной дольше двух дней?

Дазай подошел вплотную и аккуратно поправил воротник куртки Чуи, его пальцы на мгновение задержались у его шеи.

— Накахара, ты меня недооцениваешь. В мире так много способов красиво страдать на обочине, и я намерен испробовать их все в твоей компании. К тому же, я слышал, что на севере небо имеет совершенно особенный оттенок индиго перед грозой. Разве не это тебе нужно, чтобы снова начать рисовать не только меня?

Чуя фыркнул, но в глазах его зажегся тот самый огонь, который Дазай так любил раздувать. Они подхватили сумки и вышли, хлопнув дверью.

Внизу, в гараже, «красный дьявол» приветственно рыкнул, стоило Чуе повернуть ключ зажигания. Вибрация мотора передалась в руки, вытесняя остатки творческого застоя. Дазай устроился сзади, привычно и крепко обхватив Чую за талию, прижимаясь всем телом.

— Курс на Хоккайдо? — спросил Чуя через плечо, опуская визор шлема.

— Курс на край света, Чуя, — отозвался Дазай, и в его голосе слышался предвкушающий смех. — Газуй, пока я не передумал и не решил остаться дома спать.

Мотоцикл сорвался с места, разрезая утренний туман Йокогамы. Город оставался позади — серый, бетонный, знакомый. А впереди их ждала бесконечная лента асфальта, запах нагретых шин и свобода, которую нельзя было купить ни за какие деньги Фицджеральда или Мори.

Дорога вилась серой лентой между скал и густеющего леса, пока окончательно не нырнула в глубокую зелень предгорья. К вечеру воздух стал настолько густым и влажным, что казался осязаемым, а запах хвои перебил аромат бензина.

Они съехали с основной трассы на едва заметную тропу и остановились на небольшой поляне, окруженной столетними соснами. Когда Чуя заглушил мотор, тишина не просто наступила — она обрушилась на них, нарушаемая только треском остывающего металла байка.

— Если нас съедят медведи, я официально обвиню в этом твою тягу к экзотике, — пробормотал Чуя, стягивая шлем и встряхивая затекшими плечами.

— Медведи не едят людей, которые пахнут таким плохим кофе, как мы, — Дазай уже спрыгнул с сиденья и, потягиваясь до хруста в позвонках, восторженно задрал голову вверх. — Посмотри, Чуя. Здесь небо совсем другое.

Чуя поднял взгляд. Над их головами, в прогалинах между черными лапами сосен, рассыпалась колючая звездная пыль. В городе звезды казались бледными точками, но здесь они горели так ярко, словно кто-то проткнул небо раскаленной иглой.

Они не стали ставить палатку — ночь была удивительно теплой. Вместо этого они расстелили спальные мешки прямо на мягком слое опавшей хвои, разведя небольшой костер. Огонь бросал пляшущие блики на лицо Чуи, который, даже уставший, тут же достал свой дорожный блокнот.

— Опять? — Дазай подсел ближе, подбрасывая ветку в пламя. — Ты обещал отдых, художник.

— Это и есть отдых, — Чуя быстро наносил угольным карандашом контуры деревьев, которые в темноте казались застывшими великанами. — Посмотри на этот свет, Осаму. Это не неон и не лампы. Это… первобытно.

Дазай молча наблюдал за его рукой. В какой-то момент он перехватил запястье Чуи, заставляя его остановиться.

— Хватит. Твое искусство подождет до рассвета. Сейчас я хочу, чтобы ты был здесь, а не внутри своего блокнота.

Он потянул Чую на себя, укладывая его спиной на спальный мешок. Они лежали плечом к плечу, глядя в бездонную черноту космоса. Дазай нашел руку Чуи, сплетая их пальцы — эта привычка осталась у них с той самой «первой» ночи, ставшей их личным якорем.

— Знаешь, — тихо произнес Дазай, и его голос в лесной тишине звучал непривычно мягко. — Там, в твоем сне, мы тоже лежали под звездами, когда бежали из Парижа. Но те звезды были холодными. А эти… они греют.

Чуя повернул голову к нему. В свете гаснущего костра лицо Дазая казалось спокойным, лишенным вечной ироничной маски.

— Потому что здесь нам не нужно умирать, чтобы почувствовать себя живыми, — ответил Чуя.

Он приподнялся, нависая над Дазаем, и поцеловал его — медленно, глубоко, впитывая вкус лесного воздуха и дыма. Вокруг них жил своей жизнью ночной лес: ухал филин, где-то наткнулись в кустах шуршал мелкий зверь, но для них двоих мир снова сжался до размеров этой маленькой поляны.

Интимность этой ночи была другой — без надрыва и страха. Это была близость людей, которые наконец-то перестали бежать. Дазай притянул Чую ближе, укрывая их обоих краем спальника, и зашептал ему на ухо какую-то нелепую историю о созвездиях, которую он только что выдумал.

Чуя засыпал под его голос, чувствуя под ладонью биение сердца Дазая. Над ними вращалась вечность, но им больше не было дела до её масштабов. У них был мотоцикл, полный бак бензина и целая страна впереди.

Дорога к побережью заняла три дня. Они специально избегали платных шоссе, выбирая извилистые тропы, которые змеились через рисовые поля и старые бамбуковые рощи. На третий день воздух изменился: он стал тяжелым, влажным и пронзительно соленым.

Чуя почувствовал море раньше, чем увидел его. Ветер начал дергать его за полы куртки с новой силой, а в воздухе закружились белые чайки, кричащие над головами, как предвестники долгожданной свободы.

— Дазай, слышишь? — крикнул Чуя, прибавляя газу.

Дазай вместо ответа лишь крепче сжал его талию и восторженно завопил что-то нечленораздельное прямо в шлем Чуи.

Они вылетели на высокий утес. Внизу, до самого горизонта, раскинулся Тихий океан. Он не был лазурным, как на открытках; он был стальным, мощным и живым, свинцовые волны с грохотом разбивались о черные скалы, рассыпаясь мириадами брызг.

Чуя затормозил у края обрыва, там, где асфальт заканчивался и переходил в разбитую грунтовку, ведущую к дикому пляжу. Он заглушил мотор, и наступила оглушительная тишина, наполненная только рокотом прибоя.

— Вот оно, — выдохнул Чуя, снимая шлем. Его лицо тут же покрылось тончайшим слоем соли. — Это именно то, что я хотел увидеть.

Дазай слез с байка и, покачиваясь от долгой езды, подошел к самому краю обрыва. Ветер нещадно трепал его волосы и бинты на шее.

— Масштабно, — признал Осаму, щурясь от ярких бликов на воде. — Знаешь, Чуя, глядя на это, начинаешь понимать, почему люди раньше верили в богов. Перед такой махиной хочется либо молиться, либо… — он на секунду замолчал, — либо признаться в любви.

Чуя подошел к нему со спины и ткнул кулаком в плечо, но тут же прислонился лбом к его лопатке.
— Только попробуй сейчас выдать какую-нибудь свою суицидальную шутку, и я лично столкну тебя вниз.

Дазай рассмеялся, развернулся и обнял Чую, утыкаясь носом в его пахнущие дорожной пылью волосы.

— Никаких шуток. Сегодня я планирую только смотреть, как ты портишь свою дорогую бумагу, пытаясь передать этот невозможный серый цвет.

Они спустились на пляж. Песок здесь был крупным, перемешанным с обломками ракушек и отшлифованным морем деревом. Пока Чуя, охваченный внезапным порывом, доставал блокнот и разложил его прямо на песке, Дазай занялся «бытом»: он развел костер из плавника и выудил из сумок бутылку вина, которую они везли еще из Йокогамы.

Солнце медленно тонуло в океане, окрашивая воду в цвета пожара — от ярко-оранжевого до глубокого пурпура.

Чуя работал яростно. Его руки были испачканы краской, лоб нахмурен, а взгляд метался между горизонтом и холстом. Дазай сидел чуть поодаль на бревне, потягивая вино из жестяной кружки, и просто любовался. Для него настоящим искусством был не океан, а этот невысокий рыжий парень, который сейчас спорил с вечностью.

Когда стало слишком темно, чтобы различать цвета, Чуя наконец отложил кисть. Он подошел к Дазаю, едва переставляя ноги от усталости, и буквально рухнул в его объятия прямо на песок.

— Получилось? — спросил Дазай, укрывая его своей курткой.

— Не знаю, — прошептал Чуя, глядя на звезды, которые здесь казались крупнее и ближе из-за близости воды. — Но я снова чувствую свои пальцы. Я снова чувствую, что я… здесь.

Дазай притянул его к себе, целуя в висок.
— Мы здесь, Чуя. Только мы и этот шум.

Этой ночью они спали под рокот океана, зная, что завтра дорога поведет их дальше. Но этот пляж, этот соленый ветер и эта неоконченная картина навсегда остались в их памяти как момент, когда их «новая жизнь» окончательно победила все тени прошлого.