XXI
Тяжелое хмурое утро. Небольшая боль в мышцах и огромная потребность в восполнении влаги заставляют Йа Ним подняться с кровати, охладить босые ноги об пол и добраться до крана с водой.
Одеться, расчесаться и обуться её уже заставляет необходимость продолжить учебу и поднять себе успеваемость в последние недели учебного семестра. Хотя желание отсутствует.
От Чонгука ещё не поступало ни звонков, ни сообщений. И это можно объяснить либо тем, что ещё слишком раннее утро, либо тем, что подобный её уход заставил его переосмыслить в целом необходимость девушки в собственной жизни.
Пара за парой проходят бездумно и беспродуктивно, а последний разговор с Юнги начинает казаться фарсом, и в голове поднимается вопрос о дальнейшем с ним сотрудничестве или же окончательном расторжении связей.
Но мысль остается мыслью, а желания пересечься с ним девушка так и не изъявляет. А как всем известно, если гора не хочет идти к Магомету, Магомет пойдет к горе сам.
Большой перерыв между парами позволяет пройтись до кафетерии и приобрести себе кофе без сахара, обменявшись парой фраз с выцеженным и пожелтевшим от похмелья Чимином, которого доводится видеть таким впервые.
Обсохшие губы, отекшие глаза и всё та же жеманная выжатая насильно улыбка бариста, которому срочно необходимо выпить, пока горло не потрескалось и не лопнуло вовсе. Но, по его словам, ему наконец нужно прийти в себя и протрезветь, ведь вечно на ватных ногах порхать не получится.
Выходя из людного заведения на улицу и выпуская пар изо рта одновременно с паром, идущим из пластикового стакана, девушка делает осторожный глоток и заправляет свободную руку в карман куртки, оглядываясь по сторонам.
Недалеко от учебного корпуса, через дорогу от кафетерия, прижавшись к серой стене, курит Мин Юнги, выпуская клубы дыма и прикрывая уставшие глаза. Синяк на половину лица, что остался от того удара по челюсти до хруста, превратился в оранжевое пятно с синими отливами.
Поднимая свои воспаленные глаза от экрана телефона, он тут же ловит на себе девичий взгляд через дорогу напротив. Делает последнюю сильную затяжку, отшвыривая бычок мимо урны одним щелчком пальцев, и, глубоко проглатывая дым, выпускает его через ноздри, стремительно начиная движение в сторону Ким.
Руки запускает в карманы и перебегает дорогу, останавливаясь в метре от девушки, что продолжает глотать уже остывший кофе из стакана, и ждет, пока та не выпьет всё залпом и не выбросит в урну уже пустой пластик с осадком на дне.
Она-то знает его привычку выхватывать и допивать. Поэтому не оставляет ему подобного шанса. А он знает её способность вспыхивать и обливать, поэтому не приближается, пока трапеза не окончится.
—Что-то еще накопал на отца?—наконец спрашивает Ким, глядя куда-то мимо собеседника, будто соблюдая некую конспирацию.
—Вся необходимая информация уже у меня на руках,—пожимает плечами Юнги, цепляясь за неё глазами и заставляя задержать наконец на себе взгляд, добавляя больше серьезности в диалог своим скупым голосом.
—Какие мысли насчёт Чимина?—вопросительно кивает она головой, и Юнги чувствует острый укол обиды от того, что в первую очередь она интересуется не им самим,—Думаю, он сам уже понял всю безысходность собственного положения. От тебя зависит: казнить или помиловать,—своими словами она ещё раз напоминает ему о том, какая ответственность возложена на его сутулые плечи, ведь очень много жизней подобная история зацепит, и многие из них — невинные.
—Ты знаешь,—с тяжелого вздоха начинает Мин, поджимая губы,—Я прочесал всю его биографию от "А" до "Я": никакого образования, с совершеннолетия работает на отцовских дочерних предприятиях. Его будто растили для этого,—парень потирает нос, осмотрительно оглядываясь по сторонам,—Ему не оставили шанса. Только, грубо говоря, целевое ориентирование на отцовскую компанию.
Говоря всё это, Юнги осознает, что на Пака свесят всю компанию и её долги и провернутые аферы, как только отец официально отступит от дел. И после разоблачения именно Чимин пойдет под суд как ответчик, когда старший Мин отмоет деньги и скроется где-нибудь на берегу Чёрного моря.
—Ему нужно предоставить железное алиби,—задумчиво и тихо произносит Йа Ним,—И заставить отказаться от столь щедрого подарка твоего отца, предъявив причину отказа,—говорит она, и они с Юнги кивают в унисон, синхронизируя мыслительный процесс.
Он бы и хотел сейчас спросить о её самочувствии, узнать, как обстоят её дела, и, даже, что она ела на завтрак, но он знает, что теперь для него она закрытая книга. Знает, что все их разговоры свел на "нет" собственноручно, знает, что не удержит силой, ведь уже пытался.
А она видит в его тусклых карих глазах, раньше блестящих медовым отливом, что он хочет. Видит и игнорирует, периодически отводит взгляд в сторону, не желая долго задерживаться на его лице.
Их связывает общее дело. И то её роль слишком незначительна и мала. Изначально она была нужна лишь как прикрытие и вещица для самоутверждения Мина. И теперь эти роли утрачены.
—Как думаешь,—снова вступает она, не желая говорить ни о чем, кроме дела,—твой отец купил местную полицию? Нужно обращаться в национальное агенство?—ведь если купил, то всё это не имеет никакого смысла.
—Я сначала солью всё в сеть. Из интернета невозможно ничего удалить,—как само собой разумеющееся хмыкает Мин,—А позже уже обращусь в национальное агенство, так как местный отдел, я уверен, он купил,—ему доставляет неудобство и одновременный комфорт разговаривать с Ким, поэтому он покачивается вперед-назад на стопах.
Ему нравится с ней говорить, но не в таком тоне. Нравится на неё смотреть, но не видеть в её глазах угнетённое чувство ненависти, которое она подавляет. Да и говорить бы хотелось не о том, как он собирается упечь собственного отца за решетку.
Но все-таки на душе его легчает от того, что он хотя бы ей может рассказать все свои планы, что хотя бы она будет знать, насколько он властен сейчас над многими судьбами и насколько слаб перед самим собой.
Но это облегчение тут же испаряется, и тяжелый груз недомогания и ревности возвращается на сутулые плечи Юнги, как только рядом с фигурой девушки появляется другая — мужественная, мускулистая, темноволосая.
Будто обволакивает её, поглощает, руками налегая на плечи, и девушка пугается, не ожидая подобных действий со спины. Она дергается и оборачивается, хмурится и губами беззвучно выругивается.
—Почему ты ушла, Йа Ним?—заглядывая в её растерянные глаза своими выжидающими, он давит на неё, незамедлительно желая услышать ответ, который его устроит.
—Что?—опешивает она, глядя на него через плечо, не желая поворачиваться к всё еще присутствующему Мину спиной,—Давай не сейчас?—она отпихивает его ненавязчивым толчком плеча в грудь, ожидая, что тот легко поддастся просьбе и, хотя бы, даст ей закончить разговор.
Но он игнорирует подобные её действия, только больше раздражаясь.
—Почему это не сейчас? Вчера ты была посговорчивее,—тривиальная неестественная улыбка растягивается на его лице, а голос надламывается, когда девушка краснеет, стискивает зубы и отводит глаза, цепляясь за взгляд уничтоженного словами Чона, буквально осевшего осадком, раздавленного и проигравшего Юнги.
Его брови расслабляются, и лоб будто опускается, поглощая карие тусклые глаза, что тот уставляет в асфальт, не желая встречаться взглядами с Ким. Она моментально ощущает невероятное чувство пульсирующего стыда и желает провалиться сквозь землю.
И единственным удовлетворенным данной ситуацией является Чонгук, со стороны наблюдающий за этой молчаливой разрушительной паузой между двумя, в чей диалог он так беспардонно вклинился.
Он даже и сам не знает, что им двигало: ревность, обида, отрицание гнетущего одиночества, которое он сегодня постиг, проснувшись голым в холодной постели, где вторая половина кровати безуспешно пустовала.
Да, его это задело. И "задело" — это мягко сказано. Ведь, признаваясь ей вчера, вкладываясь в свои слова и действия, он ожидал получить взаимную ответную реакцию. А в действительности получил молчаливый уход, заставляющий его чувствовать себя неполноценным и брошенным.
У него есть свои причины на подобный поступок. А какие причины у нее?
—Юнги, я—запинается Ким, пугаясь нагнетающего горячего дыхания у себя на шее,—Я позже тебе наберу, хорошо?—она заглядывает ему в глаза, когда он избегает подобного действия, отворачивая лицо в сторону,—Нам с тобой ещё есть, что обсудить,—она не хочет унижаться, поэтому на последнем предложении грубеет, подавляя чувство вины, внезапно возникшее из-за осуждающего и всепонимающего вида журналиста.
Он разворачивается и уходит, так же быстро, как и пришел. Не оборачивается — не хочет. Сказать ему нечего, ведь изначально было понятно, что так и будет. Что она переспит с Чоном, и он не сможет возыметь к этому претензий. Но горло давит и сжимает всепоглощающий ком, который так и хочется протолкнуть глубже внутрь. И вспомогательным средством тому будет десяток никотиновых затяжек.
—Что ты творишь?— наконец резко разворачиваясь к Чону лицом, она ударяет его обеими руками в грудь, отшагивая от него, будто отталкиваясь.
—Что я творю?—акцентируя внимание на местоимении, он поднимает брови, сводя их друг к другу,—Это я у тебя хочу спросить, Йа Ним.
Когда он зовет её по имени, её каждый раз передергивает от того, какой посыл парень вкладывает в своё обращения. И сейчас она вжимает голову в плечи.
—Я ещё раз спрашиваю: почему ты ушла?—он подшагивает вплотную, грудью касаясь её, и заставляя ту смотреть на себя снизу вверх слезящимися выпученными глазами, когда тон его голоса снова напоминает ей о былых временах его властвования.
И она не знает, какую правду ему сказать. Не знает, какой правды ей самой необходимо придерживаться.
Она не хотела проснуться одна. Не хотела стать очередной девушкой, побывавшей в постели у Чонгука. Она тысячу раз обмозговала их общение, их отношения, которые не могут просто взять и в момент измениться сразу после того, как они переспят. Ведь в нём всегда проскакивает эта высокомерность, властность и неуступчивость. И их несоразмерная ревность друг к другу, бесконечное нежелание видеть человека с кем-то еще — это не нормально. А еще она просто напросто ему не поверила. Не смогла поверить его словам, в сердцах сказанным в темной комнате, где они были только вдвоем, возбужденные и разозленные, поддавшиеся влечению.
—Я не верю тебе, Чонгук,—сглатывая колючий ком, вставший поперек горла, она наконец говорит, бегая от одного глаза парня к другому,—Как бы я не пыталась, я не верю тебе,—повторяет она снова, и парень уже непонимающе сводит брови друг к другу, когда моргать и вовсе прекращает, непрерывно глядя на девичьи дрожащие губы.
И он снова её не понимает. Снова задается вопросом: что это значит?
Его это ранит. Ранят её слова.
—Почему?—он склоняется, лбом желая прильнуть к её лбу, чтобы создать момент максимальной близости, чтобы почувствовать её, заставить успокоиться, подчинить себе ту бурю её эмоций, которую он сам и вызвал.
Но она отстраняется. Не позволяет произвести задуманное.
—Ты был единственным, кому я верила. И единственным, кто был виноват. Я не могу просто взять и проигнорировать этот факт,—она наклоняет голову на бок, отрицательно ей мотая,—То, что мы переспали, не делает нас ближе. И проблемы тоже не решает.
—А кем тогда это нас делает?—перебивает он девушку, воспаленными глазами впиваясь в её, уже такие посторонние и незнакомые, будто видит её впервые и не знает,—Подожди, какой проблемы?—она не успевает ответить на предыдущий вопрос, когда он задает новый, отчаянно щурясь и пытаясь разглядеть в ней что-то знакомое,—Что ты сейчас от меня хочешь? Что я должен сказать и сделать?—Чонгук не понимает, почему ему постоянно нужно повторять ей одно и то же, каждый раз объясняясь и доказывая.
Ким видит, что парень устал. Видит, и будто начинает себя винить за то, что вообще ушла, бросив его там, как ненужного и быстро забытого мальчика на одну ночь. Но это извечное чувство обиды, гнетущее её, и недоверие, подкрепляемое его искусной и длительной ложью, оставляют свой след — гнилую плешь, растущую с каждым днем, словно раковые клетки, поглощающие все большие участки её сознания.
Она не чувствует себя уверенной. Чувствует, что ошиблась, оступилась, окарала. А ещё она чувствует постоянное желание бежать: бежать от Чона, бежать от проблем, им порождаемых, валить из этого треклятого университета, слезть с дела Юнги и, наконец, вернуться в Пусан. Признать, что здесь не вышло, не получилось.
Чонгук по глазам её понимает, что она хочет на этом закончить разговор. За столько времени он выучил эту её манеру избегать его, или вовсе уходить посреди разговора. И сейчас он не хочет снова повторять свою ошибку, поэтому берет её за запястье, не решаясь посягнуть на ладонь, заставляя остаться.
Разговор посреди людной аллеи университета априори не может быть откровенным: десятки глаз и ушей уже уставлены в сторону бушующей парочки. Поэтому они отправляются в общежитие Чонгука. Молча и без лишних фраз. Спустя десять минут стоят уже в его комнате, снова принимая враждебные позы.
Они не смогут быть вместе: Йа Ним это понимает. Эти отношения будут тяжелыми для обоих и несоизмеримо бесполезными. Закончатся быстро и болезненно. Поэтому нет смысла даже начинать.
—Чонгук,—вступает она, когда сердце ее ощущается в желудке учащенными пульсациями,—Нам нужно это закончить,—она снисходительно сводит брови, когда видит, как он напрягает желваки от её слов.
—Закончить вражду и начать встречаться, да?—якобы непонимающе кивает он, отрицая истинный смысл девичьего высказывания,—Ты же это имеешь ввиду?—расширяет глаза, когда Ким отрицательно качает головой.
—Нет, Чонгук,—поджимает она губы, страшась произносить задуманное,—Нам нужно расстаться,—хотя и встречаться они даже не начинали, но и подходящего термина для их отношений нет,—Перестать видеться, здороваться, общаться,—перечисляет она, отводя краснеющие глаза в сторону, чтобы не видеть его лица.
Его невыносимо осунувшегося лица, где брови сведены друг к другу, а уголки рта опущены; где глаза расширены, а челюсть напряжена.
—Ты шутишь?—выдавливая из себя улыбку, болезненную и натянутую, он издает смешок. Она снова отрицательно кивает,—Ты сама себя слышишь?—всплескивает парень руками,—Говоришь мне это сейчас? После того, что было вчера?—его брови искажаются и скользят все выше и выше, скрываясь под спавшей на лоб челкой.
Удивительно, как долго они шли к тому, чтобы в итоге остаться на месте, так и не сдвинувшись.
—Давай хоть раз поведем себя по-взрослому,—девушка потирает шею ладонью, хрустя курткой на сгибе рукава, когда ее вновь перебивают.
—По-взрослому?—басит Чонгук,—По-твоему, взрослость заключается в избегании всех проблем подряд? Долго еще бегать будешь-то?
Ему не нравится, что из них двоих злится только он. Поэтому Чон всеми силами пытается вывести её на конфликт, подкрепляемый криком, ведь так справиться с ситуацией куда проще.
А ей уже надоело справляться с ситуацией его способами. Страсть и соперничество угаснет, любовь сама собой не появится. Чонова привязанность никак не компенсирует эмоциональных и нервных трат, которые они оба производят при каждом своем взаимодействии.
И, глядя в его черные глаза, Ким понимает, что, встреться они с ним в другое время и в другом месте, при других обстоятельствах, у них, бы, возможно, что-то и вышло. Вышло бы разговаривать друг с другом в приятельской манере, флиртовать, ходить на обеды вместе, готовиться совместно к экзаменационным сессиям и делить большую теплую постель на двоих. Может быть, они бы и целовались иначе: не так болезненно, без привкуса соли, без долго заживающих ран на губах, а осторожно, нежно, чувственно.
—Извини,—дрожит она голосовыми связками,—Но это все было бессмысленно с самого начала. И мы миллион раз это обсуждали, но никак не могли дойти до горькой правды, расходились на середине разговора, лишь бы не разочаровывать самих себя. Но, как видишь, мы оба разочарованы сейчас,—она подходит к нему ближе, укладывает руки на плечи, что часто вздымаются вместе с грудью,—Мы потратили слишком много времени и сил друг на друга. А я знаю, что в дальнейшем они не окупятся, Чонгук,—он выдыхает ей в лицо горячим воздухом, глядя прямо в глаза, когда она их на него поднимает.
Он не сможет отрицать то, что их траты не окупятся, так же, как и то, что был с ней груб, язвителен и нечестен. Он не сможет каждый раз отмалчиваться при каждом упоминании его лжи в любой ссоре, ведь девушка приплетает это, как весомый аргумент, в любом конфликте.
Они не смогут долго продержаться на плаву, выезжая на одних только поцелуях и страстных примирениях, ведь их плот заведомо дырявый, и никто не пытается залатать пробоины, обвиняя во всем второго.
Он все-таки прислоняется своим лбом к её, когда она это позволяет. Вздыхая в унисон, они соприкасаются грудью; Йа Ним тянется к нему, прикрывая глаза, он в ответ подается вперед, касаясь её губ своими.
Вот так это должно было быть.
Она целует его, пальцами окутывая горячую грудь, и будто в ней утопая; глаза открывать не будет, не хочет. Она запомнит этот момент таким: осторожным, печальным, правдивым.
И она целует его так проникновенно, солено, грустно; целует, приподнимаясь на носки, потому что знает, что целует в последний раз.
И этот прощальный поцелуй она хочет оставить таким, незаконченным, робко прерванным на середине. Но Чонгук ладонями спускается на талию, прижимая её к себе пуще прежнего, не позволяет отстраниться, а языком пробивается вглубь рта.
Даже сейчас, снова и опять, он портит все своей заядлой проклятой страстью, которой готов уничтожить любую нежность. Это еще раз подтверждает то, что он не меняется и меняться не собирается.
В его ценностях, как тогда была страсть, на том самом первом балу, где они разделили бутылку алкоголя на двоих, так и сейчас, в момент, когда все рушится. Он остался верен своим принципам, полностью противоречащим вере Ким.
Вот почему они не могут быть вместе.
Она отворачивается, рты расцепляются, слышится учащенное дыхание обоих; ее короткие волосы прикрывают глаза разочарованные, красные, охолодевшие. Вышагивает, когда парень распускает руки с талии, смотрит на него еще раз, в его стеклянные зрачки, в которых она не видит себя, к сожалению, улыбается и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.