Оттенки цвета (соукоку)

Время близится к новому году, на улицах висят всевозможные яркие украшения, а возле недавно установленной главной ёлки города проходят ярмарки с глинтвейном и угощениями. Чуя целый месяц откладывал деньги, чтобы купить Дазаю подарок. Это было проблематично, с учетом того, что Накахара все еще помогал парню со счетами, а в зимний период тату не процветало. Да, отец давал Чуе карманные, однако этого все равно не хватало. Парень практически прописался у Дазая, поэтому Мори поставил условие: не хочешь жить с семьёй — зарабатывай самостоятельно. Дазай нашел какую-то подработку, о которой категорически отказывался говорить, но Накахара особо и не давит. Пока капают хоть какие-то деньги — уже хорошо.

***

— Блять, осторожнее! Да не так сильно, мне больно, нежнее! Боги, натяни уже эту резинку нормально, блядота, — каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Это уже обычай, даже, можно сказать, — ритуал.

Дазай чудит невыносимую хрень, а Чуя поливает его всеми матами мира. Сейчас же, в позе чуть ли не бакасана, художник пытается заплести рыжие волосы во французские косы. Кое-как удалось зафиксировать одну, но, стоит признать, у Осаму получается на удивление хорошо.

Приступает ко второй косе. У Чуи волосы неравномерные, но корни довольно сильно отросли, поэтому было возможным даже заплести их без торчащих кончиков. Пока Дазай колдует над шевелюрой Накахары, подопытный в домашних трусах с цветочками и парадной бордовой рубашке уплетает яичницу, которую старательно приготовил бинтованный. Немного пригорело, но вполне вкусно. Осаму даже решил поэкспериментировать и добавить почти все, что было дома: колбасу, помидоры, приправы и зелёный лук. Сейчас же оба собирались в магазин за покупками и Чуя стал жертвой парикмахерской практики своего соседа. Тот пыхтел, старался, матерился, когда что-то не получалось.

Жизнь вдвоем оказалось тем еще испытанием и в то же время наслаждением. Ибо они вели себя, как любовники. Спали в одной кровати, помогали в случае чего, препирались, как старая надоевшая друг другу парочка. Но никогда не говорили об отношениях и в принципе о том ,что между ними двумя происходит. Это убивало не только Дазая, который давно понял свою симпатию к Чуе, но и самого Накахару, который лишь недавно осознал свои чувства и его мозг отчаянно требовал какой-то развязки.

Однако происходящее сейчас было привычным и комфортным. Дазай окончательно заплел рыжие волосы и принялся одеваться. Свистнул у Чуи черную оверсайз рубашку, которая оказалась ему практически впритык. И это... Ахуенно на нем смотрится, Накахара признаёт.

За окном достаточно прохладно, поэтому под рубашкой у рыжего черная водолазка, а сверху теплое черное пальто. Дазай же утепляется с помощью его любимой куртки, шнурок которой был любезно оторван Чуей в разгаре очередных шуточных драк. Тридцать первое декабря, суббота, все заняты покупками новогодних подарков и продуктов, и наши герои не исключение. Праздник решили встречать с Николаем и Фёдором в его квартире. Осаму заверил, что все будет хорошо и пообещал феерическую игру в карты. Но Накахара чувствовал, судя по хитрой улыбке Дазая — проигравший к концу игры будет голышом прыгать в снег, ибо от прошлого желания Николая все еще зудело на подкорке. С учётом того, что все будут выпившими, это неизбежно.

На улице царит типичная новогодняя атмосфера, вывески магазинов сверкают всеми оттенками цветов, а отблески красок на снегу слепят глаза. Огромные сугробы, ярмарки с имбирным печеньем, теплым глинтвейном, елочными игрушками и всякими вкусностями. Такое бывает редко с учётом климата, к концу декабря все еще тепло и если все в округе не являет собой слякоть — удивительно. В этом году всё иначе, как будто сама судьба говорит: "Этот Новый год пройдет отменно".

Осаму и Чуя навеселе: в честь праздника в магазине много скидок. Пользуясь этим, они почти всю корзину набивают медовым коньяком по акции, шампанским, цитрусовыми и обязательно берут продукты на салаты: Чуя топил за оливье, а Дазай за крабовый. Пришли к обоюдному согласию замесить сразу все. Готовкой будет заниматься в основном Николай, поэтому ему в качестве подарка Осаму предпочел особенно любимый Николаем напиток — варенуху, а в добавок положил кучу сладостей. Для Чуи же... Пока умолчим об этом.

— Слы-, скумбрия, пошли по глинтвейну выпьем, я жесть как замёрз, — Накахара в доказательстве правдивости своих слов потирает руками друг о друга. В такой холод даже теплые кожаные перчатки особо не помогали.

Дазай тепло улыбается:

— Маленький чиби может простудиться, так что пошли, — Осаму подходит ближе к другу и поправляет воротник его пальто.

— Бляха, как же ты меня задрал со своим "Чиби", — Чуя приподнимается на носках и щелкает Дазая в покрасневший от холода нос, после чего туда же целует. Для них это обычное дело, ведь именно так ведут себя лучшие друзья, верно? И целуются в классе на перемене. И спят в одной кровати. Обнимаются до потери дыхания. Да...

Возле прилавка с тёплыми напитками скопилась небольшая очередь таких же замёрзших людей. Красиво. Чуя очень любил предновогоднюю суету, всегда отмечал новый год с сестрой. Йосано устраивала посиделки с гирляндами, вином и фильмами, а к бою курантов они обменивались подарками. Накахара скучает по этим временам. Последний год он встретил с Акутагавой и Гин, которых кое-как забрал у отца, и повел их в детский развлекательный центр. Чуя был рад провести время с младшими, но ничего не заменит тех вечеров с Акико.

Руки приятно согревало тепло стакана с напитком, чей запах заставлял морщить нос от пряностей и пара. Дазай, как самый взрослый, взял на себя ответственность скрыть Чую от взглядов правоохранительных органов и избежать административки за распитие в общественном месте и повел его на набережную. Вода покрылась толстым слоем льда и снега, на ней были видны следы обуви каких-то очень смелых и глупых ребят, которые решили проверить замороженную поверхность на прочность. Возле воды почти никого не было — все были заняты ярмаркой и подготовкой к празднику. Идеальное время для отдыха вдвоем.

Холодный ветер обдувал щеки, но теперь красными они были из-за теплого глинтвейна. Чуя склонил голову на плечо Дазая и они просто сидели в тишине, наслаждаясь атмосферой. Снег постепенно усиливался, превращаясь в огромные падающие хлопья, накрывал собой ветки деревьев и создавал для них пушистое одеяло.

— Знаешь, — Дазай тихо начинает, поглаживая чужое плечо ладонью, — я рад, что смогу провести эту зиму с тобой.

Чуя уткнулся носом в шею Осаму и пробормотал что-то в согласие. Он тоже рад. Они обязательно поговорят, совсем скоро, Дазай чувствует. Но не сейчас, точно нет. Пустые стаканчики летят в урну, Осаму бодро поднимается и протягивает руку рыжему в предложении встать. Чуя ведётся.

Рывок.

Оба валяются в снегу, шляпа слетела с заплетенных волос, Дазай лёжа начинает сыпать снег на друга, весело смеясь. Его смех можно услышать довольно редко...

— Ах ты сволочь последняя, а ну иди сюда, говна кусок, — Чуе тоже весело, он ползком подобрался к художнику и со скоростью молнии сел на него. В глазах горел алый огонек, явно не предвещающий ничего хорошего. Дазай в знак поражения поднимает руки к лицу, но... Чуе все равно, он хочет мести. — Хана тебе, сволочь такая! — Начинается настоящий хаос. Накахара ловкими движениями запихивает снег Осаму за шиворот и злобно смеётся, словно какой-то злодей из Диснея. Дазай корчится в конвульсиях и предпринимает щекотку, через пальто рыжего хоть и плохо, но получилось. Получается так, что художник попросту оседлал Чую.

— Псина рыжая, иди сюда, я тебя сейчас умою! — Губы Осаму посинели, тело трясет от холода, но руки уверенно удерживают младшего под собой, не давая предпринять попытку свалить или ударить. Чуя возмущается, но парень хватает одной рукой его лицо. И целует. Мать твою.

Резко, но совсем не настойчиво, холодные губы ощущаются острым ножом после выпитого спиртного, но как же сладка эта боль. Дазай ослабляет хватку и Чуя зарывается свободной рукой в его каштановые волосы, слегка оттягивает их, выражая возмущение, но не отталкивает от себя. Осаму мягко сминает чужие губы своими, стремится в тому, чтобы стать одним целым с Чуей. Накахара отвечает и наконец их языки сплетаются в тех эмоциях, которые словами выразить невозможно. Под веками пляшут краски всего спектра цветового круга, в ушах звенит и, кажется, в мире не осталось звуков помимо слаженного дыхания двоих парней. Чуя снова ярко ощущает знакомую твердую текстуру серьги в языке Осаму, проводит круговыми движениями вокруг нее и борется с желанием легонько прикусить.

Дазай уже нисколько не стесняется терзать и посасывать нижнюю губу Накахары, ему нравится ощущать то, как с каждым новым движением дыхание у обоих становится всё тяжелее, а руки всё более непослушными. В случае Чуи, его тело исходится волнами, нет, ураганом мурашек по телу, тянущее чувство внизу живота заставляет свести ноги вместе. Из-за холода появляется пар из уст парней, но сейчас это мало кого волнует.

Дазай отстраняется первым и видит чудесную картину: Чуя прикрыл глаза, весь трясущийся неровно дышит под ними и крепко сжимает куртку шатена. Недавнюю связь напоминает ниточка слюны между обеими губами. Проходит примерно несколько секунд перед тем, как оба возвращаются на землю и теперь просто смотрят друг на друга — все в снегу, мокрые и красные до ушей.

— Н... Ну т-ты и мудак, Ос-саму, — Чуя первый подаёт голос и легко, практически без сил, пихает кулаком Дазая в грудь. Тот же встаёт и помогает подняться рыжему.

— Согласен, душа моя, — парень смеётся и Накахара на секунду засматривается на десневую улыбку художника. Чуя совсем недавно научился отличать фальшь с его стороны. И когда Осаму действительно весело — он улыбается, оголяя дёсны. И это прекрасно выглядит. Дазай для Чуи полностью прекрасно выглядит.

Дальше парни пошли по магазинам, болтали друг с другом как обычно, оставив ситуацию с поцелуем без должного внимания. Купили недостающую красную икру, алкоголь и ананасовый сок. По пути к дому с ярмарки захватили пряников на завтрак.

Дома в первую очередь каждый принял горячий душ, а потом час уделили отдыху с обогревом ног в тазике с теплой водой и горячему чаю с имбирем. Чуя притащил увлажняющие маски для лица, кое-как нацепил одну на Дазая со словами: "На улице холодно, кожа будет шелушиться, не упирайся". По телевизионным каналам показывали "Один дома", однако за неимением дома у Дазая телевизора, фильм был поставлен с планшета Чуи.

В десять вечера они будут выдвигаться к Федору домой, поэтому времени ещё много. Салаты и все остальное будут готовиться ближе к вечеру. Поэтому сейчас Чуя совершенно спокоен, лежит на коленях Осаму и ест очередной мандарин, периодически подкармливая бинтованного.

— Дазай, будешь дольку? — Накахара протягивает часть художнику, у самого же ломтик торчит изо рта, будто сигарета.

— Буду, — Осаму хитро лыбится — игнорирует протянутую руку. Наклоняется к Чуе и ворует кусочек мандарина из его губ, попутно целуя. Рыжий ворчит и немного краснеет. Со временем он привык к такому, но всё же не до конца.

***

— Слы–, принеси кукурузу, в кладовке банка новая, — Чуя уж очень занят готовкой. Так как у обоих руки из одного места, салаты строгают точно исходя рецепту с какого-то сайта. Так, яйца нарезаны, огурцы тоже, крабовые палочки почти порублены. Осталось засыпать кукурузой и заправить всё майонезом. Первый салат готов. Осаму выполняет посудомоечную и "принеси-подай-иди-нахуй-не-мешай" роль. Накахара же полностью погрузился в образ Чикатило, жертвами его пали все купленные продукты. Овощи на оливье уже сварены и Дазаю выпала чудесная миссия — очистить их от кожуры.

— Чиби-чу, ну хотя бы морковку сможешь почистить? — Осаму ныл, ибо руки его сморщились и превратились в а-ля бабушкины. Чуя полностью игнорирует это нытье, потому что сам зае-... Устал, короче. За ухо был заправлен карандаш для записи списка блюд, на лбу выступила испарина, а ладони с пальцами уже не чувствовали ножа, полностью отказавшись работать дальше.

Через полтора часа уже надо быть дома у Достоевского при параде и с жрачкой в пакетах, так что... Ускоряются, как могут. В перерывах между салатами парни приговорили бутылку игристого, так сказать, для уверенности.

Спустя ещё час салаты были готовы, вторая бутылка шампанского опустошена, а красная икра, фрукты и выпивка упакованы.

Принято решение одеться более комфортно —  впереди целая ночь, а выряжаться, чтобы потом через час надеть домашние штаны с футболкой, не было смысла.

Дазай предпочел черные джоггеры с такого же цвета толстовкой, а Чуе пришлось попотеть, чтобы найти что-то среднее между классическими брюками и трусами с дыркой на попе (те самые, с цветочками), ибо особо много одежды он сюда не успел ещё принести. По итогу выбор пал на черные спортивные штаны и изумрудного цвета худи. Дазай признает, что парню идут подобные оттенки. Волосы подчеркивает идеально. До выхода еще пятнадцать минут, поэтому Чуя поправляет косички пенкой для волос, а Осаму пытается оттереть свои ботинки от грязи, в которую залез по пути домой пару часов назад. Время идти.

Снег приятно хрустит под ногами, а белые хлопья пляшут под теплым светом фонарей. Атмосфера напоминаетчто-то сказочное и волшебное. Красота. Сигаретки не хватает, но руки заняты пакетами у обоих. Так, вот прямо, поворот налево, затем направо и оба парня стоят под подъездом. Спустя пару секунд гудка в домофон дверь с писком открылась. Твою ж мать, на четвертый этаж пешком с пакетами... Накахара угрюмо вздыхает, смотря на количество ступенек, а Дазай, кажется, готов умереть прямо на месте. Для него это будет даже похуже всех бедствий мира.

Вот она — долгожданная квартира. Два коротких звонка в дверь и на пороге появляется Николай с новогодней шапкой на голове вместо привычной шляпы.

Чуя оценивает это чудо природы и для себя подмечает пушистые красные тапочки с ушками. Сколько их у него?

— Приветики, мы вас тут и не ждали, ну раз пришли, то заходите, — Гоголь заливается смехом, Дазай передает ему в руки продукты и отвешивает подзатыльник.

— Раз не ждали, то и салатов с бухлом вам не видать, — Осаму лыбится с прищуром, снимая обувь в коридоре.

***

Даже не разложив еду на стол, парни пропускают по рюмке медового коньяка. Чуя предпочел бы запить, но рядом оказалась только голова Дазая, коей он и занюхал горечь во рту. Атмосфера благодаря Гоголю начинает расслабляться. Отлично.

Все вместе приступили к приготовлению бутербродов: Федор резал хлеб, Дазай мазал сыром, Чуя налаживал икру. А Николай тактично свалил на кухню, чтобы достать запеченную картошку с мясом.

Половина двенадцатого, ребята успели выпить и поесть к этому времени. На столе красовались салаты, нарезки из фруктов, овощи (пока что без овощей в виде парней), картошка, бутерброды. Короче, можно было накормить татарскую орду, все по традициям.

— Так-с, пол часа до курантов, кто курить на балкончик? — Дазаю явно комфортно, ибо пока его размазало больше всех. Как никак, нельзя совмещать алкоголь с антидепрессантами.

Чуя и Николай поддерживают эту гениальную идею и следуют за художником, в то время как Федя предпочел остаться в комнате. Не любит он запах дыма. На балконе же был размещен диван, как рыжий понял, специально для удобства курения. Дазай и Чуя достают привычный Марвел с вишней, а Николай же отдал предпочтение поду с мятным вкусом. Раньше парень любил сигареты, но чтобы не слишком вонять Федору, перешёл на электронки. Какой заботливый, бляха. Курят почти в тишине, не считая пары анекдотов от Коли.

Чуя склонил голову на плечо художника, в то время как то легко гладит Накахару по спине. Комфортно. Все же, друзья у Дазая отменные.

— А-апчхи, — Накахара жмурится и чешет нос. Снежинка через открытое окно залетела прямо в нос.

Осаму целует рыжего в макушку:

— Чиби-чу, ты не заболел случаем?

Гоголь, наблюдавший эту картину с самого начала, начал дико ржать, даже не то, что смеяться:

— Ф-фух, заболел, ага, — вытирает мнимую слезу смеха,— Чуя у нас просто фея снега. Ну, знаешь... Как её... — до пьяного мозга еле доплывает суть только что сказанной им же мысли, — а, вот эта вот, Айси из Винкс!

Дазай не понимает, в чем дело, в то время как эти олухи буквально держатся друг за друга, чтобы не свалиться на пол от веселья.

— Д-дазай, м-мне прост... А-ха-ха, блять, мне просто с-снежинка в нос залетела, — Чуя в прямом смысле побагровел. Хоть кому-то юмор Гоголя пришелся по душе.

До мутной головушки бинтованного кое-как дошло:

— Ой, ну вас, мудилы, я тут переживаю, а они... — окурок летит в пепельницу, Осаму мастерски пародирует обиду и, немного посмеявшись, уходит с балкона. Вот же бедняга.

За столом наблюдается картина спорящих друзей. Как обычно сцепились за тему по искусству и доказывают друг другу что-то. Коля с Накахарой лишь молча садятся на свои места и рыжий подмечает, что хитрющая улыбка не сходит с лица блондина.

— Ну, граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы, пора промолвить тост! Я благодарен вам за то, что не оставили меня скисать в столь поздний час и решили отпраздновать этот день со мной! И спасибо нашей шпале, что познакомил с такой замечательной компанией в виде малыша Чуи! — на этой фразе Чуя слегка хмурится, но потом снова слушает: — А ещё я хочу всем нам пожелать побольше секса, любви и азарта, ведь с азартом и жить веселее! Так сказать, и рыбку съесть и на хуй сесть, — на этом Николай подмигивает Федору, на что получает ворчание и лёгкий румянец на бледном лице, — с праздником вас, господа. Поднимем эти бокалы за новый год и новые события!

Под бокалами имелись в виду рюмки со спиртным, но имея общие промилле у всех в крови, никто не возражал такой малой оговорке.

— Пять, четыре, три, два, один!

— Ю-ху, кто пьёт не до дна, тот лох последний! — Дазай первым опрокидывает стопку и заедает бутербродом. Чувствует себя победителем, пока не замечает такую же пустую тару в руках Чуи. А он не промах, быстрее выпил, гад. В лохах остался Достоевский, который чисто физически не может залпом пить любой алкоголь.

Николай куда-то уходит, но быстро возвращается с картами. Чуя обреченно стонет и откидывается на спинку дивана.

— Ты опять будешь задавать странную хрень? — Дазай смотрит на друга с прищуром, пока тот тасует колоду.

— Ну конечно, а по-другому не интересно, — Коля заканчивает с тасовкой и передает колоду Федору.

Стол, заваленный картами, служил ареной для негласного поединка. Колода из тридцати шести душ была уже подтасована, и в воздухе повисло нечто большее, чем просто азарт — тонкая паутина психологической игры. Атмосфера резко сменилась на почти враждебную, пьяный мозг полностью сосредоточился на игре, настолько, насколько это было возможно

Федор, с его безмятежным, почти монашеским спокойствием, раздавал карты. Каждое движение его пальцев было размеренным, словно он отмерял не масти, а сроки приговоров. Он не смотрел на карты, его взгляд, казалось, проникал сквозь плоть и дерево, читая не бумагу, а души сидящих.

Напротив него сидел Коля, извиваясь в кресле, его улыбка была слишком широка, а глаза — слишком ярки. Он держал веер карт так небрежно, что казалось, они вот-вот выскользнут, но на самом деле он видел в них не просто цифры, а вихрь возможностей и хаоса, который он так любил.

Справа от Федора, Чуя, старался держать лицо. Он сжимал свои карты, как будто это были последние крепостные стены, которые он должен был защитить. Контроль — вот что он ценил. В его глазах отражался козырь, лежащий открытым на столе — туз пик.

А рядом с Чуей, Дазай, выглядел так, будто сам процесс игры был для него лишь скучной интерлюдией между двумя грандиозными планами. Его рука, подпирающая голову, была расслаблена, но в тёмных глазах читалась бесконечная скука, который уже просчитал все возможные ходы до самого финала. Он играл не ради победы, а ради эстетики поражения.

Первый ход был за Чуей, обладателем самой младшей козырной карты. Он с грохотом, несоответствующим достоинству, бросил на стол шестерку треф.

Дазай медленно выдохнул, демонстрируя сосредоточенность и каплю скуки. Он, как защищающийся, бросил поверх неё восьмёрку треф. Он не хотел тратить старшие карты, но и "взять" сейчас было бы слишком унизительно.

Коля, ликуя от возможности подкинуть, тут же метнул валета треф. Его пальцы дрожали от предвкушения беспорядка. Взгляд Дазая скользнул к Федору. Федор, не моргнув, положил валета пик — козырь. Удар был нанесён, защита перехвачена.

Чуя, стиснув зубы, отыграл девятку пик, покрывая козырного Валета. Он не любил использовать козырей, но не мог позволить Федору доминировать так рано.

Коля, заигравшийся, выложил ещё одну шестерку бубен, а Дазай следом положил шестерку червей.

Чуя взглянул на этот "подарок" от Дазая. На лице Федора не дрогнул ни один мускул. Он просто кивнул и, с холодной грацией, протянул руку к стопке.

— Спасибо за приношение. Иногда принять — это тоже своего рода ход, не так ли, Дазай?

Дазай лишь улыбнулся своей однобокой улыбкой. Федор, небрежно, но тщательно, смешал карты с теми, что уже были у него в руке, приняв удар.

Раунд завершился. Все четверо потянулись к колоде, чтобы восполнить свой запас до шести карт, словно вновь набирая силы перед следующей битвой.

Игра продолжалась, и под тонкой оболочкой карточного этикета скрывалась вечная борьба, где каждый взмах руки, каждый взгляд и каждое решение было отражением их истинной, жаждущей победы натуры.

Для Чуи игра в "Дурака" была не просто способом провести время, а маленьким полем боя. Его поведение было образцом сдержанной, но кипящей стратегии и гордости за свои недавно приобретенные навыки игры. Он не искал хаоса, как Коля, и не стремился к тупику, как Дазай. Чуя хотел чистой, безоговорочной победы, достигнутой минимальными затратами.

В отличие от того, как легкомысленно Федор принял карты в прошлом раунде, для Чуи "взять" было бы равносильно унижению. Его цель — сбросить карты как можно быстрее, демонстрируя при этом свою способность отбить любой удар, при этом не заложив Дазая. Он держал карты не веером, а компактной стопкой, прижимая их к краю стола. Это был не жест небрежности, а символ концентрации. Его взгляд не отрывался от своих карт, затем переходил к открытому козырю, а потом к рукам противников. Он сканировал не карты, а потенциал угрозы, которую по большей части видел в Коле и Федоре, так как был уверен, что Дазай тоже не станет его закидывать картами. Чуя не тратил старшие козыри на мелочь. Если он крыл девятку или десятку, то старался использовать "пустые" валеты и дамы в некозырных мастях, держа королей и тузов для ситуаций, когда ему нужно будет завершить атаку или наглухо закрыться. Когда Коля подкидывал карты, Чуя фыркал, словно отмахиваясь от назойливого насекомого. Он видел в Коле непредсказуемую, но силу. Он готов был потратить больше ресурсов, чтобы нейтрализовать его хаотичный напор.

     Дазай — самая сложная цель. Когда Дазай делал ход, Чуя подозревал двойное дно. "Он просто избавляется от мусора? Или это приманка? Зачем он мне это подкидывает?" — эти вопросы проносились в его голове, вызывая тихое раздражение. Ему казалось, что Дазай смеётся над ним даже в такой простой игре.

В раунде, который начал Коля, Чуя ждал своего часа. Коля, сияя, положил пару королей: бубну и черви. Прямая атака на Федора, который, как ожидалось, был ослаблен. Федор спокойно отбил короля бубен тузом бубен, а короля червей покрыл семеркой Пик. Дазай, со вздохом, подкинул семёрку червей.

Внимание сосредоточилось на Чуе, ведь сейчас его очередь подкидывать. В руке у него была семерка бубен и несколько бесполезных младших карт. Он мог бы подкинуть ее, чтобы добить Федора, или же сохранить, чтобы использовать в своей атаке. Чуя резко, почти с рычанием, стукнул семеркой бубен по столу:

— Бери! — возгласил он, хватая бокал с выпивкой со стола, и отпивая немного.

Его решение было продиктовано жаждой быстрой разгрузки. Он видел, что Федор исчерпал свои старшие некозырные карты на прошлом ходу и, вероятно, теперь будет вынужден либо потратить еще один козырь, либо взять все. Чуя пожертвовал картой, чтобы нанести максимальный урон Федору и сократить свои запасы. Когда Федор, чуть склонив голову набок, объявил "Беру", и забрал стопку, Чуя почувствовал прилив удовлетворения. Это была маленькая, но тактическая победа над расчётом.

***

Для Дазая игра в "Дурака" была не вызовом, а скорее лабораторией для изучения слабостей Чуи. Его знаменитая скука была не пассивным состоянием, а активным, изощренным оружием. Он не просто был скучающим; он использовал свою скуку, чтобы уничтожить противников морально, скрывать свои истинные намерения и даже манипулировать ходом игры. Дазай редко держал карты прямо: часто он их небрежно бросал на стол, позволяя им чуть ли не выскользнуть из пальцев, или держал их одной рукой, подпирая другой подбородок. Его взгляд блуждал по потолку, по лицу Чуи (вызывая его раздражение), по окну — куда угодно, только не на карты. Он редко смотрел на своих оппонентов в глаза, предпочитая скользить взглядом, словно оценивая не их ходы, а их души. Его редкие комментарии были полны нарушенной усталости и меланхолии.

«Ох, опять трефа… Как утомительно.»

«Неужели это всё, на что вы способны? Моё желание умереть нарастает с каждой картой.»

    Он мог вздыхать так театрально, что это заставляло Чуи скрежетать зубами, а Колю — смеяться ещё громче, уверенного в своей безнаказанности. Создать впечатление, что игра ему совершенно безразлична — это заставляло противников недооценивать его. Они думали, что Дазай либо не обращает внимания, либо играет исключительно "в поддавки". Но именно в эти моменты он активно собирал информацию, замечая, кто от чего избавляется, кто что бережёт, и кто излишне эмоционален. Дазай был мастером подкидывать карты, которые казались случайными, но на самом деле таковыми не являлись. Например, в раунде с Федором, когда он подкинул шестёрку червей после того, как Федор уже покрыл остальные карты, это могло показаться просто попыткой избавиться от ненужной карты. Но на самом деле, он мог знать, что у Федора осталась одна единственная шестерка, и он не хочет её использовать, или что он вообще не имеет этой масти, и ему придется взять. Дазай усиливал давление на Федора, но делал это так, будто просто "мимо проходил". Он мог "защищаться" мелкими козырями, когда мог бы использовать старшую некозырную карту, заставляя противника думать, что он либо отчаянно плох, либо намеренно подставляется, чтобы потом собрать нужные ему карты. Если Дазай "брал" карты, это было событием. Он делал это с таким театральным вздохом и скорбным видом, так, словно ему сейчас придется расстаться не с картами, а с жизнью.

«Ох… как грустно. Мои планы на элегантное поражение вновь потерпели крах. Жизнь так жестока.»

На самом деле, он мог намеренно "взять", чтобы собрать карты определённой масти, которые он заметил у Чуи или Коли, чтобы потом использовать их против них. Его "поражение" было лишь ступенькой к следующей, более изощренной атаке.

Для Чуи эта скука была красной тряпкой, он воспринимал ее как личное оскорбление, как доказательство того, что Дазай не считает его достойным противником. Это приводило Чуи к эмоциональным ошибкам, заставляя его тратить ценные козыри там, где можно было бы обойтись меньшей ценой. Чуе вообще редко приходилось наблюдать взаимодействие с кем-то еще, поэтому это напускное депрессивное настроение бесило парня просто невероятно.

Коля принимал скуку Дазая за приглашение к еще большему хаосу. Он думал: "Дазай не смотрит, значит, я могу делать что угодно!" — и начинал подкидывать карты еще более безрассудно, чем обычно, что часто играло на руку Дазаю, давая ему больше информации или возможностей для дальнейших манипуляций.

Когда Дазай, со вздохом, бросал на стол очередную карту, это было не просто действие. Это был точный удар, замаскированный под небрежный жест, направленный прямо в сердце терпения и уверенности его противников. Скука была его щитом и его мечом, его самым изощренным оружием.

***

За столом наступила тягучая тишина. Колода была исчерпана, а руки игроков истончились до нескольких, самых важных карт. Напряжение сгустилось, превратившись в плотный, осязаемый воздух ожидания.

Первым из игры вышел Дазай, его победа была будто неизбежным исчезновением. Он совершил свой последний ход — король-козырь, покрывший последнюю атакующую карту. Он положил его на стол с таким видом, будто просто сбрасывает ненужную вещь, не стоящую внимания. В его глазах не было триумфа, а была лишь скука, которая укрепилась осознанием того, что даже здесь, в игре, ему не суждено было элегантно проиграть, и которая разрывала Чую так, что он сжимал кулаки до побеления костяшек.

— Что ж. Видимо, я снова оказался в конце этого цикла. Прошу прощения за мое неизбежное выживание. Игра окончена, прежде чем успела стать хоть немного интересной.

У Чуи в мыслях успело пронестись лишь: «Ебаный театрал».

Осаму откинулся на спинку стула, наблюдая за агонией оставшихся. Его выход из игры был самой сильной атакой, потому что он оставлял остальных наедине с их собственными, уже обнаженными стратегиями.

Коля и Чуя остались последними, кто ожесточенно сражался, а Федор сидел между ними, держа на руках карты, которые должны были стать его окончательным приговором кому-то из двоих.

Чуя был на грани. В его руке оставалась одна девятка треф и один, почти самый младший козырь. Он играл агрессивно, пытаясь сбросить карты до того, как Федор или Коля смогут нанести смертельный удар.

Коля был в эйфории, ибо он видел в победе Дазая лишь досадную помеху. Его рука была полна мелкими картами, и он радостно подкидывал их Чуе, смеясь и выкрикивая что-то вроде: «Бери-бери, Чуя! Добавь красок своей трагедии!» Чуя в это время с отвращением отбивал яростные, но глупые атаки Коли. Его лицо было напряжено от желания смахнуть Колю со стола вместе с его картами. Гордость не позволяла ему "взять". В это же время Федор наблюдал за ними обоими с тихим интересом. Он держал в руке Туз Пик. Он знал, что тот, кто останется, получит этот последний, смертельный удар. Он ждал. Дазай наклонился вперёд, положив локти на колени, и тихо прошептал, глядя на карты Чуи:

— Слишком много эмоций, Чуя. Слишком очевидно. Покойся с миром... или прими карты, — этот комментарий стал последней каплей. Чуя, услышав это, отвлёкся на долю секунды. Коля использовал этот момент, чтобы подкинуть последнюю, шестую карту, которую Чуя уже не мог покрыть.

Чуя громко выругался, но вынужден был забрать стопку. Его лицо было искажено яростью, направленной в равной степени на Дазая, Колю и собственные, слишком эмоциональные ошибки, однако в итоге ему все же удалось выбыть вторым.

Наконец, в руках остались только Федор и Коля. Коля, в порыве триумфа, выложил семёрку червей. Федор, с абсолютной, ледяной невозмутимостью, положил на неё свой туз пик (единственный козырь, что у него остался) и перевернул его. Он посмотрел прямо на Колю.

— Слишком много шума, Коленька. Хаос всегда находит свой предел. Бери, — после чего черноволосый с прищуром ухмыльнулся. Федор подкинул последнюю карту — семерку пик. Коля, лишенный козырей, и отвлекшийся на победу Чуи, не смог покрыть эти карты.

Он остался с кучей карт в руках, после чего вскочил, размахивая картами и громко смеясь:

— Это гениально! Я — Дурак! Абсолютный апогей! Какой замечательный хаос! — Его реакция была столь же эксцентрична, сколь и его игра.

Чуя сидел в откровенном шоке, смотря на то, как истинные характеры парней выскользнули наружу во время игры. Он увидел в лице Дазая что-то новое и странное. А ведь правда, в самом начале, во время знакомства, Осаму вел себя именно так — с маской скуки и вселенского мудачества. Николай с Федором тоже отличились. Сегодня они все полностью были сосредоточены, в отличии от прошлого раза. Что ж, он даже не побоится признаться, что его немного пугает такое изменение в поведении Дазая. Кстати, про него: парень опрокинул стопку коньяка и встал со стула, потягиваясь:

— Итак, граждане алкоголики и тунеядцы, настало мое время сиять, — Дазай однобоко улыбнулся и обвел всех взглядом. — Коленька, помнишь свое прошлое желание?

— Ну, допустим, — насторожился парень.

— Снимай одежду, сученыш.

Чуя аж поперхнулся ананасовым соком.

«Чего, блять?»