Глава 7
Аурелия Риверс-Росси
Я вернулась домой поздно. Долгий день, привычная усталость — и всё, чего я хотела, — это закрыться в своей комнате и ни с кем не говорить. Я толкнула дверь и зашла. Тишина. Моя комната была такой, какой я оставила её утром: аккуратной, но не слишком. Лёгкий запах моих духов и свежести от недавно проветренного воздуха смешивался с едва уловимой ноткой чего-то чужого. Я бросила сумку на стул, сняла пальто и шагнула к столу.
На столе стоял букет тёмно-синих роз. Я замерла. Розы были красивые, идеально расставленные, будто кто-то специально подобрал каждый бутон, чтобы ничего не торчало и не мешало взгляду. Их бархатные лепестки словно притягивали взгляд, маня и одновременно вызывая напряжение. Кто-то был здесь и оставил их для меня.
Я не знала, кто это мог быть.
Рядом с цветами лежала записка. Я медленно подняла её. Бумага была плотной, чернила — тёмные и ровные, почерк аккуратный, почти деловой. Я развернула её и прочла:
«Ты убийца. Дочь убийцы. Я знаю, как тебе больно, и вижу, как ты боишься. То, что у тебя было в жизни, — всего лишь сказки по сравнению с тем, что тебя ждёт. Поверь, я сделаю всё, чтобы твоя жизнь стала ужасной. И ты, Аурелия, не сможешь уйти от меня. Никогда. Ты моя. Ты была моей и будешь ею. Я уничтожу тебя».
Я замерла. Сердце начало биться быстрее, но я не позволила себе паниковать. Я не знала, кто это написал.
Я села на кровать, держа записку в руках. Не было слёз навзрыд, не было крика — лишь одна слеза скатилась по щеке.
Я сидела, держа цветы и записку, и понимала, что у меня есть враг. Может, это кто-то из прошлого? Может, мой бывший одноклассник или... я не помню. Не знаю. Эти мысли перенесли меня в прошлое, к моему детству.
Оно не было ужасным с самого начала. Родители всегда заботились обо мне. Они старались, чтобы у меня было всё необходимое: безопасный дом, хорошие книги, чистая одежда, уютная комната. Они любили меня и защищали, но иногда их забота была слишком сильной — почти как стена между мной и внешним миром. Я чувствовала их внимание, и порой оно казалось мне слишком плотным, слишком постоянным. Но это были хорошие люди, и моё детство всё равно было тёплым, хоть и немного сложным.
Я была умной, наблюдательной и немного «не такой», как мне говорили всегда. Иногда я задавала вопросы, на которые никто не хотел отвечать. Иногда я понимала вещи раньше, чем другие дети, и это делало меня странной в их глазах. Но рядом с Мией — моей первой настоящей подругой — мне не нужно было прятаться. Она была светлой, наивной и совсем другой. С ней я могла смеяться, болтать, не думать о том, как меня оценивают. С Мией я чувствовала себя в безопасности. Она была тем человеком, рядом с которым я могла быть собой.
Но всё изменилось в один день. Я помню его, хотя и пыталась закрыть глаза и забыть. Мия была рядом, и тогда случилось то, что изменило меня навсегда. Я видела, как её убивают. Всё произошло быстро, безжалостно и жёстко. Я не помню лица преступников, но помню ужас, который прожила каждая клетка моего тела. Этот момент не стирается и повторяется во снах снова и снова. Я просыпаюсь с ощущением того же страха, того же паралича, того же бессилия.
После того дня я перестала говорить. Ни дома, ни с кем-либо ещё. Слова исчезли. Я молчала три года. Врачи называли это травматическим мутизмом, говорили о ПТСР, психологи пытались подобрать методы, чтобы вернуть мне речь. У нас был психотерапевт, с которым я работаю до сих пор. Родители делали всё, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Они пытались заменить слова вниманием и едой, игрушками, заботой и контролем. Они создавали для меня идеальную оболочку безопасности, но эта забота имела обратный эффект: я начала немного поправляться. Но дело было не в весе — это была моя уязвимость, моя закрытость, моя неспособность быть частью нормального детства после того, что случилось.
Я помню, как сидела в своей комнате и слушала их голоса за дверью, их тихие обсуждения, их тревогу. Я знала, что они любят меня, но мне казалось, что ни одно слово, которое я могла бы сказать, не принесло бы облегчения.
Я жила в этом молчании, в этом закрытом мире, где каждое движение, каждый взгляд могли быть угрозой или спасением, и я не знала, чем именно они были. Мир стал странным, чужим, и единственным местом, где я могла дышать без страха, была моя комната.
И с тех пор я молчала. Три года. Я не говорила ни с кем. Врачи пытались, родители пытались, но слова застревали где-то глубоко внутри. Всё это время я наблюдала, слушала, понимала — но не могла отвечать.
Когда начался новый учебный год, я вернулась в школу совсем другой. Я молчала, и это сразу заметили все. Раньше я могла отвечать, спорить, защищать себя словами. Теперь я стояла, слушала и молчала. Я не могла сказать ничего, даже если хотела. Слова исчезли вместе с тем днём, когда я потеряла Мию. Внешне, может быть, я выглядела так же, как прежде, но внутри я была другой: закрытой, осторожной, непробиваемой, хотя и уязвимой.
Сначала одноклассники называли меня ненормальной и странной. Потом, когда заметили, что я поправилась, начали обзывать «жирной». А вскоре я стала для них удобной мишенью. Они подходили ко мне, толкали, смеялись, дразнили, а я ничего не могла сказать. Я помню, как чувствовала каждый взгляд, каждое слово, каждое движение — словно тело слушало их, а разум был парализован. Я просто стояла и смотрела.
Тогда четверг был особенно тяжёлым. Я оставалась на дополнительных занятиях по английскому. Родители говорили, что мне надо больше учиться. И конечно же, все знали, что я прихожу в этот день после уроков, поэтому в коридоре меня ждали одноклассники и ещё двое старшеклассников. Один из них был старшим братом мальчишки, который издевался надо мной, а второй, наверное, был его другом. Я не знаю...
Они окружили меня в коридоре. Сначала я слышала слова: «Ты тварь», «Свинья», «Мразь».
Затем один из старшеклассников шагнул ближе.
— Ну что, раздевайся, — сказал он.
Его голос был холодным, требовательным. Я хотела сказать «нет», хотела отвернуться и уйти, но они толкнули меня. Я тогда едва держалась, чтобы не расплакаться.
Другие смеялись, кричали и снимали всё на видео.
Они рвали на мне одежду, и в тот момент я ощущала, как каждый их жест, каждое слово резали меня. Я пыталась оттолкнуть руки, но их было слишком много.
Тот старшеклассник — брат мальчика, которого я когда-то ударила, — наклонился ко мне и сказал:
— Ты посмела ударить моего брата? Ты знаешь, что я делаю с такими, как ты?
Его слова были наполнены угрозой. Тогда я понимала, что сопротивляться нет смысла, но внутри всё кричало, что я не могу сдаться.
Он начал рвать с меня одежду ещё сильнее, и в этот момент другие подталкивали его, подбадривали:
— Да, да, давай!
Один из старшеклассников толкнул меня сильнее, чем нужно. Я упала и ударилась головой об угол. Как мне потом рассказали, учительница из английского класса вошла в коридор и сразу заметила, что что-то происходит. Сейчас я понимаю, что это было счастье, что она пришла, потому что если бы нет — я не знаю, была бы я ещё жива.
Она вызвала скорую. Когда я очнулась в больнице, меня окружали врачи и родители.
Медики говорили о сотрясении мозга. Потом они объяснили родителям, что это —ретроградная амнезия. То есть когда человек не помнит события до травмы. Возможно, это были провалы в памяти или фрагментарная амнезия. Я не могла полностью вспомнить всё, что происходило до того момента, потому что мозг сам защищал меня от воспоминаний. Некоторые вещи и моменты из жизни я знала только со слов мамы или из записей врачей.
После этого я стала ещё осторожнее. Моя память стала дырявой, неполной. Я цеплялась за факты, за отдельные воспоминания, но внутренние ощущения и эмоции часто не совпадали с тем, что я помнила.
После этого меня перевели в другую школу, где я снова начала всё с чистого листа. Но доверие к людям исчезло. Я не ждала помощи, не искала поддержки, выбирала одиночество. Мир был слишком сложным, чтобы сразу давать ему возможность вторгнуться в мою жизнь. С одной стороны, жаль, что я поняла это в таком возрасте, а с другой — хорошо, что сейчас, а не потом, когда может быть поздно. Я решила, что лучше превратиться в гипсовую статую, чем чувствовать что-то.
Я училась быть осторожной.
Иногда мне казалось, что это молчание — это я сама. Я была им, как частью своей идентичности. И оно давало чувство контроля там, где иначе всё было непредсказуемо.
Я сидела за партой, стараясь не привлекать внимания. Молчание стало моим щитом. Раньше слова были способом выразить себя, теперь они казались опасными. Чем меньше я говорила, тем меньше причин было для нападок. Но одиночество давило. Оно было постоянным, тихим, и иногда я думала, что привыкну к нему.
Моим первым настоящим знакомым стал Дэвид. Я увидела его в заброшенном здании, где любила проводить время, скрываясь от чужих глаз. Он не спрашивал, почему я молчу. Не пытался исправить меня. Просто был рядом. Его присутствие не требовало слов. Мне было достаточно знать, что кто-то рядом видит меня такой, какая я есть, и не осуждает.
Постепенно, за два месяца, мы начали общаться без слов. Он рассказывал мне всё, улыбался, показывал, что понимает, и я отвечала тем же — взглядом, кивком, едва заметной улыбкой. И это было странно приятно, как будто я впервые дышала без опаски.
Ещё спустя два месяца я познакомилась с Нэнси. Она была мягкой, наблюдательной, не задавала вопросов, когда я молчала. Вместе с Дэвидом мы стали трио. Двое людей, с которыми я чувствовала себя в безопасности. Постепенно мы начали проводить больше времени вместе, гулять, делиться мелочами жизни, хотя я всё ещё не говорила. Их присутствие давало ощущение стабильности. Они не пытались сломать мою защиту, но она постепенно ослабевала сама собой — под тяжестью доверия и времени.
Постепенно тело расслаблялось, страх отпускал. И через полгода после начала дружбы с ними произошло первое чудо — я сказала слово. Оно было случайным, а точнее, я сказала «нет». Я помню, как удивилась сама себе, как странно было услышать свой голос после такого долгого времени молчания.
С каждым днём я говорила всё больше: сначала отдельные слова, потом фразы. Молчание постепенно уступало место голосу. Я всё ещё была осторожна, но теперь могла выражать свои мысли. Мне казалось, что этот путь длился вечность, но на самом деле прошло всего восемь месяцев после знакомства с Дэвидом, прежде чем я смогла начать говорить хотя бы немного. И это чувство свободы и контроля одновременно было невероятным.
С самого начала я поняла, что доверять людям — опасно. Люди ранят. Они используют слабость, смеются, давят. После всего, что со мной случилось, я видела это сразу. Я научилась быть осторожной, закрываться, молчать.
Но есть те, кто был со мной, когда это было невозможно. Дэвид и Нэнси. Они появились в тот момент, когда мне казалось, что выхода нет, когда мир был слишком тяжёлым. Они не требовали от меня ничего, не пытались исправить меня или сделать лучше словами. Они просто были рядом. Я могла сидеть с ними молча — и мне было спокойно. Они приняли меня такой, какая я есть: со всей моей слабостью, моими страхами, моим молчанием.
Они вытаскивали меня из моментов, о которых я никогда не смогу рассказать полностью, из ситуаций, которые ломали меня изнутри. И они были рядом каждый раз, когда мне было трудно.
Я поняла, что могу им доверять. Я знаю, что никогда не ошибусь в них. С ними я не боюсь открываться, не боюсь быть уязвимой. Я могу молчать — и это не станет проблемой. Я могу смеяться — и это не будет странным. Они не предадут.
Я вышла из своих воспоминаний и снова оказалась в своей комнате. На столе — те самые тёмно-синие розы. Записка лежала рядом.
«Он говорит так, будто знал меня всегда», — подумала я. Этот человек умеет находить боль, знает, куда бить, чтобы зацепить сильнее всего.
Я не убирала цветы. Не выбрасывала записку. Я просто сидела и смотрела на них, словно проверяла себя — свои границы, своё спокойствие. Это была не игра. Меня кто-то ненавидит. Но я не маленькая девочка. Я сильная женщина. И если кто-то захочет причинить боль мне или моим близким — они пожалеют, что вообще родились. Я не побоюсь взять грех на душу и убить их собственными руками.
Если уж говорят, что я убийца... я могу ею стать.
Я всё ещё сидела на кровати, с розами перед собой.
Их запах был едва уловимым, тёмно-синие лепестки словно хранили чужое присутствие.
Записка лежала рядом, и я снова и снова перечитывала её про себя, медленно. Я не вещь чтобы быть чей-то. И никогда не буду.
Мне надо не забывать про расследование. А еще тот бизнесмен... Странный он. Думает что я так просто поверю ему, что он такой чистый, но это не так. Я не дура. Я найду алиби и докажу, что он не такой пушистый. Это моё решение — наблюдать и анализировать. Это проще чем готовить еду или стирать.