XX
Как всё снова к этому пришло?
Почему я с тяжестью сглатываю вязкую слюну, когда он паркует автомобиль у общежития? Почему я с ним? Даже после слов его признания и нужды во мне, я продолжаю метаться в собственной голове, будто на подсознательном уровне ощущаю ложь во благо.
Где благом выступает секс.
И я знала, на что шла, когда поддалась на своеобразные уговоры Чонгука.
У меня нет причин убегать, нет причин отказываться. Но и причин ему верить у меня тоже нет. Поэтому, я поступлю, как он всегда поступал — безответственно, спонтанно и беспринципно.
Резкий наклон парня в мою сторону заставляет меня вжаться затылком в подголовник сидения от неожиданности.
Его челка щекочет мне нос, его лицо на расстоянии пяти сантиметров от моего, его дыхание ощущается всеми фибрами тела, ведь на вдохе наши грудные клетки соприкасаются. Я поджимаю губы, опуская взгляд на его разбитые и сухие, и наконец закрываю глаза, расслабляя шею и подаваясь вперед.
—Ну не здесь же,—оглушает меня хриплый и ехидный голос Чона над ухом, после чего слышится щелчок расстегивающегося ремня безопасности, и он слабым толчком в грудь вжимает меня обратно в кресло.
Чертов ремень, блять, безопасности.
Заставил меня чувствовать себя неловко, и я уже готова сорваться к чертям и уйти от этой затеи хлопком автомобильной двери и громкими шагами в сторону своей комнаты.
Пока он отстраняется в свое прежнее положение, я намереваюсь схватиться за дверную ручку и покинуть машину в спешке.
—Боже, Ким, расслабься,—он еле сдерживает себя, чтобы не рассмеяться, резко роняя руку на мое колено, и тем самым останавливает меня, будто слышит мысли, одна за другой мелькающие в моей голове сигнальными знаками «стоп»,—Ты слишком напряжена,—сжимает ладонь, сминая кожу бедра под неплотным материалом джинс, и я напрягаюсь еще больше, от чего он все-таки позволяет себе издать смешок.
Если моя голова полна сомнений на счет Чона, то, наверное, его слова в доме Чимина не произвели должного впечатления и только больше ввели меня в заблуждение.
И будто замечая эту фразу в моих глазах, Чонгук пресекает ее на корню, когда тянется тонкими пальцами к затылку и зарывается в короткие волосы, притягивая к себе и вовлекая в поцелуй, и я чувствую соль и железо на его губах, вызванные металлическим привкусом крови незаживших ранок.
—Если хочешь здесь, давай здесь,—отстраняясь, он не убирает руки с затылка, продолжая потирать большим пальцем голую часть шеи, когда глаза его с новым беспокойством устремляются в мои,—Только не делай такое лицо, будто сейчас уйдешь,—его просьба удивляет меня, и это мягко сказано.
Я не могу прочесть нежности в его черных глазах, потому что ее нет. Но есть нужда, какая-то неведомая необходимость или зависимость. И так странно ее осознавать, глядя на вопрошающее лицо Чонгука.
Он действительно видит меня насквозь. И когда он говорит подобное, мне лишь остается теряться в догадках: отточенная ли это актерская игра или же отчаянная действительность его чувств ко мне.
Он будто сам себя не понимает и не может выбрать стиль общения со мной. Не знает, быть ли ему надменным и язвительным или же приближенным и беспокойным; сам себя поправляет, "переобуваясь" на ходу.
—Пойдем,—киваю я на выход, резко откланяясь от парня так, что рука его выскальзывает с моего затылка, и ровно секунду он не знает, куда ее деть.
Кивком здороваемся с пожилым охранником у входа в мужское общежитие, когда он морщинисто улыбается, с непонятным ехидством в узких глазах; будто знает, зачем мы идем к Чону вдвоем.
А он наверняка и знает, учитывая натуру проживающего и то, сколько раз мы уже перед ним появлялись вместе.
Несколько минут тишины давят на уши, пока я поднимаюсь по лестнице за широкой спиной парня, и каждый стук его каблуков о бетон будто обратный отсчет в моей голове.
—Проходи,—басит Чонгук, закрывая за мной дверь, когда я зашагиваю в его уже до боли знакомую темную комнату.
Практически у порога я останавливаюсь, чувствуя как руки парня ложатся на плечи, к тому меня принуждая. Он скользит ладонями по рукавам куртки, скрипя об материал; и когда доходит до запястий, цепляется за резинки рукавов и стаскивает с меня куртку, отбрасывая ту в сторону.
Аккуратно разворачиваясь на пятках и поднимая глаза на его возвышающееся темной тенью лицо, я проскальзываю рукой к нему за спину, самолично защелкивая дверной замок на два оборота.
Лишаю себя путей отступления, заранее пресекая все мысли остановиться, которые заполонят мою голову.
Он улыбается. Странной и непонятной улыбкой, то ли удовлетворенной, то ли жаждущей, то ли воспаленной от болевых ощущений растянутых губ. Может, даже победной.
Но победа ли, эта слабость перед человеком? Победа ли, этот тяжелый углубленный взгляд черных глаз? Победа ли? Или всё-таки поражение.
И Чонгук отвечает на мой вопрос, когда со скрипом стаскивает с себя свою кожаную куртку. Делает глубокий дрожащий вдох. На выдохе шагает в мою сторону, заставляя попятиться.
Для него это, определенно, — победа.
А мне и не жалко; для него, наверное, уже не жалко. Стать той самой причиной ликования на одну ночь. И он станет моей.
Моей собственной удовлетворенностью; моим собственным достижением; моим безрассудством.
На одну ночь...
Вместо очередного шага назад я наконец останавливаюсь, протягиваю руки к парню, обвивая его горячую шею и притягивая к себе, когда он охотно поддается, и на мой жест откинутой назад головы с оголением крупного участка шеи, припадает к ней, усиленно втягивая ноздрями запах кожи.
Всего на одну ночь...
Тонкими пальцами впиваюсь в широкие плечи, сжимая и разжимая их, пока мужские губы оставляют влажную дорожку на ключицах, уже упираясь в препятствующий материал футболки.
На одну ночь...
Потому что на большее нас и не хватит.
Ведь поцелуев и прикосновений будет недостаточно, чтобы что-то изменить. А в нашей ситуации, если и менять, то все кардинально. До самого основания.
Сколько раз мы оказывались в подобных ситуациях.
И сколько раз это лишь отбрасывало нас назад: на огромное расстояние друг от друга, на обильное нежелание пересекаться, на жесточайшее недопонимание.
Сначала прилипаем друг к другу, а потом мечемся, как одинаково заряженные полюса магнитов.
Отпревая от меня, Чон, возвышаясь, вопросительно заглядывает мне в глаза, когда руки его, поднимаясь плавно по талии и заставляя покрыться тоннами мурашек, собирают складками футболку, оголяя живот и грудь. Я поддаюсь, поднимая руки и, тем самым, отвечая на его немой вопрос.
Избавляясь от ткани, парень недолго осматривает уже знакомую обнаженную фигуру, быстрее цепляясь горячими пальцами за талию и снова прижимая меня к себе, когда руки быстро перебегают к шее, вжимая мои губы практически насильно в его.
Продолжая углубляющийся и влажный поцелуй, уже я хватаюсь за кофту Чонгука, без особых расспросов задирая ту и проникая холодными ладонями под материал, где разгоряченное рельефное тело парня напрягается от неожиданного холода.
Поднимаясь ладонями выше и наконец позволяя себе оторваться от красных и окровавлено-воспаленных губ, я ощущаю вспотевшей кожей рук затвердевшие соски парня, который, от малейшего взаимодействия с ними вздрагивает и издает тяжелый хриплый вздох. И тогда я поднимаю глаза на его томное лицо, где брови сведены друг к другу, а зрачки на секунду пропадают с глазных яблок, из-за того, что Чонгук их закатывает.
Не дожидаясь моих действий, тот быстрее снимает с себя уже дико мешающий материал кофты, отшвыривая его, как обычно, в самый дальний угол комнаты.
Он тыльной стороной ладони промакивает выступившую из раны кровь на губах, снова пуская их в ход, когда я притягиваю его за талию, позволяя ощутить всю твердость мышц и добавить про себя, что по итогу именно мне досталась эта плоть, которую желали десятки девушек на один квадратный метр комнаты особняка Пака.
И когда мои губы, не выдерживая напора мыслей, растягиваются в улыбке, блокируя продолжение поцелуя, я отрываюсь и опускаю глаза на брюки Чона, после снова поднимая давно уже не растерянный взгляд, сталкиваясь с его туманными черными угольками, сменившими свой посыл высокомерия на чувство бесконечного бесстыдного желания.
Чонгук откидывает шею назад, улавливая мой благородный порыв расстегнуть его брюки, когда я совершаю несколько резких манипуляций, и остается только стянуть их с мужских бедер, наконец оголяя.
Парень не остается в стороне и проделывает то же самое с моими джинсами, что легко спадают на пол, стоит мне только вышагнуть из штанин.
Несколько секунд бездейственной тишины; момент, когда оба рассматривают друг друга, позволяя быть себе беспардонными в собственных мыслях и взглядах.
Очерчивая контур мужского тела, я не могу им не восхититься, учитывая, какие руки, бедра и торс он имеет. А если уж вести разговор о широких мускулистых плечах, то не хватит всех эпитетов, способных описать их невъебенность.
Будто отсчитав определенное количество времени, данное мне на восторг, Чон трогается с места, снова сокращая расстояние между уже обнаженными телами.
Он возбужден. Я бы сказала, твердо настроен завершить начатое. Как и я.
Кровать совсем близко, упирается в ноги, которые с трудом меня держат прежде, чем я все-таки плюхнусь на белое постельное белье, откидываясь на вытянутые руки назад, и глядя на Чона уже снизу вверх, когда непослушные короткие пряди волос спадают на лицо.
И ему это нравится. Я знаю, что нравится. Для него мое преображение, скорее, бунт против его собственных правил и попытка привлечь к себе внимание, еще раз закрепив за собой клеймо девушки с тяжелым характером, которую ему несомненно захочется "обуздать".
Он знает, что я закрываюсь; он видит, как я закрываюсь, мыслями своими не пропуская его покопаться в моей голове, зрительно и механически игнорируя его улыбку, покоящуюся на красных губах.
Но на деле же цепляюсь обеими руками за шею Чона, притягивая его к себе.
Он поддается, нависает сверху, в уже, казалось, привычной позе. Глаза его черные и глубокие в моих глазах не пытаются искать той же глубины. Ему не эта глубина сейчас нужна.
Пурпурные и серо-фиолетовые синяки, кое-где с желтым отливом, покоятся на его ребрах, и один на нижней челюсти.
Я откидываюсь, полностью расслабляя тело, несколько секунд позволяю себе видеть его эмоциональное безразличие, сокрытое физической тягой и желанием. Это страсть.
Та самая, о которой он тогда говорил мне за бутылкой вина, ставя Су Рим в пример отличного секс-партнера. И вот я тут. На ее месте. В такой же глупой надежде, что помимо жажды здесь будет что-то похожее на любовь, а не пустую зависимость и желание завоевать.
А ведь его слова никогда и не были признаниями в любви, да и я своих чувств никак не изъявляла. Была лишь ненависть, взятая из неоткуда — принципиальная ненависть, что привела к страстному желанию покорить соперника.
Стоит бояться своих желаний. Пусть даже потаенных. Ведь так они и сбываются: с горьким привкусом железа на губах, щемящими душу обидами в подкорке головного мозга и с солью, скопившейся в глазах, но совсем незаметной в полумраке.
Наверное, мне плевать, если я обвиваю его таз ногами, когда он целует меня, сгибаясь в локтях до минимального расстояния. Может быть, мне плевать, раз я поддаюсь и выгибаюсь грудной клеткой вперед, позволяя его рукам расстегнуть крючковатую застежку бюстгальтера. Возможно, мне похуй, ведь его горячие пальцы свободно блуждают по моей груди, сжимая и разжимая плоть, заставляя тяжело дышать и изнывать от желания.
Выпуская мои губы из своего плена опухших покрасневших губ, Чонгук выпрямляется в локтях, склоняясь к прикроватной тумбочке. Выдвигая верхний же ящик, он вытаскивает оттуда блестящую полосу презервативов, отрывая от длинной ленты один.
Профессионально вскрывая упаковку, тот выуживает латекс из обертки, откидывая мусор в сторону, и вопросительно смотрит на мое вновь напряженное и выжидающее тяжелую паузу лицо.
Будто сейчас мы можем остановиться... Когда я лежу голая между его плотно сжатых бедер с раскрасневшимся лицом и зудящим возбуждением по всему чертовому телу.
Я отвожу взгляд в сторону, тем самым давая «добро» на бесшумные манипуляции Чона с резинкой, который уже через несколько секунд снова прилипает к моим губам, уставляя руки по обе стороны от головы и удобней располагаясь между ног.
Самостоятельно регулируя мое тело так, как ему надо, как ему удобно, раздвигая бедра шире, он отвлекает меня поцелуем, руками блуждая в области ребер и оставляя горячие следы пальцев, будто проникая под сами ребра и опаляя легкие своими большими ладонями.
Я поддаюсь вперед, ускоряя его затянутый процесс, уже не в силах ожидать мучительных прелюдий; он охотно улавливает мой посыл, наконец проталкиваясь между ног глубже.
Нерезкий толчок идет первым, после чего я сжимаю губы, до полного их исчезновения с лица. Напряженные мускулистые руки по обе стороны от меня, крепкая грудная клетка напротив, шесть кубиков пресса, трущиеся о низ живота с каждым новым амплитудным движением — все это, будто какой-то отлично проработанный и детальный сон.
Но о реальности напоминают влажные мужские губы, сквозь которые пробивается низкий, вибрирующий в глотке стон. Руками я охватываю широкую спину, изрядно усыпанную желтоватыми синяками, от прикосновения с которыми, Чонгук шипит, но не просит остановиться.
Черные глаза его упираются в мои, щеки его красные, губы влажные и будто умоляют меня прильнуть к ним. Я отрываю тяжелую голову от подушки в готовности исполнить его просьбу и, видя, как сильно он этого хочет, замедляясь в своих движениях и вытягивая жаждущие губы, я не могу не поглумиться, остановившись в сантиметре от них и растянувшись в издевательской улыбке.
—Издеваешься?—сквозь стиснутые зубы хрипит он, заметно раздражаясь моей ухмылке, и стирает её с моего лица, впиваясь губами в мои, а затем и вовсе зубами оттягивая и сдавливая нижнюю губу так, что я шиплю, откидывая голову назад.
Когда я свожу брови друг к другу от жгущей боли и липкой влажности на губах, которой является уже моя выступившая кровь, на его лице проскальзывает блаженная улыбка, а-ля "мы квиты", и он глубже и мягче продолжает вклиниваться между ног, ускоряя темп.
Движения становятся более резкими, спина шоркается о простынь, издавая характерный звук скрипа ткани, костяшки пальцев хрустят, когда я сжимаю кулаки в крепкой хватке на затылке парня, цепляя пучки темных волос и оттягивая их.
—Йа Ним,—сглатывает он мое имя после полустона, когда глаза его закрыты и губы сомкнуты в попытке воздержаться от излишних возгласов.
И для моих ушей это звучит, как услада; как мед, липкий и тягучий растекается по ушным раковинам, заливаясь вглубь. Наверное, мне просто льстит, что сейчас он сознательно произносит моё имя в попытке что-то сказать, но сам себя перебивает выматывающей амплитудой толчков.
Сейчас по банальности жанра он может сказать, что любит меня, или, что это лучший секс в его жизни, или, что все наши накаляющие отношения конфликты и ссоры того стояли. Он смутит меня этими словами, и я буду молчать в полном незнании, что бы ему ответить и согласиться ли с подобным заявлением.
И он действительно меня смущает:
—Йа Ним,—повторяет еще раз моё имя, и я мычу в ответ, не в силах разомкнуть губы,—разожми ноги,—хрипит на повышенных тонах, будто голосовые связки его обволок тот самый мед, что секунду назад дурманил мне голову.
Расширяя глаза, которые уже были готовы вот-вот закрыться от удовольствия, я вопросительно смотрю на его влажное лицо, после чего он откидывает голову назад, позволяя каплям пота сползти по линии кадыка и ниже.
—Разожми ноги,—он сглатывает слюну,—Ты не даешь мне нормально вздохнуть,—зажевывая нескладные буквы, он склоняется ниже, надавливая своим телом на меня, и я понимаю, что в действительности сдавила напряженными ногами его твердые мышцы под грудной клеткой.
Я молча выполняю поручение, которое теперь уже сбивает меня с волны осязаемого удовольствия; и хоть теперь это стало гораздо удобнее, я в какой-то мере разочарована собственными ожиданиями и самой собой.
Он наконец разлепляет до этого прикрытые глаза, пробегается по моему потному стыдливому лицу, брови его в мягкой манере сводятся друг к другу на секунду, когда длинными пальцами он тянется к моим волосам, убирая некоторые пряди, прилипшие к лицу, и устало улыбается, будто ему льстит мое послушание.
***
В темной комнате, на давно уже остывшей постели, я чувствую себя чужаком, хоть её хозяин утверждает об обратном своим прижатым к моему под одеялом телом, которое все еще согревает холодные простыни.
Перед тем как заснуть он, подперев рукой голову, несколько минут молча наблюдал за моими суетливыми движениями и попытками перетянуть на себя смятое под его бедрами одеяло. Улыбнулся глазами, не пытаясь уже растягивать ноющие губы, и просто придвинулся ближе, освобождая одеяло и забирая часть личного пространства.
Не сказал ни слова, оставив между нами запыхавшуюся тишину. Прижался лбом к моему, закрыл глаза и заснул, оставив меня с распахнутыми глазами наблюдать потолок и думать, думать, думать.
И вот сейчас, когда он сопит уже около двух часов, хватка его рук ослабла и блестящий рот приоткрыт, я не могу перестать думать.
Прогоняю все снова и снова в своей голове, повторяю все слова, сказанные нами, вспоминая все взгляды, все прикосновения; и я хотела бы остаться до утра, здесь, проснуться с ним, раскраснеться снова, одеться так, будто никогда перед ним прежде не раздевалась, и словить несколько ехидных шуток в свой адрес, ответив тем же.
Но страх того, что этого не произойдет, заставляет меня уйти. Если я останусь, проснусь одна в уже замерзшей напрочь кровати с крахмальными простынями, словлю его нелепую остывшую физиономию в проходе ванной комнаты, где он будет натягивать на себя одежду, и услышу: «Собирайся и уходи». Тогда я просто не выдержу.
Поэтому, я уйду сейчас.
И тогда уже он проснется один.
Наблюдать его строгое спокойствие, его мужественную уязвимость мне доводится впервые. Зрачки двигаются под пеленой век, пальцы повернутых вверх ладонями рук изредка вздрагивают в сокращениях мышц, тихое несуетливое дыхание раздается из раскрытых пухлых губ.
Нет, он не выглядит, как невинный ребенок во сне, не выглядит безобидным ангелом, ведь даже в погруженном состоянии он продолжает хмуриться, будто кого-то отчитывает в очередной раз.
И я рада, что он не разговаривает во сне, ведь тогда бы мне точно довелось услышать своё имя в недовольной интерпретации его гонора.
Подув на его лицо, и, будто тем самым разгладив скупую морщинку между сведенных бровей, я убеждаюсь, что тот крепко погружен в состояние глубокого сна, раз никак не реагирует на подобное действие.
Тихо выползаю из-под одеяла, отдаляясь от его теплых прикосновений и ощущая неприятный колющий холод комнаты за пределами постели. Даже ковер под кроватью кажется морознее обычного, обжигая ноги прохладой.
Бесшумно натягиваю одежду, предварительно отысканную глазами в темноте, надеваю скрипучую куртку, впихиваю стопы в затвердевшие кеды и, обернувшись на одинокого обнаженного Чона, лежащего на краю постели, двумя щелчками отпираю дверь, поспешно, но аккуратно ту закрывая за собой.
Шаг, ещё и ещё; отдаляюсь от двери комнаты со стремительной быстротой, ведь, не дай Бог, он сейчас высунется в проем темноты на другом конце коридора, недоумевающе взъерошит волосы и с сонными глазами спросит, куда я ухожу. Тогда уходить будет ещё постыднее.
В коридоре общежития темно; на вахте уже никого нет, и я спокойно перехожу в женскую часть корпуса, звеня ключами от комнаты, когда их выуживаю из кармана. Подсвечиваю слабой яркостью экрана телефона себе путь по замызганному паласу, устланному до самой угловой части этажа, до тех пор, пока не упираюсь носами ботинок о порог двери. Двумя поворотами ключа в замке открываю её, тихим скрипом оповещая темноту о своем приходе.
Непонятный терпкий запах одеколона стоит в душной комнате, и словно приторная чистота липнет к носу, будто Ниён захватила и принесла её ещё с собой с того светского пятничного мероприятия.
Стараясь не шуршать одеждой, я двигаюсь в сторону своей постели, бесшумно делая широкие пружинистые шаги, когда стопа вдруг тонет в непонятной мягкости.
Я резко останавливаюсь, склоняюсь к полу и нащупываю мягкую ткань, как раз-таки источающую тот самый запах одеколона, подозрительно проникаясь пальцами в материал и потирая его между них, в попытках провести анализ.
Дороговизна так и веет от материала кофты, и кажется, будто стоит она, как один из моих жизненно важных органов, если бы я продала его на аукционе.
Откладывая ту в сторону, я делаю несколько неуверенных шагов в направлении кровати подруги, вглядываясь в каждый темный сантиметр пола, чтобы снова не ввязнуть в разбросанную одежду.
И, когда слабым светом экрана я навожу на постель, то пугаюсь сощуренного взгляда больших серых глаз и негромкой басистой фразы, протолкнувшейся сквозь охрипшее горло:
—Прекратите светить мне в глаза.