XIX
Направляясь на подобную вечеринку, даже задумываться не стоило, будет ли здесь Чон. Ведь он будет. Он всегда и везде, когда в нем нет нужды, и отсутствует, когда необходимость есть.
Когда я вижу его в привычном окружении парней, улыбающегося и жестикулирующего так, будто сейчас он находится под прицелом папарацци, и его фотографии могут попасть в журнал «GQ", я чувствую себя раздраженней, чем обычно.
Такой весь непринуждённый и общительный в этих своих черных джинсах и лонгсливе, что своими обтягивающими рукавами только подчеркивает его плечевые мышцы. Такой весь до блевоты общительный и простой, каким он никогда не был со мной.
И, глядя на опухшие губы и уже желтеющий синяк на скуле, я четко проговариваю в своей голове, что мне его не жаль. И я не хочу испытывать жалость от него в свою сторону.
Получив несколько дней назад в ответ на свои слова лишь «ты сама это допустила», я только и думала о его помрачневшем лице и гуляющих желваках в тот момент, когда я не могла не согласиться.
Я сама несу ответственность за свои ошибки. И, раз он одна из них, по моим словам, то я признаю вину лишь в том, что подпустила его к себе и по сей час испытываю желание это продолжать. Но не в том, что он лгал мне.
—Чонгук тоже здесь,—раздается рядом с ухом беспокойный голос подруги.
—Я уже заметила,—уставленная в одну точку, говорю я на автомате бесстрастным задумчивым голосом, когда между мной и парнем на другом конце комнаты устанавливается зрительный контакт.
Чёрные глаза-пуговицы переливаются бледным бликом, когда его губы на секунду расслабляются, делая быструю передышку от жеманной улыбки.
Прекращая свою беспрестанную речь, он цепляет губами соломенную трубочку, потягивая напиток из стакана, когда его щеки впадают, и проявляются привычно обворожительные скулы. Видимо, от разговоров, пересохло в горле.
Когда Чон отрывается от коктейля и будто бы открывает рот, чтобы сказать что-то как обычно издевательски возмутительное в мою сторону, дабы я прочла это по его влажным губам, Чимин вдруг громко хлопает в ладоши и заводит толпу своим ораторским искусством говорения.
Я пропускаю половину его речей за цепким взглядом черных молчаливых угольков, поэтому, когда все по какой-то причине начинают скапливаться и усаживаться в круг, я просто проделываю то же самое.
Чонгук плюхается в противоположной части круга, когда его тут же облепляют миловидные девушки, большими глазами своими оценивая каждый сантиметр его тела, а руками позволяя себе ощутить, каковы его мышцы рук на ощупь.
Ненавязчивым расслабленным взором он оценивает сложившуюся ситуацию, подкрепляя это всё своей призрачной потрескавшейся ухмылкой, и покручивает на полу стакан с напитком, переводя свой всепроникающий взгляд с него на меня.
—Кто хочет начать?—выступает в роли ведущего Чимин, ехидно оглядывая всех сидящих с позиции своего высокого стула.
—Я,—поднимает руку девушка, сидящая по левую сторону от Чона,—Чонгук, правда или действие?—она часто моргает, взмахивая своими длинными ресницами, и наклоняется ближе к парню, прилегая к тому плечом.
—Правда,—кидает шатен, не глядя на говорящую, и отпивает напиток, поджимая горящие разбитые губы, когда на рану попадает алкоголь.
—У тебя есть девушка?—высоким голосом вопрошает она, и я закатываю глаза, цокая, как и всё женское составляющее игроков.
—Нет,—кротко отвечает Чон, аккуратно опуская стакан на ковролин и проводя указательным пальцем по его стеклянной грани, когда большинство девушек тяжело вздыхает, принимая подобного рода жест как воплощение своих грязных фантазий.
—Теперь ты, Чонгук. Задавай, кому хочешь. Можно не по порядку,—уточняет Пак, напевным тоном своим задавая очередную интригу, известную лишь ему самому и будоражащую до кончиков пальцев.
Я облокачиваюсь на прямые руки, выставленные прямо, и чуть подаюсь назад. Расслабляю шею и опускаю голову, делая тяжелый вдох.
—Йа Ним,—выговаривает шатен, и мышцы шеи снова напрягаются, когда я резко возвращаю голову в исходное положение, уставляясь на него почти удивленными глазами.
Как-то сразу. Быстро. Не тая своих коварных умыслов, он упоминает моё имя в такой неудачный для этого момент, когда я надеялась на бесконтактный бой или игру в гляделки. Неужели так трудно было продержаться без скандалов на публике и подобной чуши?
—Правда или действие?—после недолгой паузы он тягуче и тривиально смотрит исподлобья, ни доли улыбки, ни капли стеснения.
И я не знаю, что из этого хуже.
—Правда,—вскидывая брови, я принимаю некий вызов, еле заметно ёрзая пятой точкой по полу от некого волнения, вибрацией проходящего по всему телу.
По-видимому, думая, что может быть самым дурацким из того, что он может спросить, Чон поджимает губы и облокачивается на одну руку, перенося вес тела на неё и закидывая голову набок.
—Долго ты будешь обижаться?—басистым голосом своим он в секунду утихомиривает шепотки в комнате, заставляя всех впасть в заинтересованный транс, когда никто, кроме нас, не понимает, о чем идет речь.
Я кошусь в сторону Чимина, что даже подается вперед от азарта и бушующего в нем возбуждения, прикусывая сильно сжатый кулак и расширяя обычно узкие глаза.
Все уставлены на меня, давящими взглядами своими заставляя сжаться и смутиться. Наверняка, именно на это давление он и рассчитывал.
—Назови мне хоть одну причину простить тебя,—говорю я кратко и сдавленно, вживляя влажные ладони в ворс паласа, когда глаза наблюдателей становятся еще шире, а Чонгук напротив опускает уголки губ, оценивающе кивая пару раз и отводя свой стеклянный взор в сторону.
Не стоило начинать подобный разговор здесь. Определенно, не стоило, сонбэнним.
Пока все здесь играют в "правду или действие", мы играем в совершенно другую игру, название которой еще не определено, но направленность её уже давно нам ясна. Наша задача заключается в том, чтобы заставить противника чувствовать себя некомфортно.
—Сейчас я задал тебе вопрос,—снова, вдалбливаясь в меня черными глазами-пуговицами, тот склоняет голову набок, заставляя челку упасть на одну сторону,—Ответь на него,—требовательно хрипит он, наседая на меня морально.
Он отлично справляется с задачей "заставить противника чувствовать себя некомфортно".
—Да, долго,—киваю я, сразу отворачиваясь от угрюмых черных бровей в сторону ведущего, закусывая внутреннюю сторону щеки.
—О-отлично,—тянет Чимин, потирая ладони друг о друга,—Теперь ты, Йа Ним, задаешь, кому хочешь,—выводя наконец из транса публику, он возобновляет ход игры.
Я бегло прохожусь глазами по кругу, не обнаруживая ни одного знакомого лица. И даже подруги, которая могла бы мне подыграть и выполнить наипростейшее моё задание.
—Я выбираю вот эту девушку,—киваю я на девчонку, что первая заводила игру,—Так же можно?—вопрошающе обращаясь к Чимину, я уточняю, на что получаю положительный кивок и игриво растянутую улыбку одобрения,—Как тебя зовут?—слегка склоняясь вперед, я проявляю легкое неуважение за незнанием её личности.
—Санни,—сконфуженно отвечает она, когда не трудно догадаться, что в паспорте совершенно иное имя. Но да ладно, мне нужно всего лишь один раз к ней обратиться. Плевать, как там её зовут.
—Хорошо, Санни. Правда или действие?—я хочу услышать второе, и она лепечет высоким голоском, принимая мой вызов, "действие".
Отлично, она еще глупее, чем я смела предполагать.
—Тогда, Санни,—в который раз приторно смакую её имя,—Собирай вещи, вызывай такси и едь домой.
С каждым моим словом толпа возбужденно взвывает, охает и посвистывает, ощущая накал страстей, а лицо девушки становится все красней и пунцовей, пока голова возмущенно вжимается в плечи, а рот не открывается шире и шире.
Чимин же неистово хохочет высоким смехом, откинувшись на спинку стула и чуть не свалившись, будто наконец он ощущает тот самый желаемый пик интереса. Я знаю, что он знает, что между нами с Чоном происходит. Поэтому эта ситуация забавляет его ещё больше.
Девушка резко подрывается с пола, возмущенно что-то бубня себе под нос, и хватает с дивана куртку, быстро скрываясь под противоречивый гул толпы. Мне жаль, ведь я использовала её честь и достоинство, если таковые имеются, лишь для того, чтобы ещё раз дать парню напротив понять, насколько мои слова по отношению к нему противоречивы.
Он даже не провожает оскорбленную взглядом. Ведь взгляд его теплится на моих сжатых в ухмылку губах. И я готова поспорить, что он ни черта сейчас не понимает, когда я проявляю демонстративный акт ревности сразу после слов о своём к нему безразличии.
А я только этого и добиваюсь. Раскачиваю с большой амплитудой эти эмоциональные качели. Чтобы он вдоволь ощутил это тошнотворное мерзкое чувство полного незнания и неведения, скачущее с каждым подъемом и спуском в животе. Чтобы черными глазами своими он метался по моему лицу, как он делает это сейчас, прокручивая в голове кучные противоречивые мысли.
—Итак,—громко выдыхая после долгого потока смеха, снова вступает Чимин,—Так как игрок покинул поле игры, ход переходит следующему по кругу. Но, так как Чонгук уже задавал вопрос, он ход пропускает.
Для меня это блаженная передышка от эмоционального напряжения; для Чонгука же очередная возможность придумать что-нибудь, из ряда вон выходящее, чтобы снова меня смутить.
И я смею надеяться, это будет что-то стоящее.
Участники продолжили по кругу задавать щепетильные вопросы, по типу "Когда был первый секс?" или "Переспал/а бы со мной?". Когда же дело доходило до действий, то в ход ступали изощренные задания с питьём тошнотворных напитков, облизыванием соли со столешницы и долгими и такими утомительными французскими поцелуями.
Когда наконец две девушки, собравшие больше всего возгласов и возбужденных мальчишеских завываний в свою сторону, разрывают свои почти кровные узы, расцепляя слюнявые языки, какой-то полупьяный парень, чьё лицо мне абсолютно не знакомо, сидящий через два человека от меня, называет моё имя.
—Задаю тебе "правду", потому что два "действия" подряд нельзя,—сразу осведомляет он меня и всех присутствующих, когда палас напротив начинает шебуршать под ерзающей пятой точкой Чона.
Компания снова затихает в предвкушении, подавляя шепотки и смешки от предыдущего задания.
—Думаю, все здесь хотят знать, почему ты обижаешься на Чон Чонгука?—своим круглым лицом парень нисколько не сглаживает острые углы дурацкого вопроса.
Да не вашего ума дело.
Я поднимаю глаза на второкурсника, что закусывает внутреннюю сторону щеки с поднятыми бровями и скользящей по губам безмолвной фразой возмущения, отпивая в том же положении вытянутых в трубочку губ заканчивающийся напиток, оставляющий после себя звук неловкого хлюпанья.
И что это значит? Что мне им сказать, по-твоему, Чонгук? Соврать, чтобы сохранить твой имидж? Или сказать правду, от чего имидж особо и не пострадает, учитывая твои внешние данные, ты еще и окажешься прав в глазах публики.
—Он мне врал. Очень долго и очень искусно,—все-таки сообщаю я, когда молчание повисает в воздухе.
Тихо, как в вакууме. Только слабый бит поставленной на минимум песни продолжает играть, заглушая слова. Глухой стук пустого стакана об палас. Хмурые брови пьяных игроков и переглядки между собой. Безмолвное шевеление губами.
Когда я перевожу глаза на шатена, он уставлен на тот самый стакан. Пальцы его крепко сжимают стекло, в опущенных глазах вялая туманность и задумчивость, а губы крепко сомкнуты, пока нижняя челюсть слабо двигается из стороны в сторону.
—Да Чон Чонгук самый прямолинейный человек, которого я когда-либо встречал,—вдруг раздается с противоположной стороны мужской голос, и некоторые игроки кивают в подтверждение слов, когда я отрываюсь от потерянного лица второкурсника.
—Разве это не означает, что он честный сонбэнним?—говорит студентка, сидящая недалеко от обсуждаемой персоны, когда в ответ ей звучат поддакивания.
Как я и предполагала, от этой правды хуже только мне. Его непоколебимое эго и имидж, его статус и престиж, его популярность и репутация не позволяют ему быть плохим персонажем в этой истории. Зато позволяют оставаться безнаказанным в любом случае.
После их льстивых и учтивых высказываний в его сторону, Чон, казалось бы, должен преисполниться гордостью и растянуться в надменной улыбке, но он, как и тогда в кабинете директора Чхве, то ли виновато поджимает губы, то ли играет смущенного комплиментами сонбэ, предпочитая никак не комментировать ситуацию.
Игроки пускаются в робкое обсуждение, переговаривая громким тоном исключительно хорошее о Чонгуке и тихим тоном пару неприятных слов обо мне.
Я опускаю голову, глядя на скрещенные ноги, и истошно и бесшумно подавляю истерический смешок. Когда же возвращаюсь в прежнее положение, он уже смотрит на меня с долей нестерпимого желания заговорить.
И открывает рот, размыкая болящие губы:
—Могу я продолжить игру?—вопрос более схож с риторическим, когда Чон поднимает в воздух руку, заставляя всех замолкнуть и положительно закивать с подлизывательскими улыбками,—Йа Ним,—процеживает он, чуть склоняясь вперед, когда никто не в праве объяснить ему, что по правилам игры так делать нельзя. Задавать мне второй вопрос подряд.
Но, было бы глупо сейчас отказаться от своих хвалебных слов в сторону Чонгука и заставить его лишиться желаемого. Никто этого не делает. Повинуются. Поддаются. Делают вид, что так можно. И я в том числе.
А он и знает, что по правилам так нельзя, в очередной раз удачно пользуясь новообретенной привилегией.
—Правда или действие,—говорит он, когда выбор может пасть только на «действие». И у меня, в отличие от него, нет привилегии играть по своим правилам.
Поэтому я с подозрительным прищуром отвечаю «действие».
—Тогда,—медленно выпрямляясь, поднимается он с пола, разминая затекшие суставы, кое-где похрустывающие, когда все вдруг непривычно смотрят на него снизу вверх; хотя он и привык на всех смотреть свысока.—Ты согласишься поговорить со мной,—он кивает в сторону и подходит ближе, подавая руку в качестве джентельменского жеста, выступающего для меня в роли подачки.
Я поднимаюсь, но руки не принимаю, схватывая при этом его недовольный взгляд, а-ля «Прекращай это», когда прежде выпрямленная и расслабленная ладонь его группируется в сжатый кулак, а улыбка поддается легкой и почти незаметной деформации, неприятный посыл которой улавливаю только я.
Мы не могли поговорить, не осведомляя об этом кучу студентов? Мы не могли не выносить это все в таком русле? Будто все его действия направлены на получение какого-то, невиданного мне, уважения.
И я понимаю, каким он выглядит сейчас в глазах окружающих спокойным, холодным и размеренным. Таким блаженным и рассудительным, когда на деле он — чистой воды псих. Неуравновешенный человек с подозрением на биполярное расстройство личности.
Я тоже думала, что он тих и спокоен, как удав, пока не распробовала на себе его пылающую сущность неугомонной страсти и резкости, его саркастичные издевки и надменные многозначительные взгляды.
Он пропускает меня жестом вперед, кивая игрокам, чтобы те не отвлекались и продолжали, одаривая всех их кроткой улыбкой приятного старшего сонбэ.
Выходя в темный мерцающий коридор, я ощущаю его недовольное дыхание в спину, сопровождающее своей горячей близостью меня все двенадцать ступеней лестницы на второй этаж и еще половину верхнего яруса до первой комнаты, в которую он резко и стремительно распахивает дверь, вынуждая кротким кивком меня туда зайти.
Хлопок закрытия. Щелчок. Вздох.
В какой раз мы так остаемся наедине? — Четвертый. И сколько из подобных случаев увенчалось успехом? — Ни одного.
Небольшая темная комната, где свет проникает сквозь незашторенные окна, освещая небольшой квадрат пространства посреди светлого паласа и полоску стены напротив окна.
—Йа Ним,—голос Чонгука кажется непривычно осипшим и низким, когда напоминает мне о своем присутствии. При таком освещении синяки на его лице кажутся темными глубокими впадинами,—Сколько это будет продолжаться?—куда-то вдруг улетучиваются напористость и ехидство, только что сопровождавшие его всю игру.
—Ты о чем?—прогуливаясь по спальне, кидаю я, когда его грудь тяжело вздымается, расправляя складки кофты, и он руками упирается в бока, перенося вес тела на одну ногу.
—О том, что меня раздражает подобное твоё поведение,—Чон на секунду включает надзирательский тон, сводя брови друг к другу, и я резким поворотом на пятках ставлю себя в положение параллельное его телу.
—Какое поведение?—я пожимаю плечами, ожидая ответа, которого он мне не даст, ведь с силой поджимает губы, что тут же отдают ноющей болью,—Какого отношения ты к себе хочешь, Чонгук?—обращаясь к нему по имени, я будто называю имя дьявола, от чего ему становится не по себе.
—Я уже объяснил тебе, почему не говорил об этом. Ничего бы, ровным счётом, не изменилось от этой правды, которая от меня не зависела,—вскидывает тот руками, и, кажется, в такой кофте его мышцам тесно.
Он не хочет отвечать на мои вопросы; он только задает свои, разбавляя их аргументами к риторической стороне уже исчерпанного конфликта. Я не просила его объясняться по поводу ситуации с враньем, но он машинально, на автомате оправдывается.
—Какого отношения ты к себе хочешь, Чонгук?—полностью игнорируя его слова, я хочу добраться до сути.
До смысла и цели наших межличностных отношений. До осознания, стоит ли это продолжать, и есть ли зачем? Чего он от меня хочет? Почему не закроет глаза на несносную девку, вечно вертящуюся под ногами, которая сама уже пытается вырваться из этой клетки взаимовредного общения.
Избавься от меня, пока я тебе позволяю это сделать, идиот.
—А какого я, по-твоему, заслуживаю?—склоняя голову на бок, тот заглядывает в мои глаза, будто проводя какой-то манипулятивный психологический трюк надо мной, и я выставляю блок в виде скрещенных на груди рук.
Действительно. А чего от него хочу я?
Это обычное влечение на физическом уровне? Меня просто привлекают его мужественные черты лица, смуглая бронзовая кожа, длинные пальцы рук и идеально развитое физически тело?
—Я не знаю,—выдыхаю я, отворачиваясь и закидывая голову назад,—Но ты явно заслуживаешь наказания за свое враньё,—не унимаюсь я, заводя всю ту же шарманку, от чего Чон на выдохе с психом издает истошный стон, больше похожий на рычание.
—Да, Боже, при чем здесь это? Или ты не хочешь продолжать, а? Я тебе настолько противен, что ты видеть меня не хочешь?—он делает несколько рваных шагов в мою сторону, от чего я резко поворачиваюсь к нему, с испугом отшагивая на столько же шагов назад.
В глазах его мелькает нечто пугающее, тут же угасая и теряясь в черноте зрачков.
—Да, я не хочу продолжать, Чонгук,—не выдерживаю я, когда на лице его читается нескрываемое удивление,—Я не могу продолжать,—чувство першения в горле и скрученных в узел кишок доставляет мне лихорадочное состояние тряски,—Это же какое-то сплошное издевательство. Ты не представляешь, сколько боли причиняешь одним своим присутствием,—глаза жжет, но от злости, а не жалости к самой себе.
Чонгук в попытках переварить всё сказанное мной потирает ладонью лоб, покрытый морщинами от вздыбленных бровей. Переступает с ноги на ногу, прожевывая собственный язык, генерируя в своей темноволосой голове следующую реплику.
И я поднимаю на него глаза полные слез, когда не в силах скрывать свою ментальную раздробленность и подавленность. Я бы хотела сейчас видеть его с другого ракурса, издалека, со стороны, но никак не в упор.
—Не надо смотреть на меня так,—откидывает он голову назад, возвращая в исходное положение после тяжелого вздоха,—Так, будто я ничего не сделал для тебя,—он проводит рукой по лицу, заходя за полоску света в темноту, будто вынужден это сказать, когда не хочет,—Так, будто ты единственная, кто страдает,—голос обрывается будто на полуслове, и я хочу услышать продолжение.
Поверь мне, Чонгук, ты сделал достаточно...
—Тогда в чем проблема? Почему ты злишься на меня, когда я наконец решаю всё это закончить? Так будет лучше. Кто-то должен уйти из этих непонятных отношений,—твердо говорю я, скрещивая руки на груди, чтобы скрыть содрогания плеч от нежелательных подавляемых мной всхлипов.
—Поэтому я и злюсь, Йа Ним,—отвечает он из темноты поникшим сиплым голосом, и моё сердце сжимается, уменьшаясь в два раза,—Кому будет лучше?—вопрос самый, что ни на есть, настоящий,—Почему ты не спрашиваешь меня, хочу ли я, чтобы ты ушла?—какая-то непонятная претензия снова прилетает в меня,—Неужели тебе так тяжело принять тот факт, что ты мне интересна?
—Да, тяжело, представь себе,—возражаю я,—Ты хоть раз задумывался о наших отношениях: об этих вечных спорах, язвах, колкостях с твоей стороны и моих ответных реакциях на них? Это не здоровое общение, Чонгук. Это не нормально,—в очередной раз я что-то доказываю, будто сама себе.
—А с Юнги у вас все здорово? Всё нормально, да?—снова вышагивает шатен на свет, раздраженно вскидывая брови,—Да ты же сама не отдаешь себе отчет, что издеваешься надо мной, когда демонстративно появляешься с ним под ручку,—гонор нарастает, я машинально опускаю уголки рта,—И ты хочешь сейчас снова заявить, что ты жертва моих махинаций?—Чон всплескивает руками, после устанавливая их на пояс, расщепляя тонкие пальцы по структуре талии.
—А кто постоянно таскает с собой Су Рим?—отвечаю я претензией на претензию,—Ты обвиняешь меня в своих же грехах,—не замечаю, как сокращаю расстояние между нами, и ударяю пальцем в его упругую грудь,—Мы с тобой в этом похожи. Только я делала это из надобности, а ты?—вопрос не остается долго без ответа, когда рот собеседника тут же открывается в разъяренной гримасе.
—Я никогда не звал её намеренно,—указывает тот на случайность каждых их встреч,—А даже если и так,—противоречит своим словам второкурсник,—То только, чтобы доказать тебе,—снова обрывается он почти на крике на меня, когда я не хочу уступать и продолжаю, уже кажется, этот бесконечный спор.
—Доказать что, Чонгук?—перебиваю я его на повышенных тонах.
—Что тебе нужен я, а не он,—агрессивно указывая пальцем на себя и тыча им в грудь, доводит он свою реплику до конца,—Я тебе уже прямым текстом говорил, но ты будто меня не слышишь,—судорожно зарывается кистью в собственных волосах, делая пару взвинченных шагов из стороны в сторону.
И я не могу отрицать то, что намеренно закрывала на это глаза, лишь бы не давать себе верить в правоту и реальность подобных слов.
"—Не с тем сюда пришла,—процеживает он более спокойно, будто так долго держал эту фразу в себе, что та потеряла должный гневный смысл.
—А с кем надо было?—выдавливаю я из себя, совершая несколько широких рваных шагов навстречу таким же шагам Чона, когда мы сталкиваемся телами и врезаемся взглядами, негодующе хватая воздух.
—Со мной, дура,—цепляет тот огромной ладонью мой затылок, вжимая в себя, впиваясь горячими губами в мои и снова отрываясь, когда я виртуозно выворачиваюсь."
Из уст Чонгука всё звучит, как определенного рода лесть или ложь. Точнее, то, во что ты веришь, в итоге оказывается сплошным обманом, а то, во что отказываешься верить, чистой воды правда.
Я закусываю внутреннюю сторону щеки, абсолютно не зная, как дальше продолжать срач, когда все мои весомые аргументы иссякли, растворились и растаяли под воздействием силы слов Чона.
Никогда не отвечала на подобные его слова, никогда на них не реагировала. Заявить о взаимности чувств к Чонгуку, это как признать поражение, перешагнуть все свои принципы, сломаться.
—И что мне сейчас нужно сделать, кинуться в твои объятия?—с непонимающим тоном и разведенными в сторону руками спрашиваю я парня, чье лицо излучает черную ауру гнева своим угрюмым выражением,—Твоё отношение ко мне вдруг резко поменяется, или что? Что дальше?—я не до конца могу понять, к чему мы идем в этом скупом "диалоге Тарантино".
—Я знаю, что делать дальше,—сдерживаясь, процеживает шатен, явно раздражаясь моей не доходчивостью,—Твоя задача — перестать наконец ломаться,—он расслабляет мышцы лица, но с принудительным взором черных глаз заставляет меня как бы дать согласие на его риторический вопрос, где ответ уже выдан за меня.
—И что мы будем делать дальше?—снова докапываюсь, акцентируя внимание на местоимении, которое так вязко и тяжко произносить в подобном смысловом контексте.
—Мы сейчас поедем ко мне и займемся сексом, которого у нас так и не было,—парирует Чон, добивая всё скрещенными жилистыми кистями рук, и я расширяю глаза, когда брови ускользают далеко вверх.
—Никуда я с тобой не поеду,—отдергиваю я руку, когда он пытается взяться за мое запястье,—Для тебя это всё — очередная шутка какая-то?—я не успеваю отойти от шатена, когда он кладет свои тяжелые руки мне на плечи, довольно сильно их сжимая.
—Ты сейчас не только сядешь ко мне в машину,—властно и с привычной ему ехидной полуулыбкой говорит Чонгук,—Но и ляжешь в мою постель, Йа Ним,—он кивает головой, позволяя темной челке упасть на глаза,—И это уже не обсуждается.
Ведь я устал говорить тебе одно и то же.