Оттенки цвета (соукоку)

“И слова застревают где-то там, на кончике языка, изворотливо пляшут в побеге от того, чтобы быть произнесенными, царапают глотку и рвут сердце”.

  Заметки автора.

Для Чуи никогда не было проблематичным знакомиться с новыми людьми. Парень почти всегда очень открыт, эмоционален и легко находит общий язык практически с любым человеком, но это не отменяет того, что ноги немного немеют с каждой ступенькой, приближающей его к двери чужой квартиры, а дышать становится чуточку труднее. Дазай заметно повеселел на подходе, однако ступеньки на четвертый этаж и отсутствие лифта сокрушили весь юношеский энтузиазм, оставив за собой старческую одышку, гудящую голову и отборный матерный словарный запас, который активировался после каждого пролета. Сердечникам такие аттракционы противопоказаны. Подъезд был не просто каким-то, а со всякими винтажными рельефами на стенах, рисунками и вьющимися растениями на подоконниках. Подъезды в целом ощущаются как лотерея, в которой предугадать результат невозможно. То тебе историческое здание, а внутри — обшарпанный и заплесневелый слой штукатурки, то тебе обычная панелька, внутри которой встретишь черт знает какие настенные произведения искусства. Все это может находиться в одном квартале в абсолютно случайном порядке, и, благо, если в подарок к дому не будет идти персональный бомж-охранник помидоров какой-то бабушки под окнами, который за чекушку продаст родину. Обычно у таких есть общепринятое районное прозвище, и не дай бог не будешь знать персонажа Сеню “Чекушку” или Артемия “Монгола” — петухи заклюют за незнание истории своей родины. И если прозвище “Чекушка” более-менее объяснимо, то почему Артемий — “Монгол”, если его зовут не Артемий и он не монгол, — непонятно.

Несколько коротких звонков в дверь перегородки между квартирами, и за ней слышится чужое ворчание. Дазай широко улыбается, но на деле его тоже потряхивает, потому что сегодня у него в планах было выговориться друзьям и спросить совета по поводу маленькой блядской язвы, однако кто же знал, что эта язва сегодня придёт с ним. Федор не сильно рад чужим людям у себя в квартире, но интерес взял верх над принципом, поэтому Дазай сначала очень удивился, когда он легко согласился на присутствие еще одного человека в компании.

— Приве-е-етики, проходите, у нас почти все готово! — На пороге стоял не хозяин квартиры, а его парень. Чуя этой информацией пока не владел, но успел подметить чужие длинные белые волосы, собранные в косу, и смешные тапочки с пушистыми ушками. Такие он тоже хочет.

— Приветики, — Дазай первым переступает порог перегородки и заходит в квартиру, параллельно пожимая руку другу. — Знакомься, Коля — это Чуя, Чуя — это Коля, — Накахара неловко улыбается и наконец перестает быть тенью.

— Рад знакомству, — младший проходит вглубь коридора и снимает ветровку, оставаясь в футболке, честно стыренной у Дазая, поскольку свою отправил в стирку.

— Да ты ж прелесть. И это он-то тебя кошмарит, да, Дазай? — Белобрысый бессовестно сдает друга перед Чуей, после чего быстро убегает в зал к Федору.

— Кошмарю, не то слово, да? — Накахара с прищуром смотрит на парня, пока он упорно старается отвернуть голову и сделать вид, что ничего не слышит. — Поговорим об этом потом, — Чуя психует и тоже проходит в зал, оставляя Дазая одного.

— Вот ведь придурок, — Осаму тихо шипит себе под нос, пытаясь развязать кеды.

Когда Дазай присоединяется к остальным, то застает Федора одного в зале. Николай увел Чую на кухню, и зачем — непонятно. Осаму тихо подходит к дверному проему, замирая в проходе. Чуя смотрится шикарно, пока делает в импровизированном шейкере из двух стаканов коктейль. Это чертовски сексуально, когда человек знает, что делает. Даже в большой футболке и широких штанах он выглядит привлекательно, пока взбивает алкоголь. Аккуратно разливает его в большой стакан хайболл, хотя Дазай уверен, что этот коктейль подаётся в другом бокале, но за неимением нужного и такой сойдёт. Честно, даже если бы этот коктейль оказался тем ещё дерьмом, Дазай его бы выпил и облизал руки такому бармену. Очень конкретному рыжему бармену, да. В голове всплывает образ Накахары в бордовой рубашке с закатанными рукавами, черных брюках, фартуке на поясе, со строгим низким хвостом и с шейкером в руках. Уф-ф, блять. Парень сглатывает ком в горле и проходит на кухню. К тому времени готово уже три коктейля, а младший наливает четвертый. 

— Ты не говорил, что умеешь так, — от чужого голоса за спиной Чуя вздрагивает и почти роняет стакан.

— Тьху, блять, ты как призрак, — Чуя хватает два напитка, остальные протягивая Дазаю, — на, бери и пошли. Коля захватит закусь.

— Одну минутку! — Отозвался Гоголь, размазывая сыр на последний бутерброд.

Осаму молча берет стаканы с кислотно-зеленым наполнением и следует за другом.

В центре зала расположился большой раскладной стол, который доставался только по особым случаям. На столе красовалась нарезка из плавленого сыра и сосисок, пара апельсинов, виноград, бутерброды с крабовой начинкой, которые следом за парнями притащил Коля, и… Глаза Чуи зацепились за большой противень, из которого что-то уж больно вкусно пахло. Это “что-то” было картошкой по-французски.

Федор заметил чужой взгляд на своем творении и гордо расправил плечи:

— Проходите, голодное царство. Сегодня картошка по рецепту моей матушки.

Парни накладывают себе еду в тарелки и пропускают по первой стопке рома, запивая коктейлем. Убийственное сочетание, однако им глубоко плевать. Под веселые рассказы Гоголя про какую-то несусветную дичь Чуя максимально расслабляется и уже не стесняется таскать у Николая электронную сигарету, куря прямо в квартире.

***

Бутылка рома опустела, коктейли закончились, поэтому в ход идёт вишневая наливка, которую где-то выудил Достоевский. У него, по слухам (их, кстати, поведал Коля), хранится пару пятилитровых бутылей данного напитка.

— Феденька, я твоей маме руки бы расцеловал за такую картошку! — Накахара искренне нахваливает блюдо с набитым ртом, запивая коктейлем.

— Да ладно, ты нам вон какие вкусные коктейли сделал, я балдею, — Николай отпивает из стакана и довольно жмурится.

— Я обязательно передам матушке твою похвалу, — Федор хватает кусочек апельсина и закидывает в рот. — Но и меня тоже похвалить надо, я же готовил.

— И тебя, обязательно. Вкусно, просто слов нет. Спасибо за ваше гостеприимство, — Дазай вставляет свои пять копеек, потягивается и встаёт с дивана. — Дамы и… ой… Господа и господа, не желаете ли на перекур? — Вот кому-кому, а ему точно не стоит много пить.

— Желаю, — Гоголь поднимается следом, — а после сыграем в карты на желание.

— Я не против, — отзывается Чуя, а Федор просто кивает.

Осенний холод мигом заставляет чуть протрезветь, Накахара ёжится.

Дазай стоит слева, чтобы быть поближе к окну и свежему воздуху. Ему явно хорошо, пока ещё точно не плохо. Чую немного штормит, но прохлада приятно освежает разгоряченное тело. Дым любимой сигареты обжигает лёгкие, но младший настолько засматривается куда-то вдаль, в темноту ночи, что табачное просто тухнет.

— Чёрт, — выражается парень в попытке снова найти зажигалку.

— Подкури от моей.

Чуя поворачивается и видит перед собой расслабленное лицо учителя. Тело покрывается мурашками пуще прежнего, ибо когда Дазай не надевает на себя эмоции, а выглядит таким настоящим, в животе что-то переворачивается.

Николай делает вид, что его не существует, когда между парнями расстояния остаётся всего на две сигареты, и те во ртах. Интимно? Может быть, но в это действие Чуя не вложил ни капли подтекста. Но Дазай… у него немного защекотало на подкорке — это было заглушенным визгом маленькой девочки, которую вот-вот должен был поцеловать возлюбленный, но не сделал этого.

Дазай быстро докуривает и уходит, оставляя Николая и Чую вдвоем. Колю хлебом не корми — дай поговорить, так что он не теряет возможности:

— Чуя, — обращает он чужое внимание на себя, — зацепил ты чем-то нашего Дазая.

— Не понял, — медленно напрягается младший, поправляя выбившуюся прядь волос, — в каком смысле?

— Ну, погляди, он собрал целый консилиум в виде нас с Федей из-за тебя. Посоветоваться хотел, но с ним пришел ты и, кажется, разрушил его надежду на наш совет. Не принимай на свой счёт.

— Ну спасибо, — фыркает парень. — Он мог бы сказать, что не хочет меня видеть на вашем “собрании”, а теперь я что, обуза?

Николай звонко смеется:

— Нет, Чуя, как раз наоборот. Ты дорог для него, а знаешь, почему?

— Удиви меня.

— Он никогда не приглашал других людей в нашу компанию. Никогда, Чуя. А сегодня пригласил тебя. Смекаешь?

— Смекаю, — тушуется парень, ковыряя носком пол, — но почему такое вообще возможно? И что мне делать с этим?

— В смысле? — Николай потрясенно вскидывает брови и тушит сигарету. — А я откуда знаю, ты у него сам спроси.

— Ага, обязательно, — Чуя снова фыркает и тоже тушит табачное. — Пошли, замерзнуть насмерть тут можно.

***

Из какого-то угла достается колода старых потрепанных карт. Парни садятся вокруг нее на пол, словно готовясь к какому-то спиритическому сеансу. Николаю посчастливилось ходить первым с двойкой червей и первым выбыть из игры — победитель есть. Дальше продолжились активные карточные бои между Дазаем и Федей, пока Чуя медленно, но верно, избавлялся от своей части карт. Вторым выбывает Достоевский. Проходит две минуты и остаются два дурака — вышли вничью, значит оба будут ни с чем. В компании действует правило: первый выбывший получает три желания (зависит от количества игроков), второй — два, третий — одно, а проигравший не получает ни одного. По итогам игры у Николая три желания, у Федора — два, а у Дазая с Чуей — ни шиша.

— И так, — ходит кругами по квартире Гоголь, — что же вам загадать… О! — демонстративно всплескивает ладонями. — Придумал! Хотите игру в игре? — Глаза Николая зажглись нездоровым блеском, который уловили Дазай с Федором, но не Чуя. Однако не успели парни хоть что-то сказать, как Накахара вклинился:

— Валяй уже, — Чуя поворачивает голову в сторону Осаму и видит в его глазах вселенский ужас, от которого пришло осознание, что все же не нужно было соглашаться.

— Коленька, милый наш, давай поласковее, — Дазай с трудом натягивает улыбку, ведь одному лишь Дьяволу известно, что там в белокурой голове творится.

— Игра так игра! “Семь минут в раю” вам о чем-то говорит? — Гоголь смахивает косу за спину и ставит руки в бока. — Задание конкретно для тебя, — пальцем показывает на Дазая, — и для тебя, Чуя.

— Да ты, блять, издеваешься…— Осаму откинулся спиной на пол и раскинул руки, не желая торчать с рыжим в запертом тесном пространстве. Нет, конечно, с одной стороны он рад, но зная Чую — ничем хорошим это не закончится и к концу вечера придется вызывать скорую.

***

Парней закрыли в ванной, не оставив ни единого источника света и дав задание продержаться без драк и ссор пятнадцать минут. Телефоны тоже отняли, дабы избежать варианта с листанием ленты новостей. Первые пять минут проходят в тишине, которая заполнила собой все пространство до закладывания ушей. Дазаю ужасно неловко, он-то знает почти все уголки этой квартиры и спокойно уселся на козырек ванной, в то время как Чуя сумел напороться лбом на сушилку для вещей, громко выругавшись.

— Осторожнее, иди сюда, — Осаму кое-как нащупал чужую руку и легонько потянул на себя, но не рассчитал силы, из-за чего Чуя приземлился аккурат задницей на чужие колени.

Парни были достаточно пьяны, чтобы реакция стала более замедленной, поэтому прежде чем Накахара встал с ног учителя, проходит достаточное количество времени, которого хватило для небольшого возбуждения духа.

Чуя поправляет выбившуюся прядь волос, что будто нарочито постоянно лезет в глаза, опирается на стену, будто она единственное, что держит его на ногах, и задаёт вопрос:

— Ну и за каким же советом по поводу меня ты решил обратиться к ребятам? — Голос парня довольно холоден, ведь Чуя не любит тайн, которые касаются его самого.

В ответ слышится длинный, тяжелый и многозначительный вздох:

— Ты правда хочешь знать? — в темноте не видно, как Дазай схватился за голову в попытке что-то прогнать из надоедливых мыслей. Голос его то ли измученный, то ли просто учитель пьян.

— Да, хочу. Если мы друзья, то, прошу, доверься мне, — Чуя на нервах крутит волосы в спираль. Они никогда не обозначали свои статусы. Сегодня Чуя впервые назвал Дазая другом.

— Вот именно, Чуя. Мы — друзья, и, кажется, ты уверен в этом на все сто, — Дазай поднимается с ванной и почти вплотную приближается к младшему. — А я не уверен.

— Что ты имеешь в виду?

“Неужели Дазай не хочет общаться со мной?” — успевает пронестись в мыслях, но кое-что внутри трескается, ломается в сотый раз, как и во все разы до этого.

— Мы не друзья, Чуя, — после этой фразы у Накахары затылок покрылся противными липкими мурашками. Он так и знал. Где-то перестарался, где-то был снова “слишком”, где-то снова не вовремя. Он не хочет, чтобы его опять бросали. В голове Чуи промелькнули все самые ужасные мысли всего за те крохотные доли секунды, что Дазай молчал.

— Да, — ноги Чуи подкашиваются, отказываясь держать тело, а сердце громко стучит в отрицании происходящего. Он что, снова останется один? — Ты прав.

“Я не хочу…”

— Разве друзья делают так? — Дазай склоняется к чужому лицу еще больше и осторожно целует уголок губ Чуи. Сердце, которое и так больно давило в груди, теперь вообще ушло в пятки. Он, кажется, снова все не так понял и сегодня он впервые этому рад. — А так? — руки Накахары немеют и парень не в состоянии хоть немного пошевелиться. Дазай же в это время целует младшего в лоб, поправляя чужие волосы. — И, если ты позволишь, разве друзья могут сделать так? — Дазай было хотел уже продолжить, но его прервали. Чуя нащупывает руками лицо Осаму и притягивает к себе. Немного смазано проходится губами по чужим, но тут же целует верно и настойчиво. В тесной комнате тут же становится невыносимо жарко, руки прорываются под футболку Дазая, ощупывая всего его: торс, грудь, спину и плечи. Чуя пытается максимально запомнить рельеф чужого тела, запомнить и вызубрить так, чтобы по памяти нарисовать его в голове. Осаму поступает точно так же, прижимая к стене крепкое тело Накахары. Кажется, с полочки полетел то ли шампунь, то ли какой-то гель, но парням на это наплевать. Чуя почти физически может почувствовать, как их души сливаются в одно целое и нерушимое: в ураган, который сметает всех на своем пути; в теплый штиль, в котором хочется утонуть; в что-то необъятно теплое и нежное, но в то же время жаркое и дикое. Дазай кусает чужие губы, облизывает нежную кожу и стремится проникнуть языком как можно глубже, чтобы достать до самого сердца Чуи. Ноги не держат, тело потряхивает, мурашки никуда не исчезли, а вокруг все еще влажно и темно, однако, честно сказать, это лучшее, что могло бы случиться в этой комнате по одному из сценариев, который он себе представлял. Он мог вообразить скорую и носилки, на которых его бы увезли из этой ванной, он мог представить скандал, после которого их общение могло бы вовсе прекратиться, но это… это — намного лучше и намного хуже одновременно. Они не готовы, не готовы, не готовы. Ответственность приходит вместе со взаимными чувствами, а никто из парней не собирается брать на себя эту ответственность, даже если чувства уже не прогнать.

“Мы не готовы”.

“Не готовы… “

— Чуя, — Дазай шепчет его имя прямо тому в губы и Накахара готов зареветь прямо тут и сейчас, — я… — нет-нет-нет, — чёрт, что ж так тяжело то, — Дазай крепко жмурится до пляшущих под веками звёздочек и просто целует Чую еще раз вместо всех тех слов, которые хотел сказать, а младший и не против. Всех тех слов, после которых все разрушится.

— Я тебя понимаю, — Накахара отстраняется и на ощупь целует чужое лицо во всех возможных местах, прямо как это делал Дазай для него. — Понимаю. Осаму, все хорошо, мы никуда не спешим.

Не успевают парни отстраниться друг от друга, как за дверью раздается голос:

— Выходите, голубки, ваше время кончилось! — Николай звучит весело и бодро, как будто это не он выхлебал алкоголя больше всех.

— Идем, — буркнул Дазай, не желая расставаться с мягкими губами Чуи, и снова смазано проходится языком по ним.

Дазаю и правда страшно. Он боится снова потерять дорогого человека, боится снова прочувствовать всю эту боль, пустоту и отчаянье. Эти чувства будто острым ножом полоснули по старому шраму в памяти. Киэ… но разве она не была бы счастлива видеть, как ее племянник нашел кого-то настолько близкого? Наверное. Как же Дазай жалеет, что он не может спросить у нее совета. Советы, советы, советы… почему, когда Чуя рядом, голова Осаму отключается от здравомыслящего ритма и превращается в беспорядочный хаос, требующий мнения со стороны? Ему это не нравится. Маска и образ, годами построенные перед обществом, трескаются под этими веснушками и душераздирающей улыбкой, сходят на нет и отказываются склеиваться обратно. Дазаю страшно. Он не готов, это факт. Но, Чуя, кажется, понимает его, не так ли?

Юноши выглядят, мягко говоря, растрепанными после случившегося в ванной. Чуя поморщился от яркого света, и тут же ему вручили рюмку с настойкой.

— Ну, что, голубки, вас можно поздравить? — Федор ухмыльнулся, хватая со стола бутерброд.

— Мы почти все слышали-и, — пропел Гоголь, занюхивая апельсиновую дольку.

— Ой, идите вы, — психует Дазай.

***

На часах перевалило далеко за полночь, когда парни разбрелись по домам. На улице стоял собачий холод, пробирающий до самых костей. Честно, Дазай сейчас настолько в смешанных чувствах, что остальные ощущения куда-то исчезли.

— Осаму, смотри! — Чуя по-детски высунул язык, ловя первые снежинки ртом. — Снег пошел! Скажи, как красиво, правда?

— Правда, — улыбнулся Дазай, смотря далеко не на снег, а на парня. Он красивее любого снегопада, заката или шторма, потому что Чуя — его и только его. Даже если это уничтожает все, что между ними строилось.

Чуя знает, что, возможно, они сделали ситуацию хуже, выстроив между собой эти недоотношения. Оба — в бесконечной степени бараны и мудаки, никогда не знавшие чужого тепла. Дазай — выросший без родителей, и Чуя — с холодными и безучастными. От Накахары всегда требовалось быть идеальным во всем, поэтому в своей частной жизни Чуя постоянно неосознанно повторял вбитую в голову модель поведения, даже если это отнимало уйму сил. Нет, правда, каким бы злющим он не казался даже в той же дружбе, он всегда выкладывался на полную. Например, Дазая он почти полностью финансово обеспечивает, потеряв при этом почти все свое состояние, работая в сфере тату и принимая редкие заказы на таксидермию. Конечно, ни о том, ни о другом родители в курсе не были, иначе Огай бы запер Чую у себя в больнице и заставил бы работать, а выносить за больными утки и убирать блевотину — занятие не из престижных, хотя отец считает, что сыну очень полезен этот опыт, чтобы в будущем стать достойным врачом. “Не познаешь красоты высот, пока не будешь ползать по низам”— эта фраза всегда произносилась в голове Накахары с особой иронией, в частности, потому что она звучала от Мори. Огай вырос в “красоте высот”, его отцом был сам Нацумэ Сосэки, чье лицо изображено на купюрах крупного номинала. Дедушка был депутатом, и Мори буквально вырос в золотой ложкой во рту. Да, отец много работал, Чуя ни в коем случае не обесценивает его достижения, но Мори явно никогда не “ползал по низам”. Никогда.

Чуя не может уснуть, хоть под боком мирно сопит Дазай. Накахара любит перебирать его волосы и смотреть на него. На это настоящее лицо. У Осаму очень мягкая мимика, несмотря на острые черты лица. И когда он полностью расслабляется — выглядит как беззащитный котёнок, которого хочется согреть и приласкать. Чуя часто путается, где Осаму настоящий, а где нет. Кажется, он очень ловко умеет балансировать на этой грани. Часто в голове мелькает вопрос: а всегда ли Дазай искренне себя ведёт с Накахарой, или это просто уловки? Ответ на этот вопрос пока не появился. Но пока Чуя может лежать вот так рядом с дорогим человеком и любоваться им — все вопросы и ответы подождут.

Они не в отношениях, нет. Но они точно к ним движутся, и это… страшно.

Действительно страшно.