Оттенки цвета (соукоку)

Болеющий Дазай — сущий кошмар. Статный взрослый парень превращается в вечно ноющий и скулящий комок бациллы. Оранжевые волосы Чуи пылали в тусклом свете комнаты, пока он стоял над диваном, где лежал его... сосед по несчастью, Дазай.

Осаму, завернутый в ворох одеял, похожий на неряшливый кокон, издал очередной драматический стон, который был на две трети фальшивым, но на одну треть, к сожалению, настоящим.

— Чу-у-уя, — протянул Дазай голосом, полным преувеличенного страдания, который легко можно было принять за театральный дебют, — я умираю. Почему ты стоишь там, как низкорослый памятник?

Чуя сжал челюсти. Его кулаки зудели, чтобы нанести удар, но они были заняты удержанием подноса. На подносе: теплый только что сваренный суп и чашка ромашкового чая, любезно заваренная Чуей.

— Если ты умираешь, то сделай это тихо, — огрызнулся Чуя, поставив поднос на столик с такой силой, что чашка вздрогнула. — И прекрати называть меня так. Поешь, ты идиот. Твое нытье — это просто побочный эффект голодания.

Дазай медленно приподнялся на локтях, его забинтованная рука выглянула из-под одеяла, чтобы игриво смахнуть невидимую слезу.

— Чуя, ты так жесток. Ты даже не принес мне смертельную дозу снотворного, чтобы избавить меня от этих мучений?

— Я принес тебе суп, — отрезал Чуя. Его золотые волосы падали на глаза, когда он наклонился, чтобы энергично взбить подушку Дазая. — Ты съешь его и будешь жить, чтобы продолжать меня раздражать, пока я тебя сам не прикончу.

Чуя взял ложку, в его движениях была раздражающая, но удивительно мягкая эффективность. Он не предложил кормить Дазая — он заставил. Он зачерпнул суп и поднес его к губам Дазая.

Дазай посмотрел на ложку, затем на лицо Чуи, на его губах играла та самая, раздражающая однобокая полуулыбка, которая всегда выводила Чую из себя.

— Чуя, ты такая кура-наседка, — сказал Дазай, но в этот раз в его голосе было меньше театральности, а больше усталой хрипоты. Он приоткрыл рот, принимая ложку. Суп был слишком горячим, но он не стал жаловаться, лишь скривил лицо в преувеличенной гримасе.

Чуя нахмурился, его брови сошлись. Он ждал. Он ждал следующего саркастического замечания, следующей попытки сбежать. Но Дазай просто медленно проглотил суп, прикрыв глаза.

Чуя продолжил. Ложка за ложкой. Это была битва воли и терпения. Чуя никогда не признался бы, как сильно он ненавидит видеть Дазая на самом деле больным, лишенным его обычной ехидной энергии. Это было неправильно. Неправильно. Это было похоже на неисправную машину, которая все еще может гудеть, но не может двигаться.

Когда тарелка опустела наполовину, Дазай снова заговорил, его голос звучал немного сильнее.

— Моя голова болит, Чуя. И мое горло... это, должно быть, наказание за то, что я родился слишком красивым.

Чуя тяжело вздохнул, вытирая салфеткой капли супа с подбородка Дазая.

— Это наказание за то, что ты идиот, который не может позаботиться о себе. Просто закрой глаза и спи. Я здесь, не сбегай.

И хотя Чуя сказал это с ворчливым раздражением, Дазай улыбнулся, слегка. Это была настоящая улыбка.

— Ты не дашь мне умереть от скуки, — прошептал Дазай.

Чуя пожал плечами, убирая поднос.

— Нет, я сохраню эту привилегию для себя. А теперь спи, пока я не передумал.

Он поправил одеяло на Дазае, убедившись, что тот укутан достаточно плотно, чтобы ему не было холодно, но и не слишком туго, чтобы он мог дышать. Чуя был зол, раздражен и совершенно вымотан. Но, наблюдая, как беспокойное дыхание Дазая медленно выравнивается, он почувствовал странное, напряженное удовлетворение, которое могло дать только укрощение такого упрямого существа.

За самим же Чуей во время болезней ухаживала Хигучи, следуя четким инструкциям Мори, поэтому Накахара искренне возненавидел все, что связано с любыми болезнями. Однако, признаться честно, Чуя злился не просто из-за факта самой болезни. Он винил в этом себя, за то, что позволил Дазаю целый час просидеть на морозе. Но он же не знал, что у парня такой хилый иммунитет. Теперь к его ежедневным трем препаратам прибавились ещё и леденцы от горла, противовирусное, спреи и полоскалки. Чуя внимательно следил, чтобы Дазай полоскал рот после каждого приема пищи, чтобы вовремя принимал лекарства и чтобы соблюдал постельный режим. Благо, сейчас каникулы и у Дазая законный отпуск. Но вот провести его в постели — отдельная боль. И Осаму проживает эту боль сполна, приправляя ее театральным напыщенным страданием. Он из тех самых, которые при температуре тридцать семь и один корчат из себя умирающего лебедя. Но Дазай не знал, что Чуя практически садист в плане лечения, а все благодаря отцу. Он просто по-другому не умеет. Может, это даже к лучшему — чем тщательнее они займутся здоровьем в первые дни болезни, тем проще будет выкарабкаться из этого состояния. Именно поэтому уже как три дня Накахара кружит в маске вокруг друга.

Пока Дазай спит, парень решает приготовить есть, потому что пичкать учителя одним лишь супом — дело заведомо провальное. Чуя рыщет по давно знакомым ему полочкам, находит нужные продукты и взбивает тесто в миске. Когда-то, с пару месяцев назад, Чуя пожелал, чтобы Дазай приготовил ему блинчики. Тот, конечно же, благополучно забыл про обещание, а Накахаре неловко напомнить. Однако сегодня парень погрузился в воспоминания из первой встречи с друзьями учителя и нашел там одно: то самое, в котором огласил блинный приговор бинтованному.

Наконец, тесто — золотистое, бархатистое — было готово. Чуя достал старую чугунную сковороду, такую, которая есть у каждой бабушки в доме, и которая, по его мнению, была единственной в мире, способной приготовить идеальный блин. Он смазал ее тонким слоем масла, которое сразу же запотело и зашипело, предвещая магию.

Первый блин, как и положено, вышел слегка комом. Чуя отбросил его в сторону, пробормотав ругательство, которое, к счастью, не долетело до ушей спящего Дазая. Он небрежно проглотил его, стирая следы муки со своего подбородка.

Но со вторым и последующими блинами он обрел ритм. Он наливал порцию, позволял тесту растекаться, а затем с ловкостью подбрасывал блинчик в воздух. Золотой диск перевернулся, совершая небольшой кульбит, и мягко приземлился обратно, идеально подрумяненный, как осенний лист, тронутый солнцем.

Аромат наполнил кухню, легкий и сладкий, как обещание. Чуя снял последний блин и аккуратно сложил их стопкой на тарелку, между каждым прокладывая кусочек сливочного масла, которое таяло, пропитывая тонкое тесто.

Чуя стоял посреди кухни Дазая, глядя на пустую сковороду с той же сосредоточенностью, с какой он смотрел бы на поле боя. Рука инстинктивно потянулась к краю стола, чтобы стереть несуществующие крошки, и это простое движение вдруг перенесло его на годы назад.

***

Кухня его дома, теплая, пахнущая деревом и чем-то неуловимо домашним, окутала его. Он был маленьким, едва доставал до стола, но чувство ответственности за то, что он делал, уже горело в нем. У плиты стояла Йосано, в те времена казавшаяся ему воплощением взрослой силы и спокойствия. Она была в простом фартуке, который не скрывал ее элегантности, а ее длинные волосы были собраны в небрежный пучок. Ее рука, которая могла безжалостно рассекать плоть своих пациентов, теперь нежно вела его маленькую ручку.

— Смотри, Чуя, — ее голос был низким и ровным, лишенным той жесткой стали, которую он услышит в нем позже. — Секрет блинов в терпении. Ты должен быть точен, но нежен. Так же, как с людьми.

Она показала ему, как правильно держать венчик. Не сильно, чтобы не забрызгать все вокруг, но уверенно, чтобы не осталось ни единого комочка.

Он помнил, как впервые слишком резко всыпал муку, и облако белой пыли поднялось, заставляя его чихнуть и покрывая его рыжие волосы легким налетом. Он испугался, ожидая наказания.

Йосано только тихо рассмеялась.

И они снова начали, вдвоем, вдыхая сладкий запах молока и ванили. Ее пальцы, тонкие и сильные, касались его, корректируя угол наклона миски, и Чуя чувствовал, как ее спокойствие перетекает в него.

Самым сложным было жарить. Он боялся горячего масла. Он боялся испортить их усердный труд.

— Теперь внимание, Чуя. Тесто должно “петь”, когда попадает на сковороду. Слушай его.

Йосано налила первую порцию, и тесто зашипело.

— Слышишь? Оно говорит, что готово. Когда увидишь эти пузырьки по краям — это знаки. Время действовать быстро.

Затем она взяла лопатку и, одним уверенным движением, перевернула блин. Идеальный, золотистый полумесяц.

Маленький Чуя, пытаясь повторить, налил слишком много теста, и блин получился толстым и сырым посередине. Он разочарованно надулся.

— Неудачный? Ничего страшного. Этот мы съедим прямо сейчас, — Йосано оторвала краешек и протянула ему. — Это тестовый блин. Они учат нас, что нужно сделать лучше в следующий раз. В жизни всегда есть второй шанс, если ты готов работать над ошибками.

Он помнил вкус: немного недопеченный, но невероятно теплый, съеденный тайком прямо у плиты.

***

Чуя моргнул. Серая плитка кухни Дазая вернулась в фокус. Он все еще держал в руке лопатку. Запах жареного масла и ванили витал в воздухе, смешиваясь с запахом снега за окном.

Он осознал, что вся его сосредоточенность, вся его скрупулезность в приготовлении еды для больного Дазая — это не просто привычка. Это был урок. Урок Йосано о терпении, точности и тихой заботе, которые нужно вкладывать даже в самые простые дела.

Он взял полотенце и вытер идеально чистую сковороду, отложив ее на место.

“Всегда есть второй шанс," — тихо пробормотал Чуя, в его голосе прозвучала та же смесь упрямства и надежды, что и в голосе маленького мальчика у плиты.

Чуя настолько сильно погрузился в воспоминания, что не заметил в дверном проеме Дазая. Тот сонно хлопал глазами на Чую и щурится от яркого света.

— Кажется, это я должен был тебе их готовить, — буркнул парень, хватая с тарелки золотистый блин. Обычно, когда Дазай болел, у него совершенно не было аппетита, однако запах стоял настолько потрясающий, что тот не удержался и сразу запихнул весь блин в рот.

— Кажется, да. Считай, что теперь ты мне должен их приготовить два раза, — Чуя с легким посвистыванием подогнул ногу и встал в позу цапли, чтобы обеспечить себе упор во время мытья посуды.

— Это очень вкусно, Чиби, — засиял Осаму, хватая еще один блин. — А есть сгущенка?

— Не наглей, — возразил Чуя, — у тебя горло больное, никакого сладкого. И вообще, кыш отсюда, я прибираться буду. Мы с тобой хорошо так запустили бардак.

— Понял-понял, — буркнул учитель. — Чуя.

— А?

— Спасибо тебе. Опять, — поник Дазай, — я для тебя обуза.

— А ну заткнулся быстро и пошел дальше спать, — разозлился младший. — Не смей такое молоть при мне.

— Мгм, — тихо отозвался комок из одеяла уже в коридоре.

***

Квартира Дазая, обычно пребывающая в состоянии художественного беспорядка, сегодня напоминала поле битвы, проигранной армией лекарств. Свет из окна падал на взвешенные в воздухе пылинки, освещая хаос, который Чуя методично брал под контроль.

Младший, одетый в простую черную толстовку и спортивные штаны (компромисс между удобством и сохранением остатков достоинства), двигался как хорошо смазанный механизм. Его ярко-рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, добавляя его энергичным движениям еще больше решительности.

Он шипел, когда под ногами хрустел очередной пустой блистер. Они были повсюду, как чешуя какого-то гигантского, больного змея: серебристо-белые, переливающиеся в свете, и абсолютно бесполезные. Под кроватью — россыпь; на кофейном столике, смешавшись с грязными чашками и стопками непрочитанных книг, — целая горка. Даже в ванной комнате, на краю раковины, виднелся скомканный лист из-под жаропонижающего. Чуя собирал их широкими, преувеличенно возмущенными взмахами руки, будто сметая не мусор, а осколки чужого легкомыслия.

— Неудивительно, что он чуть коньки не отбросил, — пробормотал Чуя, сгребая в совок несколько дюжин пустых ячеек от таблеток, — Он их, должно быть, горстями жрал! Неужели нельзя было просто выбросить их... Нет, конечно. Нужно превратить жилище в химический склад.

Сам Дазай, виновник этой фармацевтической катастрофы, лежал, завернувшись в одеяло, на диване в комнате. Его обычно насмешливое лицо было бледным и осунувшимся, волосы прилипли ко лбу. Глаза, полуприкрытые, наблюдали за Чуей с туманным, сонным интересом.

— Чу-уя-я, — протянул Дазай слабым, хриплым голосом, похожим на шорох умирающих осенних листьев.

Чуя остановился, сжимая в руках тряпку, которая могла бы сойти за орудие пытки. Он не обернулся.

— Что? — отрезал он, оттирая кляксу от пролитого чая с пола с такой силой, будто хотел стереть паркет до основания.

— Ты такой... заботливый, — прошептал Дазай, и даже сквозь хрипоту прозвучала легкая издевка. — Как будто... домовой фейри.

Напряжение в комнате было осязаемым: смесь гнева, отвращения к беспорядку и очень глубоко спрятанной, невысказанной тревоги. В этот момент, среди запахов дезинфицирующего средства и горячего чая, Чуя был идеальной, взрывной силой, прорывающейся через хаос жизни Дазая. И, к его собственному ужасу, Осаму находил в этом хаосе умиротворяющую красоту.

— Неужели у тебя остались силы пиздеть мне что-то под руку? — удивлённо спросил Чуя, поправляя выбившуюся прядь волос.

— Для тебя, — зевнул Осаму, — у меня всегда есть силы.

— Заткнись, — смущённо отрезал парень, — и спи давай.

— Как тут спать, когда рядом вихрь мечется?

— Сейчас вырублю.

— Понял, — Дазай долго не сопротивлялся, ибо в его положении угроза Чуи вполне осуществима.

***

Время тянулось медленно. С каждым днём Дазай все меньше сопротивлялся, пока Чуя кормил того бульоном. Через неделю Дазай полностью оклемался, что было видно по тому, насколько бодро он начал скакать по квартире с просьбами выйти прогуляться. Щеки парня порозовели, хотя он все еще оставался бледным в связи с особенностями давления и кожи.

— Точно! — Внезапно воскликнул Дазай, когда они с Накахарой смотрели мультсериал. — Я же тебе подарок не подарил на новый год!

— И вправду, — ответил Чуя, наблюдая, как его учитель роется у себя в закромах. — Ты там орудие пыток спрятал?

— Типа того, — со странной улыбкой ответил учитель. Зная того, все могло быть. Через мгновение в Чую полетел носок.

— Ты ахуел? — возмутился младший. — Это и есть твой подарок? Старый и, боги, дырявый носок?

— Ты хоть и похож на Добби, но нет, это не подарок, — бросил колкость Дазай, так и не повернувшись, продолжая рыться в вещах. Носок прилетел обратно в голову Осаму. — Ай!

— Зато ты похож на вешалку для одежды, — огрызнулся Накахара.

— Нашел! — Дазай вскочил с места, пряча руки за спину. — Чуя.

— А?

— Закрой глаза.

— Надеюсь, что не пожалею об этом и мне сейчас ничего не полетит в лицо. Убью, — угрожает он.

Чуя закрывает глаза в ожидании подвоха, однако происходит совершенно не это. Кожа шеи чувствует холодную текстуру металла какого-то украшения. Короткий “клац” и на шею надели что-то кожаное.

— Открывай, — Чуя расплющил глаза и перед его лицом оказался Дазай с зеркалом. — На, смотри.

Пальцы сами хватают предмет и Чуя всматривается в украшение, хмурясь:

— Он дорогой. Дазай, этот чокер пиздецки дорогой. Он из коллекции UPKO, ты сдурел? — Чуя возмущается, но не может оторвать взгляд от украшения, пока Дазай все еще прячет что-то за спиной.

Аккуратная полоска кожи с позолоченным металлическим кольцом красовалась на шее Накахары. Чокер и поводок входят в классическую коллекцию UPKO Paradise Regain Leather. Чокер застегивается на регулируемую пряжку и оснащен уплотнительным кольцом, которое можно использовать для крепления поводка. Чокер очень прочный, обеспечивает беззаботный комфорт во время всех экспериментов с другими предметами из коллекции Paradise Regain или другими аксессуарами для крепления. Изготовлен из итальянской кожи, которая известна своим исключительно роскошным ощущением и видом, безупречным качеством и долговечностью. Полированные края более удобны в носке. Вся золотая фурнитура гальванизирована для придания ей блеска и изысканности, что соответствует высоким стандартам люксовых сумок. Это изделие можно сочетать с любым нарядом. Т-образная тарелка, украшенная большим кольцом, представляет собой редкий, модернизированный и стильный дизайн.

Подождите… Крепление для поводка? И поводок…

— Дазай, — тут же заливается краской Чуя, — ты купил мне ебаный чокер с поводком? Я твоя собака, блять, что-ли?

— Ну, я могу оставить поводок себе…

— Нет! — сразу же возразил Чуя, заливаясь краской еще больше. — Я приму это… — младший опускает голову и быстро протягивает руку Дазаю, чтобы забрать вещь. Однако рука чувствует лишь пустоту.

— Чуя, — послышался тихий голос парня.

— Ну что?! — Все еще не поворачиваясь воскликнул он.

— Повернись ко мне, — Дазай внезапно стал очень серьезным, что заставило парня еще больше покраснеть. Чуя отказывается, мотая головой в стороны.

Послышался короткий щелчок. Накахара резко повернулся к учителю, с удивлением замечая, что сделал он это не по своей воле.

— Я, — взгляд Дазая стал твердым и острым, словно листы тонкой стали, — я сказал тебе повернуться.

Чуя вспыхнул, собираясь встать, но ему преградили путь, надавив ногой ему на пах.

— Ты чё, блять, творишь?! — зашипел парень, пытаясь отодвинуться. — Пусти меня, быстро!

— А тебе все скажи, — отвечает Дазай, совершенно игнорируя просьбу Чуи. Надавливает ногой на пах чуть сильнее, вследствие чего Накахара издает совершенно непристойный звук. Дазай по-кошачьи щурит глаза и гладит ступней нарастающее в штанах чужое возбуждение.

— Э-это не я, оно само, — пытается оправдаться Чуя, хотя дыхание становится тяжелее и тяжелее. — Дазай, ну хватит, — почти хнычет парень.

Осаму поступает как последняя тварь, ибо пользуется положением младшего и наклоняется к его лицу, наматывая поводок на кулак.

— А вот и нет, — шепчет Чуе прямо в губы, наслаждаясь своим превосходством. Накахара может чувствовать фантомные прикосновения губ Дазая к своим и сходит от этого с ума. Голова кружится и парень думает, где они свернули не туда, что оказались в таком положении.

Чуя никогда не задумывался над своей ролью в постели, попросту потому что был девственником. В порно он часто видел, что девушки брали на себя “принимающую” роль, поэтому само собой готовился в свой первый раз взять ситуацию в свои руки, однако… он сейчас тут, сидит на старом диване дома у друга, который стоит и смотрит на него сверху вниз, заставляя подчиниться. И в потоке разных мыслей, по теме или нет, которые сейчас оккупировали голову Чуи, самой яркой была мысль о том, что ему это нравится. 

Дазай что-то шепчет в губы Накахары, однако его мозг сейчас включил аварийный режим, который видит напротив себя лишь большого зверя, собирающегося съесть маленького пушистого Чую.

— Чуя, я ясно выразился? — Властно спрашивает Дазай, на что Накахара громко сглатывает накопившийся комок вязкой слюны. Во рту резко пересохло и парень правда старается ответить, однако изо рта вырывается тихое першение. Чуя, поняв, что сейчас полностью потерял контроль над ситуацией, активно кивает на заданный вопрос, крепко зажмурив глаза.

— Чу, — смягчается голос Дазая, — все хорошо?

Снова кивает.

— Хорошо, тогда позволишь, я… — Дазаю не дают договорить и парень чувствует тепло чужих губ на своих. Чуя целуется все еще не совсем уверенно, ведь опыта у него немного, и тот что был — с Дазаем. Однако сейчас все мысли о том, правильно ли парень все делает, улетучились под давлением нарастающего возбуждения.

— Нахуй все, — констатирует Чуя, оторвавшись от Дазая всего на секунду, после снова зарывается рукой тому в волосы и притягивает на себя, ложась на спину. Дазай упирается одной рукой сбоку от Чуи, кое-как удерживая баланс, а второй рукой осторожно поглаживает чужое бедро.

Чуя проклинает весь мир за то, что не сходил с утра в душ, а это… это явная проблема.

— Д-дазай, — он хрипло зовет парня, легко похлопывая чужое плечо.

— М-м? — отстраняется Осаму, и черт бы побрал всю эту херню, ведь Чуе совсем не хотелось бы прерывать процесс, но…

— Пошли в душ, — Накахара пытается отдышаться, пока над ним нависает парень.

— Пошли, — Дазай встает и хватает Чую на руки, отчего тот издает громкое “ой!” и крепко схватывается за чужую шею руками.

— Ты собрался меня в одежде закинуть что-ли? — Вопросительно изгибает бровь младший.

— Ни в коем случае, — Дазай утыкается носом в чужую шею, пока открывает ногой дверь в ванную.

Дазай слишком долго этого ждал. Это не то же самое, что заняться сексом с незнакомцем. Для него Чуя — любимая душа, а когда ты прикасаешься к телу любимой души, ощущения усиливаются в десятки сотен раз, проникая под кожу, и доходят до самого внутреннего и спрятанного когда-то давно в дальний темный угол. Чуя ворвался в жизнь Дазая настолько резко и настолько ярко, что въелся под самые ужасные и старательно выстроенные годами маски — въелся в самое нутро Осаму.

Дазай, не переставая целовать каждый сантиметр чужой кожи, от чего Чуя хихикает, ибо щекотно, снимает с парня футболку и отправляет ее в дальний угол ванной, что, в целом, не так уж и далеко. Чуя поступает так же, пока поглаживает чужие руки в бинтах.

— Я сниму их ради тебя, — замечает интерес младшего Осаму. — Если ты хочешь, — добавляет тот, отрываясь на секунду от поцелуев.

— Если тебе будет комфортно, то да.

Дазай улыбается Чуе в шею, после чего отстраняется:

— Смотри не убеги, — горько усмехается тот.

Чую слегка потряхивает, когда старший осторожно убирает застежку с эластичного бинта и начинает аккуратно разматывать их от плеча к запястьям. Младший на секунду жмурится, когда Дазай заканчивает, но берет себя в руки. Осаму заметно стушевался. Он никому не показывал свои шрамы, только психиатру в диспансере, и то принудительно. Неловкая тишина заполняет собой все пространство и сбивает настрой, поэтому Дазай уже было хотел что-то сказать, но его прерывает Накахара. Чуя медленно берет старшего за ладонь и легко трется об нее щекой, после очень медленно и осторожно целует каждую родинку на когда-то пострадавших руках. Каждый поцелуй вызывает волну мурашек, они покрывают тело, даже когда кажется, что сильнее некуда.

— Ты прекрасен, ты знаешь? — Чуя мягко улыбается, целуя чужой лоб. Дазай опускает голову на плечо Чуи, едва заметно всхлипывая. — Бинты тебе передавливают всю руку. Смотри как покраснела, — Накахара отчитывает Осаму словно маленького ребенка, параллельно поглаживая ему спину. — Дазай, все хорошо, я никуда не уйду. Я здесь, слышишь, — Чуя тихо успокаивает парня, пока плечи того немного вздрагивают под пальцами руки рыжего.

— Я… — всхлипывает Дазай, — я никогда и никому…

— Чш-ш-ш, все хорошо, я тут, Осаму, я тут, — Чуя обхватывает ладонями чужое лицо и быстро-быстро осторожно целует его, смазывая губами с щек тонкие полоски слез.

— Спасибо за это, — шепчет Дазай в губы младшего, обхватывая того руками. Они долго стоят и просто обнимаются и целуются, пока не приходит очередь штанов. Благо, оба в спортивках, поэтому они быстро летят вслед за футболками. Горячий пар быстро расслабляет тела, Чуя медленно намывает чужие волосы, параллельно целуя во всевозможных местах тело Дазая. Парням обоим страшно — в первый раз никто не может сразу знать, как все правильно делать.

Мыльные руки Осаму блуждают по чужому телу, сжимают талию и ягодицы, отчего Чуя льнет к прикосновениям все больше, словно мартовский кот. Поцелуи становятся все жарче, легкие насыщаются паром до невозможности нормально дышать, однако это все мало кого волнует.

Дазай выносит Чую из душа на руках под его смущенное ворчание и бережно кладет на кровать, нависая сверху. Все это время они не перестают целоваться и, кажется, будто если отстранятся, то оба исчезнут, растворятся в воздухе и больше никогда не вернутся. Чуя хватается за Дазая как за якорь, который удерживает его в сознании, пока тот покрывает поцелуями чужие бедра, оставляя багровые и фиолетовые отметины на нежной коже младшего.

— Д-дазай, что ты… Ох! — Дазай пробует Чую на вкус, сразу проводя языком по всей длине того. Чуя содрогается и закрывает рот рукой, чтобы сдержать стоны, однако Дазай, заметив это, отстраняется.

— Если будешь сдерживаться, я буду останавливаться.

— Ты! — Чуя вскрикивает, когда язык Дазая снова проходится по члену парня. — Ты невыносим, ты в курсе?

— Ты то-оже, — напевает тот.

— И я тебя н-ненавижу за это, — Чуя закидывает голову назад, когда Дазай осторожно обхватывает головку губами, обводя ее языком и дразня уретру серьгой пирсинга. — И л-люблю за это же.

Дазай на секунду тормозит и его затылок покрывается мурашками. Вместо ответа парень берет в рот почти всю длину и довольно мычит. От вибрации в чужом горле Чуя готов кончить тут и сейчас, однако закончить за первые минуты для него сравнимо унижению, поэтому парень крепко сжимает простыни и выгибается навстречу Дазаю.

Осаму — садист, он любит всегда брать контроль над ситуацией, поэтому заставить Чую вести себя в постели так, как он пожелает, не составляет проблем. Чуя извивается, хватается руками за чужие плечи, лишь бы Дазай немного притормозил. Но Осаму — тот еще козел, и мы все об этом в курсе. Он сначала набирает темп и когда Чуя находится близко к разрядке, резко его сбавляет, на что в ответ получает хныканье и тонну эмоциональной отдачи. Да, он делает ошибки, ведь до этого никогда не держал во рту член парня, а если держать еще и член того, кого любишь — страх сделать ошибку возрастает пропорционально возбуждению.

— Чуя, все хорошо? — Спрашивает парень, когда его легко дёргают за волосы.

— Ты… ты изверг, Дазай, — приподнимается Чуя на локтях, укоризненно смотря на старшего.

— Я знаю, — усмехается Дазай, пока тянется за смазкой. По счастливой “случайности” Осаму предвидел такой поворот событий, поэтому запасся нужными атрибутами. Пузырек лубриканта открывается с характерным звуком и Дазай выдавливает содержимое себе на пальцы. — Все хорошо? — спрашивает он, глядя на немного испуганного Чую.

— М… мгм, — неуверенно кивает Чуя.

— Я не стану продолжать, пока ты не дашь мне нормальное согласие, Чу.

— Да ты издеваешься, — Накахара в сдающемся жесте откидывается на спину.

— Может быть, — насвистывает Дазай.

— И что я должен сказать?

— Мне нужно твое четкое согласие, чтобы я мог продолжить, — Дазай целует внутреннюю сторону бедра парня, пока размазывает смазку вокруг сжатого кольца мышц Чуи. Парень скулит от недостатка стимуляции.

— Я согласен, Дазай.

— На что? — Ехидно интересуется тот.

— Господи, да трахни ты меня уже, — психует Чуя.

— Сию минуту, — Чуя вскрикивает, когда чувствует внутри себя палец. Он сжимает простыни, по его торсу стекает капля пота, а глаза закатываются назад. “Чудесная реакция” — подмечает для себя Дазай.

Чуя громко стонет, когда палец внутри него начинает поступательно двигаться. Дазай, чтобы смягчить ощущения, снова берет член Накахары в рот. Если же раньше Чуя жмурился от недостатка ощущений, то сейчас же он широко открыл глаза, чтобы не отключиться. Это слишком хорошо, слишком много, слишком, слишком, слишком.

— Осаму, я… — Чуя хватается за чужие плечи в попытках оттолкнуть его от себя, но Дазай, почувствовав, как сокращается член Чуи, лишь сильнее к нему прижался. Накахара кончает с громким стоном, а Дазай все с удовольствием проглатывает. — Ты… ты что сделал только что?

— Чуя очень вкусный, — утирая рот, сказал Дазай. Накахара вспыхнул красными щеками и что-то смущенно пробормотал себе под нос.

— Что? — не расслышал Дазай.

— Теперь моя очередь.