Глава 8
Каэль Монтеро
Я проснулся примерно в восемь утра, и первое, что я почувствовал, — тяжесть в голове. Возле меня была девушка, а точнее Эмилия. Она приехала вчера в Штаты ко мне, поэтому, как только я освободился после работы и других дел, поехал на одну из моих квартир, где она как раз и была. Она не отпускала меня всё время, а я и не отказывался. Как ни крути, Эмилия — моя девушка. Я не совсем понял, как это получилось, потому что думал, что она одна из девушек на ночь, но всё-таки она не так проста. Мне нужно заканчивать с этим. Семейная жизнь не для меня.
Я лежал пару секунд, смотря в потолок, и пытался вспомнить, какой сегодня день. Перевёл взгляд на девушку возле меня.
Я помню, как она смеялась, как пыталась показать, что она «не такая, как другие», хотя в итоге всё закончилось так, как обычно заканчивается.
Я не спорю — она очень красивая. Шикарная фигура, длинные ноги, крашеная блондинка с острым прямым носом. Высокие скулы и пухлые губы. Глаза тёмные — как я люблю. И такие, что если увидит, что что-то не так, как она хочет, то одним взглядом испепелит.
Я сел на кровать и тихо выдохнул. Накинул футболку и подошёл к тумбочке. На ней стояли два бокала дорогого вина: один наполовину заполненный, а второй почти пустой, с отпечатком красной помады на стенках. Я взял один из них и сделал глоток — короткий, почти ленивый. Вино оказалось лучше, чем я ожидал: мягкое, тёплое, с лёгкой терпкостью. Вчера я не пил и не собирался, ведь сегодня у меня важная конференция, а также я планирую навестить свою ненаглядную змейку.
Я вообще не из тех, кто пьёт часто. И уж точно не из тех, кто пьёт много. Меня всегда раздражали пьяные люди, которые теряют себя в алкоголе и становятся слабее, чем есть на самом деле. Я в принципе не люблю слабых людей. Не то чтобы ненавижу, но уважения к ним у меня нет.
Я выпил ещё один глоток и поставил бокал обратно.
Я уже собирался будить Эмилию, но она меня опередила и проснулась. Я услышал, как она пошевелилась, потом тихо сказала:
— Ты уже идёшь, дорогой? — сказала она на английском с чётким акцентом.
Я не обернулся сразу и просто ответил:
— Да.
Она приподнялась на локтях и посмотрела на меня так, будто ждала, что я сейчас подойду, поцелую её и скажу что-то милое.
— Ты куда? На работу? Давай я с тобой пойду, — спросила она уже другим тоном. Более нежным и манящим.
— На работу еду, но тебе там нечего делать.
— Почему так рано? Ты же босс... можешь, когда захочешь, приходить, — она чуть нахмурилась. — Если не хочешь, чтобы я с тобой поехала, может, мы хотя бы позавтракаем?
Я наконец повернулся к ней.
— Ты можешь заказать завтрак. Я оплачу.
Эмилия замолчала. Несколько секунд просто смотрела на меня, а потом ответила:
— Ты сейчас серьёзно?
— Да.
Она резко села.
— То есть... ты даже не хочешь поговорить? Я как дура к тебе приперлась, а ты даже не встретил меня нормально... даже не позавтракаешь со мной.
Я поправил футболку и взъерошил волосы.
— О чём ты хочешь говорить? Я тебя не звал сюда. Ты сама приехала и мне даже не сообщила об этом. Я тебе говорил, что ненавижу сюрпризы, но тебе на это посрать.
— Ты серьёзно? Каэль, что ты такое говоришь? — сказала она сердито.
Я посмотрел на неё, как на человека, который не понимает очевидного.
— Эмилия, мы взрослые люди. Не строй комедии.
— Ты просто пользуешься мною. Я к тебе со всей душой, а ты... — сказала она, и голос стал выше.
— Я ничего тебе не обещал. Ты сама себе всё придумала, — спокойно сказал я.
— Офигеть... — она выдохнула. — Я сейчас просто уйду отсюда.
— Я тебя не держу.
Эмилия резко встала и начала собирать вещи. Она делала это специально громко. Бросала одежду на кровать, искала телефон, сумку. Хотела, чтобы я чувствовал себя виноватым.
Но я не чувствовал.
Я видел это сотни раз. Один и тот же сценарий. Только лица меняются.
Она оделась, подошла к двери и остановилась.
— Ты уверен, что хочешь, чтобы я ушла? — спросила она.
— Да.
Она прищурилась.
— Ты ужасный! Ненавижу тебя, Монтеро! — выкрикнула она, открывая дверь.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она, будто это должно было меня задеть.
— Не думаю.
— Я ухмыльнулся.
Она хлопнула дверью.
Когда дверь за Эмилией закрылась, в квартире стало тихо.
Я постоял пару секунд, не двигаясь. Посмотрел на кровать. Простыни были смяты. На полу валялась её заколка. Какой-то дурдом, а не комната.
Мне это не нравилось.
Я не люблю, когда вокруг хаос. Тогда и у меня в голове хаос. Надо будет вызвать свою горничную, чтобы прибралась здесь. Мне сейчас не до этого.
Я толкнул дверь ванной и шагнул внутрь. Плитка была холодной под ногами. Я включил воду в душе. Сначала поток был слабым, едва тёплым, но я добавил температуру — и вода пошла сильнее. Горячий поток скатывался с плеч, обжигал кожу, сжигая напряжение, которое накопилось за ночь. Я стоял под горячей струёй, расправляя плечи, чувствуя, как тело постепенно оживает. Я выдавил шампунь на ладонь. Его запах был резким, как всегда.
Когда я намылил волосы, вода стекала по голове, смывая пену, и я медленно наклонил голову, чувствуя, как горячая струя обжигает кожу. Мытьё было механическим, но в этом механизме я находил спокойствие. Горячая вода — мой способ успокоиться.
Я начал думать обо всём, что было в последнее время, и вдруг всплыло лицо девушки, о которой я должен думать только в плохом ключе, — Аурелия. Я закрыл глаза и сразу вспомнил её взгляд, голос; ощутил раздражение, злость, странную зависимость, смешанную с презрением. Я пытался сдерживать себя, не позволять мыслям идти дальше, но они цеплялись, не отпускали.
Я почувствовал, как рука непроизвольно опустилась вниз. Вспомнил её тонкую шею, которую хотелось сильно сжать. Её изгибы. Этот взгляд. Холодный взгляд, который я узнаю за километры.
Первое движение прошло по всей длине члена — медленно, почти мучительно приятно. Я выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как низ живота сжимается от одного этого касания.
Ещё пара движений — быстрее.
Кулак скользил легко, ритмично, кожа горела, пульс стучал в висках и в паху одновременно. Я почти растворился в этом ощущении, но тут будто опомнился.
Рука замерла.
Член дёрнулся в кулаке, почти болезненно. Я стоял, тяжело дыша. Всё внутри кипело, хотело продолжить, хотело добить это до конца, но я держал себя в руках.
Я ненавижу её. Должен ненавидеть.
Я прижался лбом к холодному кафелю, закрыв глаза. Вода продолжала литься, смывая пот, смывая почти дошедшее возбуждение, но не смывая эту чёртову злость.
Я резко сделал воду сильнее, будто горячий поток мог смыть эти мысли.
Я сполоснул волосы и выключил воду.
Тёплый пар висел в воздухе. Руки сжались на кромке полотенца, которое я сразу накинул на бёдра. Горячая вода ещё стекала по спине, а капли блестели на коже. В комнате пахло мылом и шампунем и едва уловимым запахом мяты.
Я спокойным, медленным шагом пошёл к гардеробной. Долго идти не пришлось, поэтому через мгновение я уже был там.
Когда я стоял напротив полок с одеждой, мой взгляд упал на ноги. В глаза сразу бросились шрамы. Они были разной формы: длинные линии, тянувшиеся по коже, и короткие, изломанные полосы.
Я приподнял полотенце, дотронулся до шрамов пальцами — и холод пробежал по коже. Не больно, но неприятно. Как будто каждая линия на ногах — это маленькая дверь, открывающая воспоминания, которые я хотел держать запертыми. Чтобы никто и никогда о них не узнал. Я видел, как они тянулись вдоль икр, вдоль колен, напоминая о каждом дне.
Я помню дом родителей таким, каким он был до всего. Тёплым, но пустым, с постоянным ощущением, что ты не должен мешать взрослым. Родители всегда работали. Мама с утра до ночи занималась бухгалтерией и контрактами, а папа — встречами, звонками, постоянной суетой. Они любили меня, это я знал, но их любовь была как стена: красивая, прочная, но через неё нельзя было достучаться. Я сидел в углу кухни, а они обсуждали сделки, бюджеты, планы, и казалось, что я — лишний.
Моя сестра Мия была светом в этом доме. Маленькая, шумная, смешная, она умудрялась вытаскивать меня из тени. Ей было пять, когда мне было десять. Иногда я злился. Она должна была играть с друзьями, а вместо этого сидела рядом, наблюдала за мной, как будто чувствовала, что я скоро рухну.
Но я не мог злиться на неё надолго — её внимание спасало меня чаще, чем она сама могла понять.
Школа была другим миром. Не богатая семья — значит, сразу мишень. Другие дети заметили меня с первого дня. «Старомодный», «тупой», «нищеброд» — это было почти ежедневной песней. Я не молчал, если меня толкали или дразнили: я отвечал ударом. Драки были неизбежны. Я научился держать удар точно так же, как давать сдачи. Но каждый раз после таких драк оставалась пустота: сердце колотилось, ладони тряслись, и я понимал, что вокруг меня все чужие.
Шестой класс я никогда не забуду. Помню всё до деталей. Спортзал. Мяч. Смех одноклассников. Я пытался уйти от группы ребят, но они загнали меня в тупик. Я стоял на краю лестницы, когда меня толкнули. Я полетел назад, воздух вырвал крик из горла, земля ударила по спине, а потом резкая боль пронзила позвоночник. Я застонал, не в силах подняться. В голове было только одно: «Не могу пошевелиться... не могу пошевелиться...»
Больница. Белые стены. Запах антисептика и боли. Диагноз: перелом поясничного отдела позвоночника. Реабилитация. Физические упражнения, массаж, лёд и тепло по расписанию. Мышцы ног отказывались слушаться. Сидеть в инвалидной коляске оказалось страшнее, чем лежать и пытаться дышать. Медсёстры объясняли термины: «спинальный шок», «нейропротекция», «миорелаксанты», «физиотерапия». Я понимал каждое слово, но для меня это был приговор: полтора года на коляске, полтора года без возможности двигаться так, как раньше.
Первые недели были адом. Я не говорил правду родителям. Стыд — нельзя же, чтобы они знали, что я полетел не из-за случайности, а из-за того, что надо мной смеются одноклассники.
Я был обузой, овощем, человеком, которого нужно переворачивать, кормить, возить. Родители старались, но они были на грани: работа, больница, забота обо мне. Я чувствовал себя ненужным, лишним. Это тяжело понять тем, кто такое не пережил. Когда вместо того, чтобы бегать, помогать родителям, играть в футбол, заниматься разными повседневными делами, ты просто лежишь либо сидишь и смотришь на стену. Насколько ничтожным ты себя чувствуешь в этот момент. Было и так нелегко, а когда я видел родителей, которые уже по уши в долгах, пытались делать всё для нас с сестрой и при этом пахали до изнеможения, потому что у них сын — инвалид, которому нужно много денег на лечение...
Мия была рядом. Каждый день. Она катала меня по коридорам больницы, приносила книги, рассказывала истории из школы, даже смешные сплетни. Я срывался на неё: «Отойди! Я сам!» — злость и беспомощность давили одновременно. Я не хотел никого видеть. Хотел просто быть один. Сейчас я понимаю, насколько был неправ.
Однажды вечером, когда родители ушли в офис, а мне было лет тринадцать, я держал нож. Маленький, острый. Холодный металл в руке казался единственным выходом. Я хотел... закончить всё. Я не хотел жить. Не хотел, чтобы родители страдали из-за меня. Я слышал по ночам, как мама плачет. Или как ночью, когда они думали, что я сплю, говорили друг с другом про трудности, про финансовое положение. Я хотел, чтобы им было хорошо. Я был мелким и многого не понимал. Раньше я с неприязнью относился к сестре и пытался держать дистанцию.
И как раз когда я хотел совершить непоправимое, в комнату вошла Мия. Она подбежала ко мне, улыбаясь, как всегда, но как только заметила нож в моей руке, перестала улыбаться и подошла ближе.
— Ка! Что ты делаешь? — она испуганно опустилась на колени передо мной и заплакала.
В тот момент я не мог сказать ни слова. Она начала говорить, как любит меня, и просила, чтобы я этого не делал. Тогда я отступил. Сердце колотилось, ладонь сжимала нож, а разум кричал, что жизнь ещё не окончена. Сначала я был зол на неё, думал, что она вмешивается, но потом понял: без неё я бы сдался.
Полтора года на коляске. День за днём — реабилитация, упражнения, постоянное давление боли и ограничений. Родители работали, чтобы обеспечить мне всё необходимое, и каждый их звонок, каждое «Как ты?» били по мне одновременно и любовью, и виной. Я чувствовал себя уродом, лишним существом. Мия не спрашивала, зачем я сижу в коляске, почему я молчу, почему я злой.
Она просто всегда была. Именно поэтому я не прощаю тех, кто её обидел.
Я помню один вечер, когда пытался сделать первые попытки вставать на ноги. Боль была невыносимой. Ноги отказывались слушаться, мышцы горели, позвоночник кричал от любого движения. Я хотел кричать, но горло сдавили боль и страх. Каждый раз, когда нога касалась пола, я хотел отказаться, сдаться, но понимал, что должен. Для сестры. Для родителей, которые так старались.
Я помню, как впервые вернулся в школу. Конец восьмого класса. Ноги уже слушались, но тело помнило боль. Сложно было смотреть на ребят, которые когда-то смеялись, толкали, издевались. Сначала я молчал, потом понял, что могу действовать иначе. Холодно. Без жалости.
Первое убийство было порывом эмоций. Это была месть, расчёт, ощущение власти, которого до этого я никогда не испытывал. Мне тогда было шестнадцать. Я видел их страх, слышал крики, и это ощущение — абсолютная власть — оказалось заразительным. Первое убийство ещё долго преследовало меня во снах. Сначала я был испуган. Сначала мне было страшно. Очень. Но потом я привык. Я понял, что жизнь нелёгкая, и выживают сильнейшие.
А ещё я никогда не забуду, какими счастливыми были мои родители и сестра, когда я впервые сделал три шага. Я тогда и сам был рад, но, видя их эмоции, у меня на душе теплело. Такое никогда не забудешь.
Эти воспоминания стали фундаментом того, кем я стал. Каждая потеря, каждый удар судьбы, каждый шрам — всё это формировало меня, делало сильнее, жёстче, безжалостнее. И мне это нравилось.
Я снял полотенце, которое висело на бёдрах, и мой взгляд сразу же упал на тёмно-синюю кофту. Цвет её был почти точной копией моих глаз: глубокий и холодный. Я надел её поверх тонкой серой футболки, чувствуя ткань на коже. Потом надел классические брюки и подошёл к зеркалу. Лицо отражалось передо мной без эмоций. Сердце билось ровно, почти монотонно.
Я выглядел неплохо. Я бы сказал — очень даже хорошо. Несмотря ни на что, моя самооценка хорошая, и если сравнивать, какая она была десять лет назад и какая сейчас, то это как небо и земля. Сейчас я бы назвал себя эгоистичным и самоуверенным. Но в любом случае мне кажется, что это лучше, чем стесняться и бояться всего.
Я сделал шаг назад, ещё раз посмотрел в зеркало и вышел из квартиры.
Когда я вошёл в лифт, там уже стояла девушка лет тридцати пяти. Возле неё — двое капризных детей. Двое мальчишек лет трёх—пяти. Женщина была красивая, но было сразу заметно, что она очень устала.
Не просто «устала после рабочего дня», а та глубокая, въевшаяся усталость, которая уже живёт в глазах, в опущенных уголках губ, в том, как она чуть сутулится. У неё не горят глаза. Она не улыбается.
Старший мальчик потянул её за рукав и громко, повторяя одно и то же, спросил:
— Мам, а когда мы будем в садике? Мам! А когда? А когда уже?
Младший просто ныл, уткнувшись лицом ей в бедро, и периодически всхлипывал, будто проверяя — услышит ли она.
На всё это женщина не кричала, а лишь спокойно стояла и слушала этот дурдом. Потом положила руку на голову старшего и погладила, почти шёпотом говоря:
— Ещё немножко, мои хорошие. Уже почти на месте.
Если честно, я не представляю, как она до сих пор контролировала себя, ведь они были очень громкими. Мне кажется, что на её месте я бы не выдержал.
Она посмотрела на меня виновато и негромко сказала:
— Простите... за этот шум... просто они ещё маленькие и не понимают всего.
Я спокойно посмотрел на неё и кивнул. Я перевёл взгляд на детей, которые не переставали кричать.
Через несколько секунд я опустился на корточки перед ними, чтобы быть на уровне глаз мальчишек.
Старший сразу замолчал и удивлённо уставился на меня. Младший перестал ныть и просто смотрел, шмыгая носом.
Я улыбнулся им и тихо сказал:
— Если будете и дальше себя так вести... — я сделал паузу, хмуро глядя на обоих, — придёт большой и сильный дядя в чёрном пальто. Прямо как я. А потом... — я снова замолчал на мгновение, смотря им в глаза, — украдёт вас, и вы больше никогда не увидите свою хорошую маму.
Те, как только это услышали, испуганно прижались к женщине. Та с непониманием смотрела на них, а я лишь улыбнулся и встал.
Они замолчали и так смотрели на меня, будто сканировали. Так было до того момента, пока лифт не приехал на нужный этаж. Перед выходом я ещё раз посмотрел на женщину, а потом на мальчиков.
— Помните мои слова, — улыбаясь, сказал я и подмигнул.
Они только смотрели на меня испуганно.
Я вышел из подъезда, и холодный воздух ударил в лицо — резкий, чистый, слишком бодрый. Я сунул руки в карманы и пошёл к машине.
Она стояла на своём месте, как всегда. Чёрная, дорогая, идеально чистая.
Я уже открыл машину, как вдруг заметил движение у переднего колеса.
Сначала я подумал, что мне показалось. Но нет.
На асфальте сидел щенок. Совсем маленький. Месяца три, не больше.
Чёрный, с такими же чёрными глазками, блестящими от страха и холода.
Первая мысль была простая и логичная: сесть в машину и уехать. Я не приют. Не спасатель. У меня работа и собственные проблемы.
Но когда я увидел, как щенок дрогнул, я почему-то не смог просто развернуться.
Я выдохнул сквозь зубы и подошёл ближе.
— Ну привет...
Он поднял голову. Глаза были огромные.
Я присел на корточки и протянул руку медленно, без резких движений.
Щенок не убежал. Только задрожал сильнее.
— Verdammt... (чёрт).
Я осторожно коснулся его головы. Тёплая шерсть, но мокрая от сырости.
Он был худой и маленький. Как чёрная тучка.
Я поднял его на руки и сразу же открыл пассажирскую дверь, сажая его на сиденье рядом.
— **Sitz. Und mach keinen Blödsinn.**¹ (Сиди. И не делай никаких глупостей.)
После этого я сел за руль, захлопнул дверь и завёл двигатель. Я посмотрел на щенка боковым зрением. Он сидел, прижавшись к кожаному сиденью, и не двигался.
Когда я уже выехал, я достал телефон и набрал номер. Через секунду в трубке прозвучал знакомый голос:
— Guten Morgen, Herr Montero. (Доброе утро, господин Монтеро.)
— Morgen... Ela. (Утро... Эля.)
— Alya, — спокойно поправила она, и в её голосе мелькнула усмешка. (Аля.)
Я помолчал.
— Ich habe eine neue Aufgabe für heute. (У меня новое задание на сегодня.)
— Natürlich. Ich höre. (Конечно. Я слушаю.)
Я посмотрел на щенка. Он моргнул и чуть наклонил голову.
— Ich habe einen Hund gefunden. Einen Welpen. (Я нашёл собаку. Щенка.)
На секунду в трубке повисла пауза.
— ...Meinen Sie das ernst? (...Вы серьёзно?)
— Ja. (Да.)
— Gut. Was soll ich tun? (Хорошо. Что мне сделать?)
Вот за это я её и держал рядом. Никаких истерик. Никаких лишних вопросов. Только решение.
Я начал говорить, что ей нужно сделать и какие планы есть:
— Tierklinik. Komplette Untersuchung. Bis fünf Uhr. (Ветклиника. Полный осмотр. До пяти часов.)
— Chip prüfen. Impfungen. Infektionen. Alles. (Проверить чип, прививки, инфекции. Всё.)
— Dann Futter. Näpfe. Spielzeug. (Потом корм. Миски. Игрушки.)
— Und einen Platz, wo er schlafen kann. (И место, где он сможет спать.)
— Verstanden, — ответила она через несколько секунд после моих указаний. (Поняла.)
— Und noch etwas. (И ещё кое-что.)
— Ja? (Да?)
— Nimm etwas Gutes. Besser. (Возьми хороший вариант. Наилучшее.)
— Natürlich. (Конечно.)
Я услышал, как она быстро что-то записывает.
— Wie sieht er aus? (Какой он?)
Я посмотрел на щенка.
— Schwarz. (Чёрный.)
— Hat er schon einen Namen? (У него уже есть имя?)
Я усмехнулся.
— Noch nicht. (Ещё нет.)
— Okay. Ich kümmere mich darum. (Хорошо. Я займусь этим.)
— Nein. (Нет.)
Она переспросила:
— Nein? (Нет?)
— Ich entscheide. Und, Ela... (Я сам решу. И, Эля...)
— Ja? (Да?)
— Mein Fahrer soll heute im Büro sein. (Мой водитель сегодня должен быть в офисе.)
— Er bringt dich überall hin, wo du musst. (Он отвезёт тебя куда нужно.)
— Verstanden, Herr Montero. (Поняла, господин Монтеро.)
Я отключил звонок.
Через двадцать минут я прибыл. Офис встретил меня привычной стерильной тишиной.
Охрана на входе, камеры, пропуска.
Всё, как всегда.
В моём офисе не было и никогда не будет хаоса, где все бегают с бумагами. Каждый сидит на своём рабочем месте и работает, и если случится так, что кого-то нет, а он мне об этом не сообщил, тогда он здесь не работает.
У меня на руках сидел пёсик.
Когда я прошёл дальше, то увидел Марка.
Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «ну вот ты и пожаловал», но увидел щенка и завис. Он смотрел то на меня, то на щенка.
— Это что, Каэль?
— Не что, а кто, — поправил его я.
— Почему у тебя на руках собака?
— Это моя собака.
— Как твоя? У тебя же только эти... змеи.
— Ну, теперь появилась. Марк, не доставай меня своими вопросами, — сказал я.
На что он приподнял бровь.
— Ну и какой же ты мне брат после этого? — артистично заявил он.
— Мы и не братья, Марк, — спокойно, но уже с улыбкой ответил я.
— Что?! Как не брат?! — он замер на секунду, а потом драматично приложил руку к груди, будто его убили этой фразой. — Ты меня ранил прямо в сердце! Как ты можешь такое говорить?! — театрально возмущается Марк.
Я лишь улыбаюсь и складываю пальцы одной руки в пистолет, направляя на него.
— Пау. Пау.
Я чуть прищуриваюсь, будто целюсь:
— Ты же знаешь, я меткий.
Он на секунду замирает, а потом усмехается.
— Ну-ну, меткий он... Ты вспомни, как ты впервые учился стрелять и вместо того, чтобы попасть в цель, ты пристрелил мне ногу!
Я невольно улыбаюсь, вспоминая тот день.
Мы стояли на старом стрельбище, солнце уже клонилось к закату. Я держал в руках пистолет с таким видом, будто я эксперт мирового уровня, а он стоял рядом, с ухмылкой, ожидая, что я «поражу мишень».
Первый выстрел... и вместо того, чтобы попасть в мишень, пуля просвистела рядом и с неожиданной точностью задела его ногу. Он вскрикнул, упал, а я в шоке уставился на пистолет, осознавая, что промахнулся... и промахнулся основательно.
И вот сейчас, вспоминая это, я снова улыбаюсь, а он делает вид, что до сих пор строит на меня обиженный взгляд.
— Ну всё. Хочешь потрогать его? — говорю я.
— Ты ещё спрашиваешь?! — он берёт пёсика на руки, и тот уютно устраивается на его груди.
— Ого... — улыбается Марк, осторожно поглаживая шерсть. — Такой маленький. Может, мне отдашь?
— А ещё что тебе отдать? — говорю я напоследок и ухожу.
Когда я вышел в коридор, я почти сразу увидел Алю.
Она стояла с планшетом, как всегда собранная, аккуратная, без лишних эмоций. Женщина лет сорока.
Умная. Спокойная.
Из тех, кто может держать в голове десять задач одновременно и не потерять ни одной.
Она посмотрела на щенка.
— Das ist also der Welpe. (Значит, это тот самый щенок.)
— Ja. (Да.)
Я сразу передал ей щенка. И хотя сначала он напрягся, через несколько секунд он уже спокойно сидел у неё на руках так, будто понял: эта женщина — безопасная.
Я достал из кармана наличку и протянул ей. Она посмотрела на купюры, потом на меня.
— Herr Montero, das ist wirklich nicht nötig... (Господин Монтеро, это правда не нужно... Здесь много...)
— Nimm es. (Возьми.)
Она замолчала.
— Ja. (Да.)
Я прошёл дальше по коридору.
К четырём часам дня у меня уже болела голова — от усталости и от людей. От их попыток казаться умнее, чем они есть.
С утра я провёл две конференции. Первая была пустой: менеджеры, цифры, презентация. Они боялись говорить честно, поэтому говорили много. Я слушал, делал пометки, задавал пару вопросов — и наблюдал, как они начинают нервничать.
Вторая встреча была важнее. Контракт, который должен был пройти идеально, потому что на нём завязаны мои люди, мои деньги и моя репутация.
Всё прошло гладко. Как я и планировал.
Я посмотрел на время. 16:03.
Почти конец рабочего дня.
Я откинулся в кресле и уже хотел закрыть ноутбук, когда на экране всплыло уведомление.
Оно было из той системы, которая существует только для одной цели: чтобы я узнавал новости раньше полиции.
Тема письма:
«INCIDENT / Stanford area / Female / Confirmed»
Я открыл.
Место:
Калифорния, Пало-Альто.
Район — Southgate, ближе к жилым улицам и частным домам.
Конкретная точка:
небольшая зелёная зона за парковкой, где обычно гуляют с собаками.
Время обнаружения: 07:41 утра.
Первый звонок: местный житель, мужчина, 52 года.
Он выгуливал собаку. Собака нашла первой.
Возраст жертвы: 18 лет.
Имя: Анастейша Хокинс.
Статус: студентка.
Учёба: Стэнфорд.
Факультет: криминология, первый курс.
Я задержал взгляд на этой строке.
Это девушка из окружения Аурелии. Наверное, её знакомая.
Дальше шли детали, которые меня не удивили.
Состояние тела:
Жертва была жива, когда её нашли, но умерла через несколько минут после того, как её привезли в больницу.
Сознание: отсутствует.
Температура тела: снижена.
Гипотермия — из-за того, что она пролежала на холодной земле минимум несколько часов.
Травмы:
— сотрясение мозга (предварительно)
— ушибы рёбер
— синяки на запястьях
— ссадины на коленях
— следы давления на шее
— множество ножевых ранений
Я медленно провёл языком по нижней губе, читая дальше.
Одежда:
Следы борьбы: минимальные.
В отчёте стояла фраза:
«Вероятно, жертва находилась в состоянии шока, подчинения или была обездвижена на раннем этапе.»
Сумка: отсутствует.
Телефон: отсутствует.
Документы: отсутствуют.
Украшения: на месте.
Я открыл третий файл.
Фото с места преступления были:
Тихая зелёная зона. И девушка, которую нашли. Выглядела, скажем так, не очень. Вся в крови, много ранений.
Я посмотрел на время.
16:06.
Я открыл расписание Аурелии.
Сегодня пары до 16:15.
Девять минут.
Я быстро встал, забрал ключи, выключил монитор и вышел из кабинета, не оглядываясь.
Несколько минут дороги — и я на месте.
Светофоры почти все зелёные. Музыка выключена. В салоне тихо, только печка слегка шумит.
Поворачиваю к главному входу, паркуюсь на том же месте, где всегда. Глушу мотор и выхожу из салона. Люди выходят, разговаривают, смеются, кто-то бежит, а кто-то спокойно идёт в одиночестве в наушниках. Я спокойно иду к входу. Смотрю на часы — Аурелия уже скоро должна выйти.
Я стою, прислонившись плечом к холодной стене у бокового выхода из корпуса. Вес тела перенесён на одну ногу, вторая чуть согнута в колене — так удобнее ждать.
Достаю из внутреннего кармана пачку. Вытаскиваю сигарету — последнюю сегодня, как назло. Зажигалку держу в той же руке, щёлкаю пару раз, пока пламя не разгорелось. Прикрываю его ладонью, затягиваюсь. Первая затяжка горькая, привычная. Дым медленно выдыхаю через нос, смотрю, как он растворяется в воздухе.
Я скользну взглядом по лицам — её среди них нет.
Проходит минут семь, может восемь. Сигарета уже на половине.
И вот она. Наконец-то.
Аурелия выходит неспешно, как будто весь университет — её личная сцена. Сегодня она одела джинсы клёш на низкой посадке, которые облегают ровно настолько, чтобы это выглядело дорого. Сверху тонкая кофта с каким-то вырезом, поверх — приталенный пиджак, а на него наброшено длинное тёмно-коричневое пальто, расстёгнутое. На ногах каблуки — не шпилька, но достаточно высокие, чтобы цокать по плитке характерным звуком. Сумочка маленькая, на коротком ремешке через плечо. Волосы уложены, как будто она только что вышла из салона. Макияж — безупречный, как всегда: тон идеально ровный, стрелки чёткие, губы матовые, тёмно-вишнёвые. Всё кричит о том, что она знает, как это выглядит со стороны.
Эта её вечная заносчивая уверенность, будто она уже родилась с правом смотреть на всех сверху вниз... ненавижу это.
Она замечает меня почти сразу. Взгляд скользит — холодный, оценивающий. Кивает головой — коротко, резко — и идёт мимо.
Я делаю последнюю затяжку, бросаю окурок под ноги, растираю носком ботинка. Потом отталкиваюсь от стены, делаю шаг вперёд. Одним движением смахиваю несуществующую пыль с рукава пальто — привычка, ничего больше.
— Я думал, вы хотя бы вежливая, — говорю спокойно, но достаточно громко, чтобы она остановилась. — Даже не подошли поздороваться.
Она замирает. Медленно поворачивается. Смотрит на меня так, будто я — досадное недоразумение, которое она сейчас сотрёт одним движением ресниц.
— Добрый день, — произносит ровно, без тени тепла. — Я не заметила вас.
Лжёт. Она всегда замечает всё. Она чёткий аналитик. Я чуть наклоняю голову и смотрю ей прямо в глаза.
— Заметили. Лжёшь ты отстойно, Аурелия.
Она чуть приподнимает бровь — этот её фирменный жест.
— У вас богатое воображение, — отвечает она. — Если вам так нужно, чтобы вас поприветствовали... здравствуйте.
Голос бархатный, но режет, как стекло. Я молчу секунду. Потом киваю коротко, без какой-либо теплоты.
— Здравствуй, meine Flamme.
Я подхожу ближе. Она не отходит, но приподнимает голову вверх.
— Вы знаете, что такое дистанция? — говорит она.
Я смотрю на неё секунду. Потом спокойно отвечаю:
— Да-да, знаю.
И делаю шаг назад — не резко, но достаточно заметно. При этом поднимаю обе руки ладонями вперёд, чуть выше уровня груди, как будто меня только что поймали на горячем и теперь я сдаюсь без боя. Пальцы слегка растопырены, плечи расслаблены.
— Вот так нормально? — добавляю я тихо, почти без эмоций, но с лёгкой тенью иронии.
Она прищуривается. Смотрит на мои поднятые руки, потом на лицо.
— Очень смешно, — произносит она сухо.
Я медленно опускаю ладони и смотрю на неё.
— Помнишь нашу договорённость? Вместе расследовать серию убийств в этом городе. У меня есть новая информация. Интересно?
Её глаза загорелись. Она ухмыльнулась.
— Какая информация?
— Интересная. Пойдём в мою машину?
— Как в машину? Знаете, меня мама с детства учила, что к незнакомым дядям в машину садиться не надо.
— А кто сказал, что я незнакомый? Мне кажется, ты узнала всю возможную информацию про меня из интернета. Я не прав?
— Правы. Но это не значит, что я сяду к вам в машину. У меня есть своя.
— Я знаю, что ты из богатой семьи и что у тебя есть собственная машина в восемнадцать. Но мы теперь союзники, поэтому нам нужно хотя бы немного доверять друг другу.
— Я поеду на своей. Какой адрес? Куда ты хочешь ехать? — чётко и уверенно произнесла она.
— Хорошо. Знаешь лес за городом?
— Знаю. И?
— Мы едем туда. Поезжай за мной.
После этого она направилась к своей машине, а я — к своей.
Я завёл двигатель, и уже через секунду моя машина мягко тронулась с места. В зеркале заднего вида мелькнул её силуэт — она тоже выехала, уверенно, без суеты.
Сначала мы держались на расстоянии. Город, светофоры, машины. Но даже здесь она умудрялась подрезать поток так, словно дорога принадлежала ей. Несколько раз она обгоняла меня как бы невзначай — и каждый раз я ловил себя на том, что это бесит.
Потом мы выехали за город.
Трасса растянулась вперёд ровной лентой. Машин стало меньше. И в этом пустом пространстве между нами появилось что-то новое — вызов.
Она резко прибавила скорость. Её машина пошла вперёд уверенно, нагло, будто она решила доказать мне что-то.
Я прищурился и нажал на газ.
Скорость подскочила. Сто тридцать. Сто пятьдесят. Ветер ударил в окна, и дорога превратилась в одну длинную линию. Я видел её боковым зрением — она была почти рядом. Ещё секунда, и она меня обгонит.
Сто семьдесят.
Я выровнялся с ней на соседней полосе. Мы ехали бок о бок, как два хищника, которые не хотят уступать ни сантиметра. Я повернул голову.
Она тоже посмотрела на меня и улыбнулась.
Эта улыбка была дерзкой, самоуверенной — будто она знала, что выиграет.
А потом она подняла руку, показала мне средний палец и резко ушла вперёд, оставив меня позади. Я коротко усмехнулся. Она серьёзно?
Я вжал педаль газа сильнее. Машина послушно рванула, мотор зарычал, и расстояние между нами начало таять. Я догонял её — медленно, но неотвратимо. Ещё немного — и я сравнялся.
На секунду мы снова оказались рядом. Но всё-таки под конец я был впереди и выиграл.
Когда я увидел, что мы подъезжаем, то сбросил скорость.
Плавно, но уверенно.
Она заметила это не сразу, но через пару минут тоже притормозила, понимая, что мы почти приехали.
Лес показался впереди тёмной стеной.
Я свернул на обочину и остановился. Через секунду рядом затормозила она. Мы вышли почти одновременно.
Я посмотрел на неё и спокойно сказал:
— Дальше придётся пройтись. Немного.
Она кивнула, оглядывая лес так, будто он мог выскочить на неё из темноты.
— Мы что, серьёзно идём в лес? — её голос прозвучал сзади сухо, но с ноткой раздражения. — Ты привёз меня сюда, чтобы убить и закопать, что ли?
Я не остановился. Только чуть повернул голову.
— Если бы я хотел тебя убить, ты бы сейчас не задавала мне вопросы.
Она замолчала на секунду. Я слышал её шаги — уверенные, но чуть быстрее, чем нужно. Она держалась близко, хотя и пыталась сделать вид, что ей всё равно.
Если бы я хотел — я бы сделал это давно.
Эта мысль пришла так естественно, будто всегда была во мне.
План. Придерживайся плана.
Ещё немного.
Ещё совсем чуть-чуть — и всё будет так, как должно быть.
Лес был знакомым. Слишком знакомым. Я знал каждую тропу, каждый изгиб, где можно пройти, не оставив следов.
Дедушка часто забирал меня сюда на лето, чтобы погулять. Тогда я ненавидел это. Городской ребёнок, которому казалось, что тишина — это наказание. Что лес — это скука. Что жизнь существует только там, где есть люди.
Идиотом мелким был.
Мы шли по узкой тропе. Ветки цеплялись за одежду, листья шуршали под ногами. Запах был резким — мокрая земля, хвоя и холодный воздух.
Аурелия пару раз оглянулась назад, будто запоминая путь.
— Ты часто сюда приезжаешь? — спросила она.
— Нет.
— Тогда откуда ты так хорошо знаешь дорогу?
Я бросил на неё короткий взгляд.
— Это не важно.
Она ухмыльнулась и дальше тихо пошла.
Некоторое время мы шли молча. Лес постепенно темнел, хотя ещё не было поздно.
И наконец, между деревьями показалось что-то чужое.
Дом.
Он стоял глубоко в лесу, так, будто его построили не для жизни, а для того, чтобы скрыться. Двухэтажный, аккуратный, с тёплым деревом на фасаде и большими окнами. Снаружи он выглядел уютно — не как охотничья хижина и не как место, где прячут тела.
Аурелия остановилась.
— Ничего себе... — выдохнула она.
Я не ответил. Просто подошёл к двери и открыл её ключом.
Внутри пахло деревом, чистотой и чем-то едва уловимым — запахом кофе. Светлые стены, камин, мягкий диван, полки с книгами.
Аурелия вошла осторожно, осматриваясь, будто ожидала ловушку.
— Это твой дом? — спросила она, не скрывая удивления.
— Да.
Она прошлась по гостиной, коснулась пальцами полки, провела взглядом по окнам.
— Ничего так. Мило.
Я снял пальто и бросил его на спинку стула.
Развернулся и пошёл по коридору. Она пошла следом.
— Куда мы идём?
— В рабочую комнату.
— У тебя тут есть рабочая комната? — в её голосе прозвучал лёгкий скепсис.
— Есть.
Я остановился у двери, которую снаружи не отличить от остальных. Ни замка на виду, ни таблички. Только чуть более тяжёлая ручка.
Я приложил палец к сканеру.
Щёлкнул замок.
Аурелия заметила это и замерла.
Комната была другой. Не уютной. Не домашней.
Стены были частично закрыты досками, на которых висели фотографии. Лица. Даты. Локации. Схемы. Красные нити. Распечатки новостей. Копии полицейских отчётов.
На отдельном столе лежали папки с пометками, флешки, ноутбук, диктофон.
А в углу — металлический шкаф.
Оружие.
Пистолеты, патроны, ножи, что-то ещё, что выглядело слишком профессионально, чтобы принадлежать «просто богатому парню».
Аурелия застыла на пороге.
Я видел, как её глаза расширились. Как у неё перехватило дыхание. И самое главное — я видел, что её не испугало это.
Её... заинтересовало.
Она сделала шаг внутрь:
— Господи... — выдохнула она. — Вот это круто.
— Есть такое, — коротко сказал я.
Она подошла к доске, внимательно разглядывая фотографии.
— Это всё по делу? По убийствам?
Я промолчал.
Она повернулась ко мне, и в её взгляде уже не было ни капли насмешки. Только азарт.
Я подошёл ближе.
— Сегодня утром убили ещё одну девушку.
Она резко подняла голову.
— Что?
— Твою однокурсницу. — Я говорил спокойно, но следил за её реакцией. — Анастейша. Она тоже в Стэнфорде на юридическом училась. На криминологии. Анастейша Хокинс.
Её лицо изменилось. Секунда — и в глазах мелькнуло что-то холодное.
— Это уже в новостях?
— Пока нет. Но будет.
Она сделала шаг к столу, посмотрела на папки, на фото, на схемы.
— И ты привёз меня сюда, чтобы...
Я перебил её.
— Мы союзники. Значит, ты расскажешь мне всё, что уже поняла. Все версии. Все мысли. А я свои. Потом.
Она медленно кивнула.
— И почему это вы об этом знаете? Если в новостях ещё об этом не говорили?
— Связи, милая. Но это не важно. Так что на счёт твоих версий?
— Я немного выяснила. Только то, что все жертвы учились в Стэнфорде... Ну и то, что я думала, что ты убийца. На этом всё.
— Не густо, — сказал я, подходя ближе к ней.
— Ну а ты что узнал?
— Убийца может работать не один. Также я нашёл нож на месте убийства. То, что убийца вырезает ножом «А» — не просто, у меня есть несколько вариантов почему. Во-первых...
Я не закончил говорить, как вдруг прозвенел звонок.
Аурелии кто-то позвонил. Она взяла телефон.
— Извини, — сказала она и подняла трубку. Немного отошла. Разговаривала недолго, поэтому через несколько секунд сбросила и подошла обратно.
— Мне нужно уехать. У меня дела. Давай, может, завтра встретимся и продолжим разговор, — сказала Аурелия, уже отступая на шаг, будто боялась задержаться здесь ещё хоть на минуту.
Я медленно кивнул.
— Ну ладно. Завтра в то же самое время, в этом же месте, сможешь?
— Смогу.
Я задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. В комнате снова стало слишком тихо. Только лёгкий шум леса за окнами и слабое потрескивание дерева где-то в стенах.
— Тогда до встречи, meine Flamme, — сказал я напоследок.
Она не ответила, только коротко кивнула и ушла.
Дверь закрылась, и в комнате стало пусто.
Я выключил свет и вышел в коридор.
Телефон завибрировал на столе.
Имя на экране заставило меня мгновенно напрячься.
Alya.
Я ответил почти сразу.
— Ja? (Да?)
В трубке раздался её голос — быстрый, но спокойный.
— Dein Hund ist schon zu Hause. (Ваша собака уже дома.)
— Was? (Что?)
— Er ist bei mir. Jetzt ist alles gut. (Он у меня. Сейчас всё хорошо.)
— Danke. (Спасибо.)
— Du kommst heute noch? (Вы сегодня приедете?)
— Ja. Gleich. (Да. Сейчас.)
— Gut. (Хорошо.)
Я сбросил вызов и посмотрел в окно.
Лес был спокойным. Будто ничего не происходило. Будто не существовало ни убийств, ни планов, ни Аурелии, ни того, что рано или поздно всё это должно закончиться кровью.
Я вышел из дома, запер дверь, проверил замки, и уже через несколько минут снова сидел за рулём. Дорога обратно была другой. Без скорости. Без этой идиотской гонки.
Только тёмная трасса и тишина.
Когда я приехал домой, первое, что услышал, — лапы по полу.
Пёсик вылетел в коридор, будто я отсутствовал не несколько часов, а несколько недель. Он прыгнул на меня, и я взял его на руки. Он сразу же уткнулся мордочкой в грудь, и я машинально положил руку ему на голову.
— Спокойно, — пробормотал я.
Он завилял хвостом так, будто это был какой-то пропеллер.
Аля стояла в дверях кухни, сложив руки на груди. На её лице была усталость, но в глазах — спокойствие.
— Он скучал, — сказала она уже по-английски, будто не хотела снова переходить на немецкий.
— Я тоже, — коротко ответил я.
Она приподняла бровь.
— Ты скучал по собаке?
Я посмотрел на неё.
— Не начинай.
Она усмехнулась и ушла на кухню.
Я снял обувь, бросил ключи на полку и сел на пол прямо в коридоре, позволяя псу устроиться рядом. Он ткнулся носом в мою ладонь и тихо заскулил.
Я гладил его, чувствуя, как напряжение медленно отпускает.
Вот так и должен выглядеть вечер.
Никаких игр. Никаких женщин. Никаких убийц.
Просто тишина и тёплая шерсть под пальцами.
Я провёл с ним почти час. Потом — ещё немного. Я даже не заметил, как время ушло. Аля ушла к себе, оставив меня одного.
Как вдруг раздался стук в дверь.
Пёс мгновенно поднял голову и зарычал.
Я встал, не включая свет, и подошёл к двери.
— Кто? — спросил я тихо.
— Это я, — ответил мужской голос. — Откройте, сэр.
Я узнал его сразу.
Тот, кто наблюдал за Аурелией. Алекс. Тот, кто был частью другой системы. Человек, который появлялся редко.
Я открыл дверь.
Он стоял на пороге в тёмной куртке, с холодным лицом и взглядом, который не выражал ничего.
— Что? — спросил я, не приглашая его войти.
Он посмотрел на пса, потом снова на меня.
— Она в клубе.
Я замер на секунду.
— Кто?
Он чуть наклонил голову, словно я идиот.
— Аурелия.
Слова ударили неприятно. Не потому что я волновался за неё. Нет. Мне было плевать.
Но внутри всё равно что-то раздражённо щёлкнуло.
— И что? — холодно спросил я.
— Она не одна, — добавил он. — И ведёт себя слишком... свободно.
Я усмехнулся.
— Это её стиль.
Он сделал шаг ближе, но я не отступил.
— Это может быть проблемой.
— Для кого? — спросил я.
Он посмотрел прямо в глаза.
— Для вас.
Я сжал челюсть.
Пёс снова зарычал, будто чувствовал напряжение.
— В каком клубе? — спросил я наконец.
Мужчина назвал место.
Я запомнил сразу.
Он развернулся, будто разговор закончен, но я остановил его голосом:
— Спасибо, что сообщил.
Он ответил:
— Это моя работа, сэр.
После этого дверь закрылась, и он ушёл.
Я остался стоять в коридоре, глядя в темноту.
Я опустился на корточки и погладил пса.
— Всё хорошо, — сказал я себе больше, чем ему.
Мне не нравилась мысль о том, что она в клубе. Не знаю почему. Может, потому что она должна быть убита, а не танцевать. Или... Мия должна была сейчас так танцевать, а не она. Или мне просто не нравилось, что она там.
Я резко встал. Прошёлся по комнате, пока пёсик наблюдал за мной с дивана, наклонив голову.
— Я просто... развеюсь, — сказал я самому себе, после чего взял ключи, надел куртку — и уже через минуту был в машине.
Клуб был ярким пятном в ночи. Свет, музыка, люди.
Я припарковался, вышел и направился ко входу, не обращая внимания на охрану. Меня знают. Меня всегда все знают.
Музыка ударила в голову сразу, как только я вошёл внутрь.
Толпа. Алкоголь. Дым. Свет, который резал глаза.
Я прошёл дальше, скользя взглядом по лицам, пока не увидел то, ради чего приехал.
Аурелия.
Она была на столе.
Танцевала.
Слишком уверенно. Слишком красиво.
Её волосы блестели в свете прожекторов, платье обтягивало фигуру, и вокруг неё уже собралась толпа.
Она смеялась, подняв руки вверх, и в этот момент выглядела так, будто ей плевать на весь мир.
Я остановился.
Эта ночь закончится плохо.