Оттенки цвета (соукоку)

ТW: упоминание селфхарма, упоминание самоубийства, упоминание смерти, упоминание гомофобии, внутренняя гомофобия.

Да падут небеса на мою душу грешную, да уничтожат они ее.

***

Знаете, когда у человека нет стимула жить, он будет пытаться найти его в любых вещах. Многие находят его в зависимостях: курение, алкоголь, адреналин, эскапизм или наркотики. На свете много... много способов внушить себе, что ты чувствуешь себя живым. И человек будет следовать этому внушению, чтобы казаться лучше в своих и чужих глазах. Казаться полноценным. Но если так задуматься, есть ли смысл всего этого, когда можно быть, а не казаться?

Самый эффективный и простой способ приблизиться к пониманию того, что ты живой человек с чувствами и эмоциями, - боль. Это тоже своего рода зависимость: моральная, физическая - не важно, если специально. Но не всем же ограничиваются только этими двумя видами. Ведь в этих вышеописанных случаях причинение себе вреда будет порицаться не только обществом. Ты сам себя будешь осуждать, тем самым усиливая отвращение к себе. Есть третий. Боль, которую нельзя отнести ни к одной другой, но она будет добивать в разы сильнее чего бы то ни было.

Дазай пробовал много способов, чтобы казаться живым. Не то чтобы у него был выбор, нет. Бинты на многих участках его тела - тому подтверждение. Люди не выбирают причинять себе боль, никто в здравом уме не будет тащиться от этого, да?

Это - зависимость, на которую ты подсаживаешься постепенно и незаметно, пока она не станет привычной. Ты разве что можешь выбрать способ причинения себе боли. "Я не такой!" Нет, такой.

Задумывались ли вы вообще о том, что этим заниматься можно неосознанно?

Ох, как много вариантов, не сосчитать!

Например: работать, не давая себе отдохнуть; не спать допоздна или, наоборот, спать слишком много; пропускать приемы пищи или переедать; принимать слишком горячий или слишком холодный душ; ковырять ногти, кожу и вырывать волосы; не следить за личной гигиеной слишком долго без какой-либо на то причины; есть слишком острое или кислое на постоянной основе не потому, что нравится, а без, казалось бы, причины; есть то, что ты ненавидишь; доводить себя до обмороков изнурительными тренировками; идти на необоснованный риск, такой как без причины уволиться с работы без гроша в кармане или найти третью работу, когда свободного времени совершенно нет; отказывать себе в комфортных условиях жизни, хотя есть возможность их обеспечить. Можно много придумать, но... есть что-то поинтереснее. В конце концов, ничего не делать. Из всего вышеперечисленного "ничего не делать" - это самый последний этап перед тем, как причинить себе боль осознанно, более изощрёнными методами. Лежать и гнить в кровати без каких-либо целей - это страшно.

И Дазай лежал. Очень долго. Он ходил в туалет раз в пару дней, даже если очень хотел. Он просто не мог встать. Это блокировка на уровне с тем, как мозг блокирует возможность специально что-то себе отрезать. Технически ты можешь это сделать и даже думаешь об этом, но решиться на такое добровольно могут только психи, потому что отрезанный палец, очевидно, принесёт вред. Так и мозг человека с депрессией блокирует жизненно важные потребности, потому что они почти на физическом уровне кажутся невозможными для выполнения. Серьёзно, подойдите к газовой плите и положите руку на горящую конфорку. Не можете? Правильно, потому что это больно и наносит вред. Вот и встать поесть, сходить в туалет или помыться кажутся чем-то сверх. Сверх всего, на самом деле.

Поэтому Дазай лежал. Его мать приходила к нему в комнату. Раньше. Пыталась что-то сделать. Господи, она даже отправила родного сына в психиатрическую больницу, но после этого ничего не поменялось. Нет, скорее стало хуже. Дазай искусно научился играть на публику, показывая, что у него якобы все хорошо. И он продолжал играть и манипулировать некоторое время, пока депрессия снова не усилилась. Теперь у него не было сил ни на что. Он иногда шевелился, правда. Перекатываясь с одного бока на другой, ну или чтобы почесать что-то. Потом пришла мания. И нет, мания не излечит депрессию. Она даст силы сделать то, что депрессия не давала, но сама болезнь никуда не девается. Мать радовалась, что сын поел, искупался и даже вышел посидеть на крыльцо дома примерно на пару минут. Отец был все время на работе, поэтому не видел всего этого. А паралельно с этим появились бинты. Сначала на ляжках. И так как Осаму все время в штанах, никогда в шортах, никто их не видел. Потом на рёбрах. Мать этого тоже не заметила, ведь он все ещё ходит в одежде, да? И даже когда сын в ужасную жару носил только кофты с длинным рукавом, это тоже игнорировалось пару недель. А потом мать зашла в ванную, чтобы взять какое-то моющее средство, а Дазай, к своему сожалению, забыл закрыть дверь. Иногда он до сих пор задумывается, что мог бы все поменять. "А что, если..." и так далее.

Танэ - мать Осаму. У нее было больное сердце. И в тот момент оно не выдержало вида сына, который нещадно резал вены почти до кости. Дазай успел лишь набрать номер скорой перед тем, как отключился. Мать не спасли. Отец отказался от сына после этого, обвиняя его в смерти жены. А Дазай провел несколько недель в больнице. Когда его выписали, из всех родственников ответственность за мальчика взяла его тетя - Киэ.

Сейчас он ей безмерно благодарен и регулярно ходит к ней на могилу, но тогда он был всего лишь ребенком без смысла существования, обозленный на весь мир и на себя. А Киэ была женщиной, не способной иметь своих детей, до этого никогда не имевшей с ними дела. Она понятия не имела, как справиться с подростком, страдающим от своего внутреннего. Но она пыталась, правда. Вместо психиатрической больницы наняла частного психотерапевта, который ходил к ним на дом. Связалась с психиатром для медикаментозного лечения. И нет, это не волшебная таблетка, Дазай все ещё продолжал резаться, тушить об себя сигареты и прочее. К шестнадцати годам на его теле осталось мало живого места. Бинты были даже на шее - скрывали шрамы от странгуляционной борозды. Но терапия помогла. Он часто видел, как тетя тихо плакала ночью на кухне, чтобы не разбудить племянника, когда проходил мимо в туалет. Но, эй, он начал двигаться и восстанавливаться. Не идеально, старые привычки остались. Но к семнадцати годам ситуация значительно улучшилась. Да, его взяли в университет на бюджетное место как сироту, но парень старался оправдать доверие тети. Стремления к жизни все ещё нет. Но есть стимул не подводить человека, который тебе помог, даже если тот уже мертв.

Дазай никогда не называл Киэ мамой, однако относился очень уважительно и старался помогать. Не называл - до одного момента.

Это было летом. Киэ сбила машина. Врачи старались ее спасти, она несколько дней провела в реанимации, но не справилась с нагрузкой. С тех пор Осаму не верит врачам, потому что пока он сидел днями и ночами под палатой, они говорили ему, что все будет хорошо. На похороны пришел родной отец Осаму, но когда сын к нему подошёл, тот лишь отмахнулся. Осаму впервые в его глазах увидел такое отвращение. Как будто бы парень был виноват не только в смерти матери, но и в смерти тети; как будто бы это Осаму сидел за рулём той машины; был сердцем своей матери, что остановилось. И это единственное, что оставил ему отец. Среди всех богатств семьи, всего имущества, всего родительского тепла ему досталось чувство вины. Было немного людей. Единственный, кто держался за гроб и не хотел отпускать - Дазай. Тогда он впервые заплакал за последние несколько лет. Нет, не истерикой или что-то в этом роде, но плакал. Никто его не утешил.

Тогда парень дал себе слово вырасти таким человеком, которым его бы хотела видеть тетя. Сейчас он иногда надеется, что она смотрит на него с небес и хоть немного гордится.

Эй, посмотри, я всё ещё не умер.

Посмотри...

"Милый мой малыш, ты даже не представляешь, как я рада, что ты справляешься". Киэ сказала это лишь один раз, стараясь сдерживать слезы, когда увидела, что племянник занимается учебой. Да, он был на домашнем обучении, которым занималась тетя и репетиторы. Она могла их позволить. Деньгами их семья никогда не была обделена, и часть этого богатства принадлежала Киэ, и, хотя они не могли себе иногда позволить какие-то супер дорогие вещи, бедными их точно нельзя было назвать. Женщина всегда про себя удивлялась, как Дазай мог вырасти в достатке абсолютно несчастным. Неполноценным. Как можно понять - ещё как мог. Ведь дело не только в достатке. Эти подробности своей жизни Осаму старается не вспоминать и по сей день, хотя прорабатывал это с терапевтом. Ему хватило. Нигде больше, кроме стен его комнаты, когда там сидел врач, он никогда не вспоминал свою жизнь до Киэ. Она... заменила ему семью. Стала его семьей, так, наверное, даже лучше.

И это так быстро оборвалось.

Он почти не помнит ее лица, но в памяти до сих пор хорошо всплывают родные длинные медные волосы, мягкая улыбка, россыпь веснушек на лице и плечах, нежные руки, которыми Киэ часто что-то готовила.

***

Дазай медленно моргает, собирая мысли в кучу. И чего это он вспомнил?

- Эй, мумия, восстань. Пиццу привезли, - Чуя пихает учителя локтем по ребрам и вскакивает, быстрым шагом направляется к двери, чтобы забрать еду.

Осаму почти механически, с рывками поворачивает голову на парня.

Похож.

Пиздец похож.

Прошел уже месяц с их первого дополнительного занятия. Отношения этих двоих не скакнули на какой-то сверхновый уровень, но однозначно стали менее разрушительными. Тяжело признать, но они теперь, наверное, не враги. Не друзья, пока нет, но точно уже не враги. Оба не поднимали тему с поцелуем, да не очень-то и хотели. Так будет лучше, если просто забыть, верно? Чуя часто подкармливает бедного учителя, иногда бурча что-то про его бездонный желудок. Драки превратились в менее кровавое зрелище, скорее в привычку. Это уже не выглядело, как что-то дохрена серьезное, что не могло не радовать. Чаще всего первым бил Чуя, а провоцировал Дазай. Младший нередко стал оставаться на ночёвки и даже притащил свой футон, чтобы не спать вдвоем на одной кровати. Так объективно удобнее. Конечно же, остается он тоже чисто ради удобства, ага.

Дазай смотрит на Накахару, но в то же время никуда. Чуя рассчитывается с курьером и прямо в пороге открывает коробку, хватая кусок. Проголодался, бедный.

В горле предательски пересыхает, скручивает глотку в один большой противный ком, а шрамы противно зудят под толстыми слоями ткани. На лицо приходится нацепить улыбку, когда Чуя возвращается за стол. Накахара замечает. Всегда замечает.

- Ты чего так противно лыбишься? Смотреть тошно, ешь давай, - он не задаёт вопросов, на которые стоит честно отвечать. Дазаю это нравится. Он не любит быть честным с людьми, которых плохо знает.

Целовать незнакомого человека - раз плюнуть. Подраться с ним - ещё проще. Но открыться... каким образом, если он этого даже наедине с собой не делает?

А Чуя - почти незнакомец.

Кое-как берет горячий кусок в руки, еле уняв дрожь от все ещё не до конца отпустивших его воспоминаний, и кусает. М-м, вкуснота.

- Спасибо, мелкий.

- А?

- За то, что накормил.

Чуя отмахивается:

- Не говори так, как будто я волонтёр, а ты бездомный. Мне не жалко. Особенно, когда ты не ведёшь себя, как мудак. Знаешь, тебе идёт это, - парень слегка хихикает с набитым ртом и щурится. Дазай притупляет взгляд:

- Отвянь, ну.

Коробки быстро опустели, а животы набились. Вот это главная подстава - после плотного приема пищи всегда хочется спать. Ну никак не работать.

Чуя валяется на диване и готов взвыть, пока учитель подключает чужой графический планшет к ноутбуку. Что странно, ведь обычно занятия проводятся в традишке.

- И как ты на этот раз будешь меня пытать? - Накахара задрал ноги в воздух и мотает ими туда-сюда, отвлекая Осаму.

- О-о-о, - Дазай тянет десневую улыбку и медленно разворачивается к младшему, - тебе понравится. Я буду нежен.

Чужие ноги перестают болтаться и замирают в воздухе. По телу пробегают мурашки, а затылок наливается теплом.

- Попизди мне тут, ты - садист, - Чуя пытается выглядеть максимально расслабленно, хоть и чувствует себя однозначно не так. - Не верю ни единому твоему слову. Или мне напомнить тебе, как ты заставил меня рисовать долбанной акварелью ебучий белый куб. Я все ещё не понимаю, откуда там взялся зелёный и розовый! Он белый, блять!

Дазай хихикает. Ой, как же Чуя не любит его хихиканье. Лис, самый натуральный лис, серьезно.

- Я тут кое-что узнал, когда твоя матушка звонила. Ты занимаешься тату?

Чуя склоняет голову на бок, и, если бы у него были большие пушистые кошачьи уши, они бы сейчас навострились.

- Да, занимаюсь уже пару лет, а что?

- Мне нужен эскиз на рукав. Что-то плотное, может быть биоорганика. Цветной или нет - решай сам.

Дазаю нравится наблюдать за появляющимся восторгом в чужих глазах:

- Вау, тебе пойдет. Но я давно не брался за такие проекты, да и клиентов у меня с этими твоими дополнительными давно не было. Но я постараюсь! - Накахара вскакивает с дивана и почти вприпрыжку топает к столу.

- Я поправлю анатомию, если нужна будет помощь. И я сам набросал пару идей, но ты - мастер, тебе виднее, как будет лучше, - Осаму заходит в папку на рабочем столе и листает несколько набросков. Все они сделаны на белом фоне.

Чуя внимательно смотрит, но кое-что его смущает:

- Мне нужна фотка твоей руки, чтобы я смог учитывать конкретно твою анатомию. Белый фон - это, конечно, хорошо, но для индивидуального эскиза нужно учитывать особенности строения твоего тела и пропорции.

Дазай тушуется всего на доли секунд, что могло бы ускользнуть от любого другого, но не от Чуи, нет. Тот всегда был, так сказать, эмпатом, умел легко считывать чужие эмоции и малейшее колебание настроения. Дар это или проклятье - пока непонятно.

- Расслабься, бинты тебя никто не заставляет снимать, я не хочу смотреть на твою проказу, или что у тебя там. Просто фотка руки по форме. Ну и раз ты прячешь кожу, я так понимаю, что тату ты бьешь, чтобы скрыть её. Не хочешь показывать сейчас - придется показать мастеру. И ни дай боги ты набьешь мой эскиз не у меня, - парень грызет стилус и хмурит брови. - Поэтому рисую его полностью плотным, ибо я не знаю, что конкретно надо скрыть, - Чуя на секунду тормозит, понимая, что это могло звучать как наезд или насмешка, поэтому добавляет: - Я говорю чисто с профессиональной точки зрения: мне глубоко насрать, что у тебя там. Мне главное - чтобы работа села качественно и не раздражала глаза. В твоём выборе другого мастера я не настолько уверен, как в своих силах, даже с учётом того, что у меня в последнее время было мало практики. Можешь не напрягаться так, а то лопнешь сейчас, - Чуя кладет руку на чужое плечо и легонько хлопает, якобы показывая, что Дазай воспринимает все излишними опасениями. Как ёжик, ей богу, свернулся в клубок и выставил иголки, как только учуял опасность. А ещё у ежей мягкое пузико... проехали.

- Окей, тогда можем приступать прямо сейчас, - уверенность учителя тут же вернулась и он быстро снял с себя домашнюю футболку. Что было совсем уж не обязательно, ведь можно было просто приподнять рукав, но ладно. Окей.

Чуя ходит с камерой вокруг да около, фотографируя руку Осаму со всех ракурсов. Хорошо, допустим, что он ни в коем случае не специально захватил в кадр торс и спину. Конечно же, это только для общей картины, ага. Тьху.

И даже когда процесс фотосъемки окончен, Дазай не спешит одеваться. Напоминаю - уже середина октября. Чуя старается не отвлекаться на стоящего над душой преподавателя, который маячит голышом перед глазами.

- Позёр ебучий, - фыркает парень, выводя основные черты будущего эскиза на планшете.

Дазай выглядит поражённым до глубины души:

- Тебе разве не нравится? - Он подходит ближе к столу и опирается на него задом, заглядывает в монитор и после тычет пальцем Чуе в щеку: - Ты думаешь, что я слепой?

За месяц общения Накахара уже привык к таким своеобразным "выкидонам", поэтому закатывает глаза и легко бьёт по чужой руке:

- Конечно нет, Дазай, ты не слепой. Ты тупой, - младший разводит руками в стороны, - раз надумываешь себе то, чего нет.

Осаму обходит стул и наклоняется совсем близко к чужому уху со спины:

- Да что ты говоришь, - почти мурлычет, от чего тело Накахары покрывается мурашками. Его слабость - краснеть от смущения моментально. Такой себе навык. Затылок нагревается, ухо, в которое шепчут, наливается краской, - а сейчас, я так понимаю, тебя трясет от злости, да?

Комок в горле с трудом проглатывается:

- Да, т-ты правильно понял. Отъебись, - Чуя вслепую вскидывает руку и заезжает прямо по чужому лицу тыльной стороной ладони.

- М-м, ладно. Когда-то ты примешь это в себе, - парень делает акцент на слове "это", как будто Чуя должен был слёту все понять, пожимает плечами и отходит на два шага.

Чуя склоняет голову и поворачивается, щуря глаза:

- Что именно?

- О, не тупи, Чиби. Ты же знаешь, о чем я, - он сейчас почти прямо назвал Чую?.. Вот ведь гандон!

- Мечтай дальше, петушара. Только в твоих влажных фантазиях, - честно, спорить с Дазаем никакого резона нет. Все равно это абсолютно несерьёзно.

- А что, если моя влажная фантазия сейчас сидит прямо передо мной? - Осаму тоже склоняет голову набок и широко улыбается.

- Можешь вздрочнуть в душе или типа того, чего ты прицепился?! Не мешай, - Чуя быстро отворачивается обратно к планшету, скрывая красное лицо прядями немного отросшей челки. Со спины он не может видеть, чем занимается хозяин квартиры, но, судя по удаляющимся шагам, тот действительно ушел в ванную. Накахара мотает головой в стороны, отгоняя мысли о том, чем именно собрался там заниматься старший после сказанных слов. Ну, хоть даст ему спокойно поработать, а то с присутствием Дазая есть ощущение, как будто вокруг тебя пляшет какая-нибудь шайтан-машина.

Дазая нет почти пол часа, если не больше. Чуя уже сделал бо́льшую часть работы, и, как бы, он хочет поскорее закончить, и, по возможности, сходить в душ, так что...

- Эй, ты там сдох, что ли?! - Чуя барабанит ногой в двери, прислушиваясь.

Тишина.

Э.

- Говнюк, это не смешно, отвечай!

Тишина.

-Да ты что, издеваешься?!

Как только Накахара собрался выламывать и без того хлипкую дверь, она тут же открывается. Дазай стоит с мокрыми волосами, по его торсу все еще стекают капли воды, лицо раскраснелось из-за пара, а единственное, что хоть как-то прикрывает его тело - полотенце, неплотно обмотанное вокруг бедер, и свежие бинты на остальных участках. Сучка издевается, наверное.

- Прости, засиделся. Ты в порядке? - Он ещё и спрашивает. Нет, Чуя определенно не в порядке. И мы помним, что он гомофоб, но, кажется, сам Накахара уже считает себя не таким уж и гомофобом. Чш-ш, он пока этого яростно не признает.

- Я закончил. Эскиз там, - Чуя старательно отворачивается и тычет пальцем в сторону комнаты. - Я в душ схожу тоже, днём вспотел как псина.

- Окей, иди, - Дазай выходит из ванны и топает в сторону комнаты, якобы случайно в проходе ванной опираясь на до ужаса покрасневшего Чую все еще голой грудью. Место мало в коридоре, ага.

Да, Накахара за месяц притащил сюда свои банные принадлежности, но сегодня что-то в нем щелкнуло, поэтому в руках уже не свой, а чужой шампунь. В ванной все еще немного пара, благо, Чуя помог Дазаю погасить долг и теперь тут есть горячая вода. И, боги, тут запах. Запах этого обмудня. Внизу живота сводит неприятным тугим узлом, но как только дверь закрывается на щеколду, Накахара может хоть на секунду забыться. Не скрываться ото всех, даже если по большей части от самого себя. Он имеет право, в конце концов, хоть на полчасика расслабиться и послать все мысли к чертям собачьим? Имеет.

Это приятно - спокойно и неспеша намыливать шампунем волосы, скрабировать тело почти до скрипа, а после уделять себе совсем немного личного времени. Поэтому после банных процедур Чуя кусает себя за руку, чтобы не издавать лишних звуков, опершись о стену лбом. Он честно старается представить какую-то модель или, на крайний случай, персонажку из игры. Ее пышную грудь, плавные изгибы тела, каштановые волосы, длинные изящные руки в бинтах и суховатый торс...

Блять.

Он проебался.

Господибожемойкакжеонпроебался.

И, честно, уж точно не он обильно кончил с приглушенным стоном, когда представил ощущение чужого пирсинга языка, нет. Не Чуя, кто-то другой это сделал. Да, определенно, волноваться не о чем.

Ну нет. Есть о чем.

Накахара переводит дыхание и сдавленно мычит, ударяясь несколько раз головой о несчастный кафель, чтобы прийти в себя. Если Дазай и дальше продолжит так себя вести, то... блять, как же дохрена многоточий! Он его просто прям тут и трахнет, чё ходить вокруг да около. Благо, Чуя достаточно честен с собой, чтобы признать очевидное: он хочет Дазая. Докатились, какой ужас. Не без самобичевания, не без попыток отогнать мысли и отрицать, но признает это. И, конечно же, оно не делает его геем, точно нет. Типа, вы вообще видели Юан? Она ему когда-то нравилась достаточно долгое время, пока эта симпатия не определилась как просто крепкие дружеские чувства, не суть важно. Но нравилась же. И девушки у него были. Вот только до секса так и не дошло. Ни с одной.

В последний момент все портилось, Чуя не мог спокойно расслабиться, и это объясняется тем, что парень, возможно, просто не до конца созрел для секса в свои семнадцать (хотя попытки принимались и раньше). Однако сейчас Чуя с полной уверенностью может сказать, что хочет Дазая.

Ну пиздец.

Снова ополаскивается и крепко жмурит глаза, отгоняя мысли. Он с этим разберётся позже, обязательно... разберётся...

"Зимний холодный вечер пронзал своим морозом косточки даже в домашнем, казалось бы, тепле и уюте. Или же во всем виновато напряжение и тишина, вмиг повисшие за семейным столом?

- Нет, - отрезает мужчина в строгом черном костюме, трет переносицу и хмурится. Всего одно его слово моментально вызвало волну неприятных мурашек в паре с липким ощущением страха по телу. Лишь маленький десятилетний мальчик с огненными волосами сидел на стуле, болтал ногами и ковырял вилкой салат, не вникая в происходящее. - Какой позор.

"Позор..."

- Уже не тебе решать, - девушка напротив, явно моложе мужчины, но старше мальчика, крепко сжала бокал в кулаке. Как будто бы тонкая ножка хрусталя была якорем, удерживающим разбушевавшиеся эмоции. - Хочу тебе напомнить, что я уже самостоятельный человек и сама могу решать, что делать.

- Юная леди, это слишком! Подумай о репутации семьи: ты и так доставила нам много проблем, так что если это - всего лишь твоя очередная выходка - мы примем меры, которые тебе не понравятся, - женщина в классическом шёлковом кимоно сидела рядом с мужчиной, в руках перебирая инкрустированную драгоценными камнями шпильку для волос. Ее голос был твердым, а взгляд острым, как лезвие клинка.

"Доставила много проблем..."

- Коё права, - мужчина поправляет красный шарф, который в моменте почему-то стал слишком тесным, и продолжает: - ты не можешь вот так взять и подставить всю семью. Подумай о Чуе? Что ему доведётся пережить, когда его сестру покажут на обложках журналов с громкими заголовками о ее грязных интрижках с девушками?

Мальчик поднимает голову, когда слышит свое имя, и детский максимализм даёт команду попытаться помочь сестре:

- Но сестрица Йосано любит эту девочку! Она очень хорошая, поэтому мне все равно, что обо мне скажут одноклассники! - Мальчик встаёт на стул, хмурится и упирается руками в боки, пытаясь казаться более убедительным.

Акико моментально бледнеет после слов, сказанных братом:

- Малыш, все хорошо, - она стреляет глазами в родителей и подходит к ребенку, легко обнимая того. - Ты уже покушал? Иди садись за уроки, Хироцу тебе поможет, позови его, - сестра тепло улыбается мальчику, даже если улыбка ей дается через титанические усилия. Она отводит того к лестнице, даже если тот упирается ногами в стул и кричит. Когда девушка возвращается за стол, обстановка только больше накаляется.

- Ты посмела показать свою пассию брату? Это твой способ причинить нам ещё больше вреда? - Мори не звучит зло, даже если он себя сейчас таким чувствует, скорее строго. Впрочем, мужчина редко позволял себе открыто показывать яркие эмоции, разве что в таких... сложных ситуациях. Да, сложная ситуация. Но даже сейчас он старается держаться. - Не стоило мне оставлять тебя наедине с Чуей. То, что ты делаешь - ненормально!

"Ненормально..."

Акико ставит бокал на стол, отпуская этот единственный сдерживающий поток чувств якорь.

- Отец, а ты не думал, даже на секунду не мог задуматься, что я люблю её? Что я, может быть, не выбирала специально навредить вашей репутации? Ты же врач, ты знаешь, как это происходит!

- Акико Йосано, немедленно усмири свой пыл! - Мать почти встаёт из-за стола, но Мори невесомо касается ее руки, успокаивая.

- О, нет, дорогая, не в твоём случае. Ты никогда не интересовалась девушками, а тут, после смерти своего дяди, когда фамилии нашей семьи на всех заголовках, ты решаешь резко поменять свое мнение? Не смеши меня. Ты знаешь, как много внимания прессы сейчас к нам, поэтому решила подставить нас?

"Не в твоём случае..."

"Подставить нас..."

Заколка в виде бабочки ярко блестит на чужих волосах, затмевая своим блеском слезы своей обладательницы. Голос старшей из семьи Мори предательски дрожит:

- Не думала, что вы такого обо мне мнения. И даже если у меня есть причина вас "подставлять" - девушка на последнем слове делает в воздухе кавычки пальцами, от чего мать кривится, - то я бы не стала этого делать. Нет, честно, как бы вы меня не изводили, я думала, что это из-за вашего неумения проявлять любовь. Но теперь я поняла, - Йосано встаёт и разворачивается в сторону выхода из зала: - вы никогда меня не любили. И я нашла человека, который делает это вместо вас, и которого люблю я. Я больше не доставлю вам хлопот, - Акико быстро уходит, оставляя родителей наедине. Коё уже было хотела идти за ней, но муж снова ее останавливает:

- Пусть идёт. Мы не можем дать ей то, чего она хочет. Так будет лучше.

"Не любили..."

"Которого люблю я..."

"Так будет лучше..."

Озаки поправляет подол кимоно и садится обратно за стол. На ее глазах блестят слезы, но они так и останутся под веками. Сама же женщина звучит нейтрально, настолько, насколько это сейчас возможно.

- Ты прав. Мы ошиблись в ее воспитании. Сейчас важнее думать о будущем нашей семьи. О будущем Чуи.

"Ошиблись в воспитании..."

К сожалению, еще одной ошибкой было не заметить мальчика, что прятался за лестницей и слушал весь разговор. Тогда он не знал, кого больше ненавидеть: родителей, за то, как они повели себя с дочерью; сестру, за то, что она подвела семью; себя, за то, что его поставили в приоритет? Он так и не выбрал, ведь эти причины слишком пока что сложные для него, поэтому чувство ненависти крутилось в его желудке, металось из стороны в сторону без возможности зацепиться за что-то конкретное. Он ведь ребенок - не понимает всей ситуации, но чувствует чужие эмоции. Потому что в таком возрасте они преобладают во всех планах, все до ужаса гиперболизировано, даже если кажется, что больше некуда."

Воспоминания стальными клинками врезаются в сердце, до боли пронзая его жестокой реальностью. Он любит сестру до сих пор, и, в отличие от родителей, никогда не хотел ее бросать. Может быть, то, что всплывает в памяти, искажено. А может и нет. Но Чуя точно уверен, что ни за что и никогда не расскажет никому о том, кто он такой. Ведь парень пока сам не знает, кем является.

Предателем семьи?

Просто потому, что, оказалось, он не подходит под вылизанный образ, старательно выстраиваемый годами перед общественностью? Чуя не хочет. Он не хочет быть тем, кого будет ненавидеть собственная семья.

В уголках глаз скапливаются слезы, но парень по-детски поднимает голову вверх, чтобы те закатилось обратно. Вытирается полотенцем и надевает чистую одежду. Надо идти. Однако рука замирает на полпути к дверному замку, слегка подрагивает и совсем не хочет слушаться.

Соберись, тряпка, это ничего не значит.

Они не откажутся от тебя из-за этого. Они не узнают.

Ты - нормальный.

Нормальный...