XV
Темный, жутко неприятный на ощуп материал заплетается между ног, мешая адекватно передвигаться по общежитию, совершенно не подходящему по ауре своей к столь светскому одеянию.
Звенящая ключами подруга, в подобном моему наряде, искривленно улыбается натянутой от волнения улыбкой, хватаясь за подол и догоняя меня, чуть ли не запинаясь об морщинки старого, уже серого от времени ковра.
Как только поступило предложение в очередной раз подыграть "моему любимому", я согласилась на это с условием, что Ниён пойдет со мной. Вот она и идет изящной походкой в лакированных чёрных лодочках; так, как будто была создана для этого вечера.
Но не упрекнуть Кан в неподобающей по погоде обуви я не смогла, и как только увидела её щиколотки, хоть и в плотной ткани колготок, издала пару недовольных фразочек, окидывая свои кожаные ботинки, что внушали комфорт и тепло одной своей толстой массивной подошвой.
Девушка нужна нам как сторонний наблюдатель, как человек, что сможет подметить миллионы деталей, которые мы, к сожалению, упускаем. Внедрится в кружок сверстников, послушает последние сплетни богачей о бизнесе и, наконец, постарается получить удовольствие от светской тусовки.
Налёт грязи на светлых дисках красной иномарки практически незаметен на фоне буквально блистающего Мина Юнги. Паетки на серебристом пиджаке заставляют легкий смешок сорваться с моих туго сведенных губ. Кажется, дизайнеры и стилисты парня, если таковые имеются, каждый раз издеваются над ним, когда придумывают подобные наряды.
Это ведь совершенно не в стиле журналиста.
Галстук, который Мин небрежно оттягивает тонкими пальцами, по видимому, доставляет ему дискомфорт. И, честно говоря, не понимаю значимости его наличия, ведь, пока сын еще не на территории отца, данная атрибутика примерности будет неуместна.
При виде моего спутника Ниён кривится в угловатой улыбке то ли от его сверкающего пиджака, то ли от того, что инцидент с шантажом не так легко вытолкнуть из головы или списка причин, из-за которых мы поссорились. Я вижу, как она старается сдерживать себя, проявляя своего рода вежливость и кивая в ответ на безэмоциональное приветствие, что сухо выскальзывает из уст Юнги.
Усаживаясь с девушкой на задний ряд автомобильных кресел, я сталкиваюсь с укоризненным взглядом в зеркале заднего вида, где медовые глаза так и кричат, что приземлить свою тушу мне стоило спереди, рядом с ним.
Воспримет ли Юнги этот жест как знак протеста или поймет, что для меня это плохая примета — сидеть с ним спереди; ведь каждый раз, сидя там, я ловлю его на очередном предательстве?
Выруливая с университетской парковки, блондин издает тяжелый вздох, всем видом своим: от кончиков пальцев ног, обутых в лакированные полуботинки, и до обесцвеченной макушки головы, показывая нервозность. А где нервозность, там и волнение.
Темнеет. И красная иномарка Мина тащит нас прямиком из всё ещё светлого участка Сеула в уже чёрную зону загорода и частных секторов. Теперь, когда нам известна вся правда о старшем Мине-мафиози, дорога до его особняка кажется куда более пугающей, а вранье, которое мы придумываем, с каждым разом набирает лихие обороты.
Если врешь большому человеку, то ври по-крупному. Философия, с которой в головах мы натягиваем жеманные улыбочки на своих бледных лицах, покидая автомобиль, который теперь кажется спасительной лодкой, припаркованный среди кучи таких же дорогих цветастых иномарок на заднем дворе огромного загородного дома.
Освещение, направленное на желто-белые стены здания, выделяет и возвышает его, заставляя содрогаться от мнимой величины, созданной игрой теней. Вот и президент Мин — мнимый бизнесмен, семьянин, отец.
Улавливая вполне уже ощутимое напряжение журналиста, я толчком под локоть останавливаю его перед главным входом деревянных массивных дверей, разворачивая лицом к себе и затягивая петлю распущенного и благополучно забытого галстука, и разглаживаю плечи парня, дабы тот хотя бы выглядел уверенно. Точно так же, как тогда, когда затаскивал меня во всю эту светскую эпопею.
Крепко сжимая руку подруги, я прячусь за спиной спутника, наконец проникая внутрь теплого помещения, что встречает нас огромным количеством света, музыки, различных, приятных и не очень, запахов и жутко подозрительной еды на шведском столе, что сразу завоевывает мое столь недоверчивое и шаткое внимание.
Дополняя искривлённую и забитую дорогими куртками и шубами вешалку, на которой в прошлый раз моей куртке не хватило места, своими простыми накидками из масс маркета, мы открываем голые плечи в вечерних платьях недорогого покроя, что удачно сливаются на общем фоне своей фальшивой дороговизной. Такой же фальшивой, как и все присутствующие здесь.
Интересно, эти люди знают, в чьём доме они находятся? Знают ли родители, куда притащили своих детей, если избалованных парней и девушек, лишившихся девственности в четырнадцать где-нибудь в лофте или загородном доме, можно таковыми назвать?
Описывать этих представителей высшего общества — каждый раз доставляет мне довольно противоречивое удовольствие, граничащее с презрением к глупым сверстникам, что с рождения приписаны к наиумнейшим родам, где их родители мешают семейный бизнес с незаконной наркоторговлей.
Вот оно — высшее общество. Со всеми его низшими составляющими пресмыкающихся, что обожают, как хамелеон меняет цвет покрова, менять своё положение, мнение, отношение к человеку и даже тон разговора с ним, в зависимости от обстоятельств общения.
Вот они, интеллигенты, тайно закидывающие друг другу с ехидными улыбками в изящные хрустальные бокалы с шампанским таблетки окси, ожидая, когда эта тусклая вечеринка дойдет до своего пика скуки, чтобы хлебнуть эту веселящую смесь.
Мин без разбора жмет руки всем попадающимся ему крупным шишкам и их сыновьям, пока мне каждый раз приходится натягивать вымученную улыбку, дабы проявить никому не нужную вежливость.
Ниён растворяется в толпе, плавно проникая в ряды девушек, скучающе стоящих у шведского стола. И я вижу, как её лицо кривится от их не более, чем гнусных и дурацких разговоров, не несущих в себе никакого смысла.
—Сегодня ты не пьёшь,—как бы невзначай, сквозь полусомкнутые губы произносит парень, когда я наблюдаю лишь его спину в до жути блестящем пиджаке, от близости с которым уже рябит в глазах.
—Меня затмил мой собственный парень,—бубню я себе под нос, пробиваясь сквозь широкие и пышные подолы девушек, что столпились препятствием в главном холле особняка, видимо, ожидая своих кавалеров за стойкой с невкусными тарталетками,—Я полагаю, это повод напиться,—строгий взгляд из-за плеча, и я понимаю, что сейчас не самое подходящее время для шуток.
Ладонь порядком взмокла из-за волочения меня за руку сквозь коридоры людей, да и сила, с которой Юнги цепко тянет меня, приличная. Я выскальзываю из захвата сразу после его резкой остановки, и благополучно врезаюсь лицом между костлявых лопаток парня.
Конечная.
—Здравствуй, отец,—с легким поклоном жмет руку блондин персоне, что кивком отвечает на вежливость сына.
Я, выглядывая из-за плеча, часто хлопаю ресницами, невинно улыбаясь с преувеличенной скромностью, слабо выговаривая приветствие, будто стесняюсь его потухшего взгляда, тяжелой морщинистой улыбки и трёх амбалов-охранников, стеной выстроившихся вокруг нас, дабы встреча отца с сыном не осталась незамеченной.
Когда журналист убирает руки обратно за спину, скрепляя их между собой, мне становится понятно, почему тыльная сторона его ладони казалась такой шершавой.
Костяшки сбиты, а кутикулы обгрызаны вкруг ногтя, оставляя за собой красное воспаление.
Он буквально съедает себя от волнения, выкуривает пачками сигареты и бьёт стены по ночам то ли от ярости, то ли от отчаяния. Откуда в нём всё это?
Саморазрушение должно быть так чертовски чуждо его персонажу. Избалованному мальчику, которому просто повезло выкарабкаться из детского дома, словно он выиграл счастливый билет в лотерею. Как жаль, этот мальчик осознал, что ему положено больше везения, чем доступно на данный момент.
Он будто стер все пальцы, пока пытался отыскать тот самый счастливый билет. Видимо, он с детства считает, что все зависит только от него самого. Даже его удача.
—В какой раз убеждаюсь, что вы отлично смотритесь вместе,—чуть мягче улыбается мужчина, похлопывая сына по плечу, якобы давая одобрение на то, чтобы тот наконец расслабился.
И Юнги со скованной улыбкой отвечает ему что-то по типу "Сам выбирал", на что хочется возразить "Лучше бы пиджак себе нормальный выбрал".
Но эту фразу в собственной голове я уже не слышу. Её перекрывают сотни других мыслей, вдруг потоком хлынувших в черепную коробку, когда я, мельком пробегаясь глазами по залу, останавливаюсь и цепляюсь за уже въевшуюся в сетчатку глаза фигуру.
Опираясь о стену в своём привычном чёрном смокинге, которых у Чона, кажется, десятки одинаковых, но с разными бирками, тот попивает игристое из хрустального бокала, периодически покручивая его в воздухе, дабы жидкость плескалась, ударяясь о стенки сосуда.
Он незаинтересованно бродит своим на удивление спокойным взглядом по лицам окружающих его сверстников, что так же скучающе выискивают темы для разговоров, высасывая их из ничего; ведь, когда ты внедряешься сюда, в обитель престижа, автоматически срабатывает речевой фильтр, лишающий тебя обыденного сленга и слов паразитов, да и вообще интереса к любым разговорам не о бизнесе.
Чонгук определенно не здесь: он сжимает и разжимает свои мягкие губы, явно что-то тщательно обдумывая в голове. И пребывает он в этом астрале ровно до того момента, как сталкивается своим цепким темным взглядом с моими глазами, неотрывно блуждающими по возмутительно интересным чертам его лица; прищуриваясь, но не вопросительно; будто думает про себя: «Что же мне с тобой делать?».
Не отрывая терпкого взора исподлобья, шатен делает глоток шампанского, залпом опустошая бокал, и отрывается от стены, дабы поставить хрусталь на рядом растянувшийся стол.
Но не отходит оттуда больше ни на шаг, продолжая лишь нагло карабкаться мне в душу своим ужасно удушливым взглядом, словно людей, что вечно перед ним мельтешат, и вовсе нет.
Неотрывно. Безмолвно. Липко. Будто залезла в лужу с дёгтем, и не могу выбраться.
Чертовски неуютно чувствую себя под пристальным и таким неопределенным взглядом Чонгука, что своими блёклыми угольками говорит слишком много и одновременно — ничего. Но еще дурней мне становится от осознания того, что и я глаз от него отвести не могу.
Не хочу упускать этот очередной момент его ко мне смешанного презрения и желания, когда он, скидывая голову на бок, поправляет свои тёмные блестящие волосы, и те под естественной тяжестью принимают прежнюю форму с удвоенным объемом.
Мы не пересекались в университете на протяжении недели. И признаюсь, меня порой одолевали приступы паники.
Ведь неделя проходила спокойно. Даже слишком.
Никаких ранних звонков и унизительных сообщений, упреков в коридоре и угроз об отчислении со слов Чхве. Подозрительное затишье, сыгравшее временем для размышлений, что не привели ни к чему хорошему.
Было ли присутствие Чонгука здесь еще одной причиной, чтобы согласиться на уговор Мина? — Мне бы очень хотелось верить, что нет.
Но, да.
Удивительно, что такое огромное расстояние между нами до сих пор не сокращено хотя-бы до метра.
Когда Юнги далеко не робко обвивает мою талию своей рукой, возвращая моё внимание к себе, я врезаюсь в колючие холодные глаза, говорящие, что мне стоило хотя бы сделать вид, что я слушаю их и улавливаю нить разговора, которая для меня изначально отсутствовала.
—Идите поздоровайтесь с молодыми представителями моих компаний,—будто забываясь, президент всего лишь одной компании MintEnt явно дает нам понять, что все здесь присутствующие скоро либо обанкротятся, либо задолжают ему миллионы. Так что он просто их купит и создаст корпорацию.—То есть, компаний моих товарищей,—резко морщась от жеманной улыбки, тот поправляется, делая глубокий вдох и возвращая себе былую статность.
И журналист слушается. Разворачиваясь и направляясь в ту самую кучу представителей, где изящно продолжает стоять Чонгук, склоняя голову на бок и подавляя порывы победно улыбнуться. Но я вижу эти нескладные морщинки на губах, что рвутся от напряжения.
Он знал, что это произойдет. Поэтому и не стал двигаться с места, ожидая лишь правильного и ужасно неловкого для меня момента, когда расстояние сокращается мной, но не по моей воле.
Юнги скользит холодной ладонью к моей и скрепляет их в крепкой связке, когда я даже не вижу смысла сопротивляться; мне не противно, чтобы противиться. Идя впереди, тот ведет меня, и это больше нельзя назвать "тащит" или "волочет". Его холодные пальцы нервно потирают тыльную сторону моей кисти, но это не доставляет мне дискомфорта; я сильнее сжимаю его руку, шумно выдыхая.
Пробравшись к необходимым персонам сквозь людской реквизит, возможных журналистов или даже самозванцев, нужных для количества, мы оказываемся в центре круга из богатеньких мажоров, не подозревающих о возможном банкротстве.
—Всем привет,—вдруг неформально начинает сын главы MintEnt, от чего у большинства искажается лицо в вопросительной гримасе, кроме, конечно же, Чонгука, привыкшего к такого рода поведению сверстника.
И дураку понятно, что Юнги не перед кем кланяться не будет, если того не требует отец или отсутствие разницы в возрасте.
Бровь Чона вздрагивает сразу после того, как отяжелевший взгляд его падает на сцепленные руки, что Юнги демонстративно выводит вперед, заставляя меня закатить глаза. Я сдавленно киваю всем в знак приветствия и ослабляю хватку, из-за чего парень только сильнее сжимает мою кисть, не разрешая распускаться.
—Отлично выглядишь,—бороздя черты моего напряженного лица, тот спускается на оголенные плечи, оценивающе кивая,—Юнги,—в своем духе хмыкает Чон, на что я раздраженно вздыхаю, а Мин делает демонстративный реверанс с легкой усмешкой на губах.
—Давно не виделись, Юнги-оппа,—писклявый голос и манера называть всех едва знакомых парней оппами тут же ударяет по ушам, от чего я морщусь.
Хлопками своих ресниц Су Рим, кажется, раздвигает всех стоящих у нее на пути парней, изящно пробиваясь на высоких каблуках и обвивая ткань рукава черного пиджака до этого одиноко стоящего шатена, что не отрывая от меня тёмных глаз, с довольствием позволяет ей это сделать.
—И тебе приветик, Йа Ним,—ядовито улыбается она, чуть не разрывая свои красные губы. Ненавижу уменьшительно-ласкательные суффиксы. И Су Рим.
Девушка плавно сползает к жилистому расслабленному кулаку Чонгука и проникает своими пальцами меж его.
Я сдержанно киваю ей в ответ, после сжимая челюсть до проявления желваков, когда Чон проталкивается пальцами глубже, сжимая её руку в замок.
Это что, вызов? Искры азарта в его глазах?
Лучше бы соревновательный дух взял верх надо мной, чем ревность.
—Кстати, что ты здесь снова делаешь?—довольствуясь телодвижениями Чонгука, она возвращает свое внимание ко мне, моргая медленнее и дыша надрывистее, будто они не держатся за руки, а совокупляются.
—Мы с Ким — пара,—растягивая последнее слово в сладковатой интонации, Мин отвечает за меня, на что несколько парней из компании довольно улыбаются, посвистывая у себя в головах,—Тебе стоит привыкнуть к её присутствию на подобных мероприятиях,—он пародирует её улыбку, больше схожую на гримасу Джокера из-за оголенных десен, от чего та недовольно морщится, перекладывая светлые волосы с одного плеча на другое.
—Интересное заявление,—такая интонация надзирателя мне уже знакома: недовольство, холод и желание унизить,—А мы все думали что это у тебя так, на один вечер,—витиевато взмахнув пальцами в воздухе, заставляет тот напрячься всех присутствующих, видимо, обсуждавших мое бывшее появление в этом особняке.
Большинство из золотой молодежи потуплено опускают глаза в свои стаканы с алкоголем; и только лишь укоризненный вид черных пуговиц подавляет во мне желание говорить, шевелиться, существовать в общем и целом. Он ведет себя так уверенно, потому что в своей тарелке.
Кажется, весь мир — его сраная тарелка, и ему везде, черт возьми, комфортно.
—У вас, полагаю, любовь?—слишком резко, саркастично и безалаберно выдает Чонгук, посасывая внутреннюю сторону щеки, отчего та впадает, выражая острые скулы, а с ними и такое присущее чонову лицу недовольство.
—А у вас?—слегка вскидываю брови, кивая на замок из рук, когда фраза выдается на автомате, будто срабатывает защитный механизм; и стебного наезда мне сдержать не удается.
Су Рим, естественно, хочется верить, что между ними большее. Большее, чем привычные и уже стандартизированные появления на публике вместе. Большее, чем просто запасной вариант на вечер, когда у Чонгука, своего рода, стресс.
По её глубоким глазам, без привычных синих линз, всё это отчаяние так легко читается. И улыбка её легко сползает, каменея уголками вниз. И только грудь её тяжело вздымается. Ведь единственная тяжесть в этой жизни, что у нее имеется, так это тяжесть на сердце.
Моя фраза задела обоих. Каждого по-своему.
Из сгруппированных в пухлую улыбку губ Чона вырывается смешок. Губы его словно переворачиваются, уголки опускаются вниз: он продолжает смеяться, выдыхая на каждом новом звуке, пока его грудь прыгает от интенсивных волн смеха:
—Где твои манеры, мать твою?—отдышавшись, тот, с резкой остановкой мимики лица в положении строгости, вбивает в меня клиньями свои черные глаза,—Что старших перебивать нельзя, не учили?—после риторического вопроса он выжидающе переводит нахальный взор на Юнги, ожидая ответа на поставленный ранее вопрос.
—Завидуешь, друг?—Мин ехидно растягивается в хриплом смешке, позже отпуская мою вспотевшую ладонь и перекладывая тяжелую руку мне на плечо,—Твои предположения верны,—отвечает тот, умело разворачивая меня за голый участок плеча лицом к себе и вовлекая в быстрый демонстративный поцелуй, привлекая внимание не только Чона, но и присутствующих других кругов.
—Браво,—делая несколько громких, почти оглушающих хлопков, шатен заставляет парня отстраниться от меня, не скрывая довольной улыбки потрескавшихся губ.
Блондин замечает горечь, скопившуюся кристаллами злости в уголках моих глаз, и кивком указывает на то, что мы можем уйти из этого кружка отбросов, пока я не взорвалась от накопившейся желчи, вставшей поперек горла.
—Я скоро вернусь,—кидает Юнги Чонгуку, отчего тот вяло скалится, отводя острый взгляд в сторону.
Если они ведут счет, то, начиная с этого момента, у них — 1 : 0. В пользу Мина Юнги.
—Вы всё равно хреново смотритесь вместе,—вспыльчивое высказывание слышится уже позади, подкрепляемое групповым гоготом парней, на что я с разворота выставляю средний палец свободной руки.
Он все никак не может отвыкнуть привлекать к себе слишком много внимания. Никогда заранее не знаешь, в каком расположении духа Чон: игривый и чересчур улыбчивый, строгий и безэмоциональный или вспыльчивый и шумный.
Кажется, сейчас он сочетает в себе сразу все, то ехидно улыбаясь и косясь манящими глазами, то затыкая мне рот фразой, брошенной сквозь стиснутые зубы. И эти брови, что в постоянном движении, заставляют содрогаться от каждой смены эмоции.
—Смотри-ка,—подавая мне бокал с светлой пузырящейся жидкостью, говорит Мин,—Ты даже не плюнула мне в лицо после поцелуя. Какая выдержка,—вот от кого мне меньше всего хочется слышать саркастичные упреки, так это от него.
—У тебя все нормально?—отводя уставшие глаза от света, что излучает бледное лицо Мина, я принимаю шампанское,—Еще недостаточно самоутвердился?—раздраженно делаю глоток, вопросительно поднимая правую бровь.
—Остынь, Йа Ним. Я шучу,—мягкость в его карих глазах действительно располагает к предложению такого формата, и я киваю, выдыхая все негативное, что взбудоражил во мне Чонгук. Ведь он этого и добивался.
Я извиняюще киваю парню, подпирая одной рукой локоть, неудобно парящий в воздухе с бокалом, и прохожусь глазами по залу, пытаясь ненароком обнаружить Ниён, что бесследно пропала с моих радаров.
—Слушай, мне нужно ещё кое-что обговорить с Чоном. Через минуту буду,—отстраняется журналист, целеустремленно скрываясь в обратном направлении, где его уже ждёт жаждущая толпа заскучавших мажоров, которых просто необходимо кормить новыми стычками и искрометными беседами, схожими с ссорами. Иначе — им скучно.
Они любят наблюдать за чьими-то конфликтами, добавляя масла в огонь кроткими смешками и многозначительными взглядами; но никогда не залезут с головой в это дерьмо, чтобы не замараться и не запачкать ненароком репутацию семейного дела. Они слишком осторожны в своих словах, когда в голове далеко не осторожные вещи.
Недолго провожая Юнги глазами, я возвращаюсь к осмотру «замка». Приторные черты классицизма вперемешку с элементами современной мебели и несуразными люстрами из слишком витиеватых золотистых стержней создают дискомфорт и неопределенность, которые присутствуют и в жизни парня, что вырос в этом безвкусном доме.
Где комната Мина? Есть ли здесь вообще жилые комнаты, кухня, гостиная? Эта жуткая показушность разрушает чувство дома и гостеприимства. Понятно, почему сын здесь больше не живет.
Мне сейчас ужасно не хватает того дивана в центре зала, с мягкой поверхностью которого просто хочется слиться, стать одним целым, исчезнуть вовсе отсюда, быть незаметным или даже незамеченным.
Но у меня это категорически не выходит, да и не выйдет, учитывая то, как представил меня в обществе мой «парень», и, с каким посылом в глазах смотрит на меня Чонгук, часто кивая головой собеседнику, стоящему ко мне своим белым затылком.
Он сводит брови и разводит их обратно, вовремя показывая белые зубы и ухмыляясь, хлопает журналиста по плечу, отчего тот дергает той частью тела, желая прекратить навязчивое прикосновение и оттолкнуть жилистую руку.
Признаюсь, я хочу узнать, о чем они говорят; ведь эмоция, с которой на лице поворачивается ко мне Мин, заставляет напрячься и сжать бокал с шампанским в руке сильнее, залпом вливая в себя оставшуюся жидкость.
Похоже, счет сравнялся; чему Юнги категорически не рад, возвращаясь ко мне со сжатыми в узкую полоску губами, что, буквально, две минуты назад разрывались от довольной улыбки.
Я опираюсь бедрами о длинный стол, когда блондин делает то же самое по правую от меня сторону. Он сухо и быстро меняет пустой бокал на наполненный, делая глоток и глядя куда-то сквозь всю эту вычурность, казалось бы, родного дома, который, так им и не стал.
Он не расстроен, не насуплен, не зол; но что-то в строгих и черствых чертах лица так и кричит: он тот самый Юнги, которого не волнуют чужие души, когда дело касается его бездушной оболочки.
Он — тот Юнги, который собирался выкинуть мой рюкзак в день поимки, тот Юнги, который стащил ноутбук, порылся в нем и отдал только под предлогом повиновения.
Он — тот Юнги, что забрал у меня личность, оставив лишь сосуд, в который заливает необходимое ему одному содержимое.
—Кхм,—врываюсь в мыслительные процессы парня, улавливая на себе секундный взгляд, что тут же ускользает от меня,—Что он сказал тебе с таким самодовольным лицом?—ненавязчиво интересуюсь я тем, что так поедает меня изнутри уже четыре жутких минуты молчания.
—А что он, по-твоему, мог мне сказать?—потирая тыльной стороной большого пальца выемку под нижней губой, Мин продолжает испытывать меня своим хриплым голосом и отведенным в пустоту взглядом.
—Ну, например, что ты можешь воспользоваться мной, когда я напьюсь,—пожимаю я плечами, принимая такой же безучастный вид; будто и не осознаю, что сказанное мной может привести к вопросам со стороны парня.
—Ммм,—вибрирующим по ушным перепонкам внутриутробным тембром Юнги проявляет еле заметную ямочку на видимой мне щеке,—Заманчиво,—плавно придвигает мне свой бокал блондин, на что я испускаю смешок сквозь плотно сжатые губы.
Да, так гораздо лучше, Мин. Продолжай разряжать обстановку.
—Но нет,—будто слыша мои мысли, отрезает парень,—Он сказал, что моя девушка на него заглядывается,—резкий поворот головы в мою сторону и жесткий взгляд, будто смотрит на провинившегося ребенка.
Черт, нет, так не лучше.
Не лучше.
Юнги, прекрати вдавливать меня карими глазами в пол, будто то, что сказал Чонгук — правда.
Истеричный смех пробивается изнутри: грудная клетка, будто толкаясь о невидимые преграды, заставляет меня потряхиваться на каждом новом вдохе.
—Не заставляй меня думать, что твоя ревность настоящая, Юнги,—отдышавшись, выговариваю на выдохе я, отводя слезящиеся от смеха глаза в сторону и делая глоток алкогольного напитка,—Прекращай эту показуху,—с кривой ухмылкой одариваю я парня беспечным взглядом.
Прекращай делать меня виноватой в этих даже не существующих «отношениях».