Оттенки цвета (соукоку)

— Чего блять?! — Возмущённо воскликнул Чуя, таращась на Дазая.

— Ну, не полностью же, — пожимает плечами Дазай, — до трусов. Джентльмены, — протянул он, — карта бита. Зима зовет! А точнее, вон тот прекрасный, пушистый, девственно-чистый сугроб за окном. И помните, никакого “смертельного исхода” в теплой одежде. Только то, в чем мама родила... минус пара штанов.

— А меня никто не хочет спросить? — Возмущается Николай, откидывая косу назад.

— Святой долг, Коленька, — вмешивается Достоевский.

— Ладно, — Коля обреченно вздыхает и вылазит из уютной пижамы и тапочек с ушками, оставаясь в одних боксерах.

— Да ну нет.

— Да-а-а, вперёд, — Дазай хрустит шеей и хитро улыбается. — А чтобы тебе не было так одиноко, напоминаю, что у меня ещё по желанию на вас всех, ребятки. Так что не стоим, — Осаму хлопает два раза в ладоши, — вы тоже раздевайтесь, будете по очереди прыгать.

— Если я заболею — я прикончу тебя во сне, ублюдок, — Чуя шипит, но он сам знал, на что подписывался, так что тоже раздевается.

— Я тебя просто прикончу, даже не во сне, — огрызается Федор, следуя примеру остальных.

— Вперёд, мальчики, вперёд, мои петушки!

***

Над притихшим, занесенным снегом двором висела колкая, морозная тишина, нарушаемая лишь натужным сопением Чуи, который, обхватив себя руками, пытался слиться с косяком двери. Рядом, в одних только синих боксерах с Микки-Маусами, стоял Николай, чья физиономия сияла в полумраке безудержным, слегка маниакальным восторгом.

— Ну, что замерли, снежные принцессы! — рявкнул он, его голос был столь же бодр, сколь и нелеп на фоне заледеневшей растительности. — Жизнь — это мгновение! И это мгновение — прыжок!

Фёдор напоминал сейчас мраморного античного героя, которого кто-то очень злой выставил на мороз, предварительно сняв с него тогу. Его красные семейные трусы, словно боевое знамя, служили единственным ярким пятном в этой белой, беспощадной панораме. Он озирался по сторонам с выражением лица, будто только что осознал, что его подписали не на дегустацию глинтвейна, а на полярную экспедицию.

— Дазай — прохрипел Федя, зубы которого отбивали дробь, способную соперничать с барабанщиком. — Ты уверен, что это… хорошая идея? Я чувствую, как мои колени уже обращаются в лёд.

— Чушь! Это прекрасно! — вмешивается Николай, не дослушав, сделал шаг вперёд, к нетронутому сугробу, который под лунным светом казался вершиной Эвереста из взбитых сливок. — Мы — Викинги! Мы — Авантюристы! Мы —…

Он не успел закончить свою вдохновенную речь. Внезапный прилив адреналина или, возможно, быстрое приближение необратимого обморожения заставили троих принять решение.

Чуя первым прорвал невидимый барьер нерешительности. Он сделал три нелепых, подпрыгивающих шага, больше похожих на танец ужаленного пингвина, чем на разбег. Его цель — не сугроб, а, кажется, спасение от ужаса этой затеи. Стиснув зубы и собрав в кулак всю свою ярость (на Дазая, на карты, на мороз, на сам факт своего существования), Чуя совершил прыжок. Это был не просто прыжок, а бомбардировка с элементами балета. Он взлетел, как разъяренная ракета, и врезался в сугроб так, что снежная пыль поднялась на высоту второго этажа. Из снега послышалось хриплое: «Умри, Дазай!» Снег не умер.

Николай просто счастливо подскочил на месте и, взмахнув руками, как чайка-самоубийца, ринулся в атаку, исторгая из себя торжествующий клич, который тут же застрял у него в горле из-за ледяного воздуха.

Фёдор же, осознав, что бег — это единственный способ создать хоть немного тепла, двинулся тяжелой поступью, напоминая несущийся по рельсам товарный состав, который вот-вот сойдёт с дистанции.

Один, два, три...

Федор... Федор просто летел, напоминая кирпич в свободном падении, с лицом, полным осознания всей глубины его текущей глупости.

Именно в этот миг, когда земля (и снег) уже не были под ногами, Николай успел подумать: "Чёрт, как же холодно!"

Сугроб принял их с хрустящей, но беспощадной объятиями.

За Чуей исчез Николай. Он вошел в снег с минимальным сопротивлением, утонув почти по пояс. Его восторженный клич сменился на короткое, писклявое «Ой!», а лицо мгновенно стало цвета его трусов — ярко-синим.

Чуя, не рассчитавший траекторию, влетел в сугроб не вертикально, а по касательной, проехавшись животом по ледяной корке. Он издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шар, и замер, торча из снега лишь рыжей макушкой. Он был похож на неудавшийся снеговик, который не пережил сборку.

И, наконец, Федор. Он приземлился со всей своей “богатырской” — если богатыри у нас теперь настолько тощие — массой. Глубокий, низкий «глух» сотряс окрестности. Сугроб не просто принял, он поглотил его. Снег взлетел во все стороны, образовав вокруг места падения миниатюрный кратер, а сам Федор скрылся из виду, оставив на поверхности лишь пару дрожащих, красных пяток.

Наступила тишина. Холодная, жуткая тишина

Из снежного облака донесся прерывистый голос Николая:

— Н-н-ну, как о-о-щу-щущения?

— Я, — прохрипел из-под снега Чуя, — не чувствую ничего ниже подбородка. Думаю, я стал частью вечной мерзлоты.

— А я, — раздался приглушенный, но полный достоинства бас Федора из глубины кратера, — кажется, нашёл твой потерянный вчера носок, Коля. И он теплый.

Внезапно, трое рванули обратно. Это был не бег, а, скорее, хаотичный, подпрыгивающий танец, сопровождаемый звуками шлёпанья мокрых боксеров по морозной коже и отчаянным стуком зубов. Три мокрых, синих и красных силуэта ворвались обратно в подъезд, оставляя на крыльце мокрые следы и немой памятник их безумному героизму — огромный, дымящийся кратер в сугробе, который, казалось, насмехался над ними всей своей ледяной, непоколебимой природой.

Чуя рычал, отряхивая снег. Николай визжал (то ли от холода, то ли от восторга) и пытался обнять Федора. Федор молчал. Он просто смотрел на Дазая, и в этом взгляде было столько проклятий, что воздух вокруг них, казалось, начал замерзать еще сильнее.

— Что ж, друзья мои, — крикнул Дазай, наслаждаясь моментом, — это было весьма эстетично. Теперь бегом греться!

Трое промокших, синеющих от холода парней в трусах бросились обратно в дом, оставив на свежем снегу три идеально очерченных силуэта – три памятника неудачной карточной игре. Ребята, похожие на ожившие снежные бабы с особенно трагическими лицами, ворвались обратно в теплое помещение, неся за собой шлейф талого снега и ледяного пара.

Чуя бежал прямо к батарее. Он схватил шерстяной плед — самый толстый, с какой-то рыцарской символикой — и завернулся в него так плотно, что стал похож на маленькое, очень злое перекати-поле. Он сидел на полу, прижимаясь к теплой батарее и, не в силах больше сдерживаться, свернулся в позу эмбриона, тихо шипя.

— Я его... придушу. Я сделаю его своим новым сугробом. И у меня даже трусы будут теплее, чем он... — бубнил он, пытаясь согреть свои синие от холода кулаки.

Николай выбрал радикальный метод. С криком: «Искусство требует горячих жертв!» он метнулся в ванную. Не прошло и минуты, как оттуда раздался душераздирающий визг, и он выскочил обратно, мокрый и все еще в своих злополучных плавках в цветочек, задыхаясь от пара. Он забыл, что после ледяного холода нельзя сразу под горячий душ. В итоге, он просто начал бегать по комнате, размахивая руками. Это была самая нелепая попытка самомассажа и разгона крови, которую когда-либо видела эта квартира.

Федор подошел к процессу с интеллектуальной, хотя и слегка маниакальной, стороны. Он нашел чайник и начал заваривать самый крепкий, самый имбирный, самый обжигающий черный чай. Ноги у него так дрожали, что он поставил чашку на край стола, и когда Чуя в пледе в очередной раз дернулся, чашка упала.

Черный, как ночь, и горячий, как мщение, чай облил Федору ноги (те самые, которые только что были в снегу).

Федор не издал ни звука. Он просто медленно опустился на пол, уставившись на разлитое имбирное море. «Вот теперь», — прошептал он, — «я достиг дна.»

Дазай все это время стоял в дверном проеме, элегантно потягивая свой, конечно же, идеальной температуры, зеленый чай с лимоном.

— Вижу, вы преуспели в освоении новых температурных режимов, — весело сказал он.

Это было последней каплей.

Чуя, выбравшись из пледа (но оставаясь в трусах), Николай, прислонившийся к стене и пытающийся унять дрожь, и Федор, ползающий по полу, чтобы собрать осколки чашки, синхронно подняли на него глаза, полные абсолютной ненависти.

— Нам нужно место, — медленно, с угрозой в голосе начал Чуя.

— Место? Для чаепития? Я готов! Принесите мне... — начал Дазай.

— Не для тебя, — перебил его Федор, его голос был холоден, как сугроб, который он только что покинул. — Место для твоего трупа.

Николай подскочил и радостно хлопнул в ладоши.

— Точно, у нас же тоже осталось по желанию для тебя, солнце ты наше эдакое!

Парни переглянулись и, кажется, атмосфера в квартире стала очень тяжёлой, словно огромное давление свалилось откуда-то сверху.

— Ну чего вы, ребята, зато протрезвели! — Дазай попятился в сторону ванной, чтобы там закрыться, однако Чуя в пару прыжков преодолел расстояние от батареи до двери и преградил художнику путь:

— Нет, сученок, ты все сделаешь. Федь, — повернулся парень в сторону того, — у тебя есть веревка?

— И мыло, ага, — угрюмо отозвался парень.

— Тащи. И стул железный найди.

— Сию минуту, — парень пошел в кладовую, откуда выудил два предмета.

— Раздевайся, — грозно прошипел Чуя, обращаясь к Дазаю.

— Ну, Чиби, так сразу? Я думал у нас перед этим должен быть конфетно-букетный пери-...

— Раздевайся. Сейчас же, — м-да, видать, Чуя не на шутку разозлился.

***

Дазай устроился на своем «Холодном Троне Безответственности» — старом, кованом металлическом стуле, стоящем прямо под приоткрытым окном. Ледяной зимний сквозняк нежно ласкал его шею. Чуя, Федор и Николай, теперь тепло одетые, наблюдали за ним.

Федор молча вручил Дазаю толстенный, скучный том под названием «Этика и Гигиена Гражданина: Восемь Шагов к Продуктивности».

— Читай. Вслух. С выражением, — прошептал Федор, при этом отхлебывая новый заваренный горячий чай, который пах так соблазнительно, что Дазай даже немного поморщился.

Дазай начал читать с присущим ему драматизмом, превращая унылый текст о «важности смены постельного белья раз в неделю» в трагическую поэму.

— ...Ибо... чистота простыней, о Гражданин, отражает чистоту твоего намерения. Не дай грязи подорвать... саму структуру Твоей Души...

Чуя выкрикивает:

— Меньше драмы, больше чистоты! Громче про правильное складывание носков!

Пока Дазай читал, Николай решил добавить «атмосферы». Он включил на телефоне самый раздражающий, монотонный, но при этом удивительно спокойный трек, который только смог найти. Это оказалась запись «Звуки белого шума в офисной среде: Мягкое гудение принтера и дальний разговор».

Николай подсел к Дазаю и начал напевать в такт гудению принтера: «Шууух-шууух... Принтер печатает боль... Шууух-шууух...»

Дазай продолжал читать о чистоте простыней, но его глаз начал слегка подергиваться.

Самое жестокое придумал Чуя. Он знал, как сильно Дазай любит его любимое, элитное вино, которое Чуя хранил для особых случаев, и которое по счастливой случайности прихватил с собой. Младший вышел, а через минуту вернулся, держа в руках бутылку того самого, драгоценного вина, и поставил ее рядом со стулом Дазая. Рядом он поставил три бокала.

— Мы с ребятами решили, что заслужили этот напиток. А ты заслужил... лишь смотреть, — с довольной улыбкой сообщает Накахара Дазаю.

— И читать о продуктивности, — поддакивает Федор.

Чуя демонстративно открыл вино, налил его в бокалы, и они с парнями начали медленно, смакуя, пить, не сводя с Дазая глаз. Чуя даже слегка покачивал бокалом, чтобы Дазай мог слышать звон.

Осаму закрыл глаза и, кажется, начал медитировать.

— ...Шаг четвертый: Своевременная оплата налогов… — продолжил художник. —  О, этот сквозняк... он так бодрит. Но где-то рядом пахнет... прекрасной, безвозвратно утерянной справедливостью...

В итоге, Дазая ждал долгий, мучительный час на холодном троне, приправленный занудным чтением, монотонным гудением принтера, и, что самое страшное, ароматом его любимого, но недоступного вина. Он был полностью побежден — не холодом, а унынием.

— Ладно, ребят, хватит, — сжалился Накахара спустя н-ное количество времени, — если он заболеет, то мне его потом лечить придется.

— Да неужели, — резко оживился Дазай, — освободите меня, умоляю.

— Ты точно уверен, Чуя? У меня до сих пор коленки потряхивает, — вмешивается Гоголь.

— Да, — подтвердил он.

***

На часах перевалило за три ночи, парни вдоволь отогрелись и накатили еще по паре стопок коньяка. Дазай со своим иммунитетом сразу начал чихать, за что получил чашку горячего чая с лимоном и отказ на просьбу выпить с ребятами. Уже как три часа новый год, а парни еще не обменялись подарками.

— Вот, Коля, я о тебе подумал, а ты был так жесток со мной, — ворчал Дазай, вручая другу бутылку варенухи. — И о тебе, Федор, тоже, — Осаму достал из пакета коробку с аккуратно упакованной белой шапкой-ушанкой и вручил не Достоевскому.

— А обо мне ты не позаботился? — послышался откуда-то сбоку голос Чуи.

— Позаботился-позаботился, мой подарок ты получишь позже.

— Ну понятно, — фыркает рыжий, — как обычно.

— У нас для тебя тоже подарок, — подал голос Николай, а после быстро удалился куда-то в комнату, позже появившись с конвертом. — Держи.

— Что тут? — Дазай с интересом разглядывает упаковку, после чего аккуратно распаковывая и вынимая содержимое. — Да ну, ребят, вы чего…

Не успевает Осаму возразить, как его перебивает Федор:

— Отказы не принимаются, либо бери, либо сейчас снова на табуретку посадим.

— Спасибо большое, правда. Спасибо, — Дазай крутил в руках сертификат в магазин электроники на сорок пять тысяч. Это… это откровенно дохуя.

Чуя подвинулся к парню через пол дивана:

— Это и от меня тоже. Но от меня это не всё, дома позже распакуешь кое-что.

— Ребят, — поник внезапно старший, — я вас очень ценю, спасибо за это, я… я даже не знаю, как вам отплатить.

— Ну, ты чего! Не ной, и ты уже давно нам отплатил своей дружбой, — воскликнул Коля. 

— Согласен, — подтвердил Федор.

— Ребят, я предлагаю тост, — встает с дивана Чуя, — за вас, за то, что я вас встретил и мы сегодня все вместе сидим тут! За Новый год!

— За Новый год! — в унисон прозвучало три голоса и поднялись три бокала со спиртным и чашка чая — Дазая.

После выпивки Николаю пришла чудесная идея: пойти запускать салюты. Федор расчехлил откуда-то из закрома несколько петард, его глаза горели нездоровым огоньком. Ребята быстро подхватили идею, быстро оделись и вышли в заснеженный двор, в котором на снегу красовались три следа от недавнего прыжка в сугроб. Морозный воздух, острый, как грань ледяной звезды, обжигал легкие. Небо было чернильно-фиолетовыми, готовое поглотить искры чужого, более веселого фейерверка.

Холодный, почти колючий ветер срывался с кромки крыши, играя с полами тяжелого пальто Чуи. Николай был, как всегда, в центре хаоса, его светлые волосы растрепались от ветра. В его руках, обтянутых черной перчаткой, была связка петард, похожая на устрашающий букет. Он с восторгом, граничащим с безумием, поднес зажигалку к длинному фитилю, искорка ярко вспыхнула, осветив его широко распахнутые, радостные глаза. Фёдор стоял чуть поодаль, прислонившись к железному парапету. Он не выказывал ни интереса, ни страха, просто наблюдал за происходящим с отрешенным спокойствием. Его фиолетовый шарф был плотно обмотан вокруг шеи, а руки спрятаны в рукавах.

Чуя держал в руках одиночную, но мощную «римскую свечу», его шляпа была чуть сдвинута на лоб. Он, кажется, был единственным, кого волновала безопасность и целостность крыши.

— Коля, — резко бросил он, — Если ты взорвешь что-то, кроме неба, отвечать будешь сам.

Дазай, как обычно, стоял рядом с Чуей, но не для того, чтобы помочь. Он наклонился, словно делясь секретом, и театрально вздохнул, поднося руку к своему уху:

— Чуя, не ворчи. Это же Новый год! Видишь, как Коля хочет всех нас подорвать? Он просто воплощает собой дух разрушительного праздника. Кстати, — он перешел на шепот, но достаточно громкий, чтобы его услышали все, — держишься слишком близко к фейерверку. Учитывая твой рост, я бы посоветовал отойти подальше, чтобы тебя не приняли за неразорвавшуюся ракету.

Накахара в ответ лишь процедил сквозь зубы ругательство.

В этот момент связка в руках Николая издала шипящий, угрожающий звук. Он с криком восторга, отскочил, швырнув ее в центр расчищенного участка.

Секунда тишины, прерванная лишь далеким городским шумом, а затем — грохот.

Земля, казалось, вздрогнула. В воздух поднялся сноп ослепительных, трещащих искр. Взвиваясь вверх, они рассыпались оранжевыми, золотыми, зелеными точками, которые тут же гасли в чернильно-черном небе. Запах пороха, едкий и терпкий, смешался с морозной свежестью. Николай, торжествуя, захлопал в ладоши, повернувшись к Федору:

— Ты видел?! Видел, как красиво!

Фёдор наконец оторвался от парапета и тихо, почти незаметно кивнул. Уголок его губ едва заметно дрогнул, возможно, в ответ на шум, а может быть, на лицевую экспрессию Гоголя.

Чуя, воспользовавшись паузой, чиркнул своей зажигалкой, поджигая фитиль своего снаряда. В отличие от хаотичного взрыва, его римская свеча взмыла в небо с ровным, свистящим звуком. Она поднялась выше всех остальных фейерверков в округе и там, на самой границе видимости, раскрылась единственной, идеально симметричной алой звездой, которая медленно опустилась.

Дазай стоял, облокотившись на стену, глядя на Чуя, а не на небо. Его губы растянулись в десневой улыбке, не имеющей ничего общего с новогодней радостью. Среди всех фейерверков мира самым красивым и огненным остаётся Чуя.

Четыре совершенно разных человека, четыре разных взгляда на разрушение и красоту, стояли в морозном воздухе, освещенные быстро гаснущим блеском чужих и своих огней. Наступил Новый год.

***

Ребята уставшие и довольные разбрелись спать по комнатам, Дазаю и Чуе достался диван в гостиной, а Федор с Колей побрели в спальню. Фонари тускло светили в комнату через зашторенные окна, освещая новогодний стол, на котором стояли пару пустых бутылок и пустые тарелки из-под еды. Чуя был достаточно пьяным, чтобы мирно закинуть ногу на Осаму, улечься тому на плечо и погрязнуть в бесконечном потоке самых разных мыслей, умных и не очень.

— Дазай, спишь?

— Нет, — отозвался сонный голос того, — а что?

— Поговори со мной, мне скучно, — Чуя зевнул и запустил руку в чужие волосы, перебирая их пальцами.

— М-м-м, Чиби, о чем? Тебе не спится?

— Да, что-то не могу уснуть. Твой голос успокаивает. Расскажи что-то, — пьяный язык Чуи немного заплетается в попытке четко формулировать предположения. — Может у тебя есть какие-то истории из детства?

Дазай на минуту задумался. Детство — последнее, что он хотел вспоминать. Но кое-что всё-таки было:

— Это было тоже на Новый год, только много лет назад. Я тогда был еще сосунком, мне лет семь-восемь было. Знаешь, возраст, в котором для тебя зима всегда пахла мандаринами, свежей хвоей и ожиданием чуда, — Дазай слегка улыбается, согретый старыми воспоминаниями. — В этот раз ко мне на новый год пришел сам Дед Мороз. Тогда мама меня привела в зал, где стояла свежая сосна с игрушками в виде шишек. Мне тогда даже позволили самостоятельно украсить нижний ярус ёлки. В зале, — Осаму сделал паузу, набираясь смелости и воздуха, — стоял мой дядя, переодетый в нелепый костюм деда мороза. Но я был ребенком, поэтому мне было все равно на слишком большую шапку и смешную бороду — это был Дед Мороз. И я додумался спросить у него: «Дед Мороз, а где твоя тетя Киэ”. Эту мою фразу тетя с мамой часто вспоминали и смеялись с этого, — Дазай незаметно утирает выступившую слезу. — Да, тогда и жить было проще.

— Я так тебе завидую, — послышался голос Чуи, — у меня никогда не было атмосферы семейного праздника. Нам домой привозили ёлку и украшали не рабочие, которых нанимала матушка. А вместо веселого семейного ужина на Новый год мы все просто кушали и расходились. Да, я получал подарки, но не под ёлкой, не от Деда Мороза, а мне просто их вручал отец с коротким: «С праздником» и всё. Было… так странно.

— Надеюсь, этот новый год хоть немного компенсировал твое детство? Атмосфера праздника тебя устроила? — Искренне поинтересовался Дазай.

— Да, спасибо тебе за это, — Чуя приподнимается повыше и целует парня в щеку, после снова опускаясь головой на плечо. — Без тебя и твоих друзей было бы совсем нудно снова торчать с родителями.

— Не за что, Чиби. Я рад, что мы встретили его вместе, — Дазай чуть наклоняется и целует чужую макушку. — А теперь давай спатеньки.

***

Часы пробили полдень, как в зал выползли две полуживые тушки в виде Николая и Федора. Чуя уже не спал и просто втыкал в потолок.

— Утречка, — шепотом отозвался тот.

— Воды… — закряхтел Коля.

— И тебе утречка, Чуя. Я, как самый живой из вас, пойду сварганю бутеров с чаем, — Достоевский вопреки своим словам выглядел серой тучей, которую лучше не трогать.

— Хорошо, — согласился Чуя. Если бы похмелье длилось больше суток, Чуя никогда в жизни не притронулся к выпивке. Вот честно, он ещё не видел себя в зеркале, но чувствует, насколько сильно опухло его лицо. Весь этот ужас сопровождает лютый сушняк, привкус дохлой крысы во рту и тошнота. Однако, не смотря на все это праздник прошел отлично, Накахара не жалеет ни одной выпитой капли и ни одной потраченной минуты.

Вскоре Федор принес чай с обещанными бутербродами, на которые Чуя накинулся с превеликим удовольствием. Тонкие ломтики поджаренного хлеба, сверху размазанное масло с нарезанными растаявшим сыром и балыком. Живот заурчал при виде данного произведения искусства, и, даже учитывая тошноту, все равно захотелось есть.

— М-м-м, — довольно промычал Николай, запивая еду чаем, — Феденька, прелесть моя, это очень вкусно.

— Не льсти мне, — слегка покрасневший Федор с удовольствием хлебнул горячий напиток. — Но да, я мастер своего дела. Там, кстати, крабовый салат со вчера остался, кто-то хочет?

Ребята издали коллективное «фу-у» и закивали головами в отрицании. Вскоре, вдоволь наевшись, ребята снова сели играть в карты, пока Дазай мирно спал и не подозревал о происходящем прямо возле себя. Проигравшему Чуе Николай загадал покрасить волосы, на что Чуя сначала возмущался, а потом неожиданно согласился. На такую перемену настроения среагировал Гоголь, сразу начав выпытывать — почему.

Накахара часто смотрел на пирсинг Дазая, на его осветленные передние пряди, и всегда поражался такому. Для него не было ничего кроме тату и парень до недавних времен совсем не задумывался ни о пирсинге, ни о цвете волос. В детстве мальчика дразнили из-за его рыжей макушки, поэтому маленький Чуя часто плакался сестре, которая всегда его защищала. Йосано любиоа трепать шевелюру брата и, смеясь, говорить: «Мой малыш, твои волосы прекрасны, как и ты. Те мальчики просто завидуют тебе. Вот, вырастешь, и посмотрим, за кем будут бегать девчонки!» Сестра была в чем-то права, однако не угадала с тем, что вместо девчонок за Чуей будет бегать бинтованная неформальная рожа. Накахара, к своему ужасу, не против. Совсем недавно Чуя начал представлять себя с осветленной челкой, когда смотрел на Дазая. И в его воображении это смотрелось неплохо, в чем Николаю он и сознался. Однако Коля воспринял это через свою призму и сразу решил подколоть парня по поводу ухаживаний Осаму. Чуя смущенно что-то пробурчал, однако отрицать не стал.

— Давай свою краску, — пробормотал младший, — я тебе за твои подколы твою косу когда-то сожгу.

Достоевский слегка побледнел на последней фразе, бережно огладил волосы своего возлюбленного и кинул короткий взгляд на угрожающего.

— Тронешь — я твоей скумбрии рост укорочу, — несерьёзно хмурится и после улыбается. На это заявления та самая «скумбрия» зашевелилась и пробурчала что-то среднее между «я хочу пить» и кошачьим чихом.

Чуя ласково огладил чужие волосы и дал Дазаю свой стакан. Там, конечно, не вода, но все же лучше, чем ничего. Осаму, словно действительно маленький котенок с опухшими от похмелья глазами, присосался к чаю и чуть ли не заурчал. Накахара с почему-то резко появившимся энтузиазмом ускакал за ребятами в уборную — красить волосы. Гоголь залез в пустую ванную и курил, а Достоевский колдовал над прической младшего. Чуе запретили смотреть в зеркало, поэтому сейчас он сидит и нервно ёрзает на старом железном стуле — том самом, на котором пытали Дазая холодом.

Федор хорошо владел парикмахерской кистью благодаря своему парню, которому регулярно подкрашивал корни и помогал с длинной и, на удивление, волосы Николая хоть и были обесцвеченными — они смотрелись очень даже здоровыми.

Спустя некоторое время Федор любовался своим творением. Это было в разы легче, нежели красить Николая, который постоянно крутится, активно размахивает руками и откровенно ржёт — нет, не смеётся — как лошадь.

Ещё пока рано говорить о том, какой результат будет. Чуе на лоб падает мокрая волосяная сопелька, что уж очень сильно химозно воняла.

— Николай, а где ты брал этот осветлитель? Тхнёт аптечкой Дазая и мертвой крысой, — Накахара беспардонно выхватил из рук сидящего в ванной электронную сигарету и крепко затянулся.

— В магазине возле дома, а что? Он по акции был, — Гоголь сощурил веки, глядя на то, как его «дудку» отобрали.

— Блять, клянусь своими яйцами, если у меня отвалятся волосы…— Чуе не дали договорить.

— Та не ссы ты, зуб даю, все хорошо будет. Вон, видишь, моя солома на месте!

Младший косо покосился на так называемую «солому» и вздохнул. Не хотелось бы облысеть в семнадцать, но… Поздно пить боржоми, когда почки отказали. Ванная комната превратилась в лабораторию, полную дыма, запаха краски и насвистываний Фёдора. Полдня себе что-то напевает под нос.

Николай, видать, совсем расслабился и начал рассказывать ребятам свои самые запутанные и глупые сны.

— А потом, представляете, этот паук оказался ядовитым и пытался съесть мой шнурок от ботинка! И когда мы с Федором выбежали из театра, на улице была полная разруха, только ларек с шаурмой был открыт, а ещё…

Интригующую концовку прервал откуда-то появившийся Осаму. Сонный, с заплывшими глазами и бардаком на голове он громко зевнул и залез на стиралку, примостившись рядом:

— Ну вы и кони, зачем так ржать… Чуя, милый, что они с тобой сделали?

Достоевский на это лишь недовольно цокнул и снял перчатки. Накахара повернулся к художнику и невинно похлопал глазами:

— Это чтобы когда мы вдвоем шли, люди сразу поняли, что не один ты придурок, а рядом с тобой такой же! — парень встал со стула, потянувшись, и легонько чмокнул в щеку ещё не до конца проснувшегося Дазая. Николай демонстративно присвистнул. Дазаю неимоверно приятно, что Чуя оценил его стиль.

Тут Чуя ощущает подозрительную пустоту в руке и, повернувшись, застаёт спешно делающего затяжку Федора. Все трое хлопают глазами. Брюнет продер горло.

— Чтобы вы знали, я курил лет в четырнадцать. Ересь Коли вкусно пахнет. И вообще… — Достоевский затягивается, отдает устройство владельцу и проделывает невиданную херь, как для некурящего: выдувает дым изо рта, тут же его вдыхая обратно. Как водопад, только снизу вверх.

— Феденька, душа моя, ты что творишь? — Николай медленно собирается с мыслями и после встаёт, дав подзатыльник парню. — Ещё и жалуешься мне тут, что запах сигарет не переносишь, пф-ф, только попробуй потом заикнуться про это.

— Да наш “некурящий” — талантище! Даже я так не умею, разве что колечки с горем пополам. Ещё скажи, что и татуировка на жопе у тебя имеется, — Дазай прыснул, облокотившись на Чую, что в свою очередь просто молча наблюдал.

Гоголь покраснел, прикрыв лицо косой, от чего на фоне белоснежных волос кожа казалась ну просто багровой. Боги, неужели Осаму попал в точку?

— А если и есть, то что? Об этом может знать только Коля. А ты мечтай, все равно не покажу! — Федор развернулся, демонстративно поправив волосы. Ох, и зря он это сказал, ведь следующий час прошел за попытками расколоть парня, что же это всё-таки за тату, пока Чуя не заткнул Осаму.

Остаток дня проходит за похмельем, выпивкой и закуской, веселыми рассказами Николая и Дазая. Николай рассказывает про свои сны, в Дазай о случаях в художественной школе. Ему посчастливилось наблюдать, как девочка кинулась на мальчика с кулаками за то, что тот ее не слишком красиво нарисовал. А ещё особо забавным Осаму казалось ловить малолеток, что курили в туалетах. В общем, атмосфера вечера располагала к максимальному комфортному расслаблению.

Чуя, вдоволь напившись и наевшись, устроился на плече Дазая и почти урчал под очередные рассказы того. Часы пробили девять вечера, как Федор начал зевать все чаще, а активная дискуссия Николая и Осаму перешла в тихие умиротворенные разговоры. Вскоре пришло время идти домой. Дазай, как самый трезвый, взял на себя обязанность дотащить Чую домой.

***

Вечером первого января, город окутывает особая, приглушенная тишина — та, что приходит после бури, после оглушительного праздника.

Улица поддалась меланхолии. Холодный, хрустальный воздух, настоянный на запахе хвои, шампанского и морозной свежести, кажется, застыл. Фонари, чье обычное желтое свечение кажется теперь неестественно ярким, вытягивают длинные, синеватые тени на тротуарах.

Гирлянды, ещё вчера ослепительно искрящиеся, теперь мерцают с какой-то усталой, неровной пульсацией. Они свисают с окон и козырьков, напоминая заснувшие, разноцветные ручейки. В окнах домов изредка мелькают теплые, золотистые пятна — там, за шторами, продолжается неспешное послепраздничное чаепитие. Снег лежит нетронутым, словно белоснежное, бархатное одеяло, лишь изредка нарушенное глубокими, одинокими следами, оставленными спешащими домой полуночниками. Но чаще всего, под слоем нового льда или мокрой снежной каши, видны следы минувшей ночи: фрагменты хлопушек, их влажные, разноцветные конфетти прилипли к асфальту, как осколки разбитого волшебства; одинокие, потухшие фонтаны фейерверков — горькие на ощупь, обугленные палочки, лежащие на боку, как свидетели грандиозного, но скоротечного представления, еловые ветки, оторванные от деревьев или выброшенные из машин, разносят по воздуху последний, горьковатый аромат. На улице почти нет людей. Те редкие прохожие, что встречаются, движутся медленно, завернутые в шарфы и капюшоны, словно невидимая рука времени притормозила их шаг. Каждая фигура кажется окутанной собственным воспоминанием о прошедшем торжестве, и весь город превращается в один большой, глубоко вздыхающий организм, который только-только начинает приходить в себя. Это время покоя, обещания и тихой, почти медитативной пустоты перед тем, как жизнь вновь наберет свою обычную скорость.

Это вечер ожидания, когда старый год окончательно оставил свой след, а новый, ещё чистый и нетронутый, тихо дышит, готовясь к своим первым шагам.

К первым шагам…