XIV
—Кем ты себя мнишь, раз считаешь, что можешь так легко коверкать чужие жизни?—процеживаю я сквозь плотную стену сжатых челюстей,—Ты же не можешь ничего добиться самостоятельно,—смотрю я на Юнги снизу вверх,—Ты без меня ни-че-го не можешь,—максимально раздражительно произношу я по слогам слово, из-за чего в тусклых зрачках парня окончательно гаснет свет.
И загорается пожар.
Больше нет того улыбающегося с долей наглости Юнги. Есть только давящий через силу улыбку, похожую больше на оскал, Мин.
Кажется, становится слишком темно: то ли от туч, так неожиданно нашедших и поглотивших и без того тусклое солнце; то ли от пугающей ауры, исходящей чёрным пятном от парня.
—Я не понял,—заметно понижает голос блондин, хмуря брови,—Ты до сих пор не догоняешь, до чего я могу довести твою жизнь?—тяжёлый взгляд вдавливает меня в пол, который, кажется, вязнет под ногами, словно песок,—До состояния праха,—цедит парень,—До полного её разрушения.
Он меня топит, привязывая к телу булыжники-слова. Тяжело видеть в человеке спасение, когда он твоя погибель. Тяжело.
—Это единственный способ,—с паузой для сглатывания слюны выдаю я,—Только так ты чувствуешь себя значимым и значительным,— а не жалким и униженным, нуждающимся в помощи.
Только так он чувствует себя боссом. Только так, пока вершит чьи-то жизни, испытывает упоение делом. Он не может просить. Не умеет. Никто не научил.
—Ты забываешься, Йа Ним,—делая несколько отрицательных кивков, тот отшагивает, закусывая щёку изнутри,—Разве не видишь, что я могу сделать?—он задаёт вопрос не мне, а самому себе.
—Нет, это ты забываешься,—встреваю я в его поток слов,—В том-то и дело, что я вижу больше, чем ты даешь мне разглядеть,—я отрываю глаза от парня, и прохожу по комнате,—Я знаю всё,—одним резким рывком снимаю высохшую фотографию с нависшей надо мной, растянутой под потолком нити, на которой еще много таких же отмокающих снимков.
Он растягивается в дурацкой улыбке. Смеётся. Пятится. Не понимает. Или делает вид, что не понимает.
—Ни черта ты не знаешь,—хмыкает Юнги, пятясь к окну и хватая с прокуренного подоконника с вмятинами от бычков пачку сигарет,—Блефуешь,—зажимает тот бумажную трубочку между губ, отбрасывая коробку обратно. Нервно роется в карманах брюк в поисках зажигалки, которой быстро выуживает слабую искорку и подпаливает конец сигареты, заставляя ту дымиться и тлеть.
Я наблюдаю за дымом, что плавно выходит из ноздрей парня, который этот дым поглотил и переварил в лёгких, нанеся непоправимый урон организму. Он, в свою очередь, с поддельным интересом пялится в окно. Лишь бы не в мои глаза.
—Первым делом ты решил шантажом заставить Ниён привести меня в ночной клуб "Nightingale" на улице Каннам,—прокручивая в руках карточку с фотографией, говорю я,—По тому же адресу заказал порцию амфетамина, описав диллеру мои ориентиры,—поднимаю я глаза на заступоренного у окна блондина, что сжимает сигарету меж губ сильней прежнего, делая густую затяжку и готовясь меня вот-вот перебить,—Помолчи, пожалуйста. Сейчас я говорю,—это не звучит так уверенно, как бы мне того хотелось, но Мин затыкается,—Затем ты выставил всё так, будто узнал об этом случайно,—напряженно тушит окурок,—Сделал эту подставу своим преимуществом. Воспользовался мной в очередной раз в качестве своей девушки и попытался выудить описание поставщика,—наконец завершаю я хронологию,—Ты что, думал, сможешь убить двух зайцев одним выстрелом?
На первый взгляд так несуразно звучит эта подборка фактов; но на деле всё заходит слишком далеко. Как можно так легко использовать человека в собственных целях, не посвящая его в них, не держа его за что-то ценное? Как расходный материал. Пушечное мясо.
Это ужасное вязкое чувство копилось во мне несколько дней после осознания всех махинаций парня. Вот почему я не хочу его оправдывать сейчас, когда всё высказала; когда он смотрит на меня жутко-виноватым взглядом, делая вид, что ему стыдно.
Не надо этого.
—Ты подставляешь мне подножки, куда бы я не ступила,—глядя на приближающегося журналиста, я гну края картонки в руках,—Я уже устала спотыкаться, Юнги,—скрипя голосовыми связками, которые вот-вот выдадут подавленность, я хочу заставить его сожалеть.
—Прости,—хрипит блондин, излучая запах табака,—За то, что попалась под руку,—его голос каменеет, но другого я и не ожидала,—Я тебе говорил, что отец неприятный тип,—будто делает больно самому себе, колупаясь в собственной кровоточащей ране,—Да ты и сама уже наверняка успела заметить,—усмехается собственным мыслям,—Естественно, что не держит он никакой мятно-леденцовый завод,—он выдерживает паузу, давая себе еще время подумать, "а стоит ли?",—Он владеет подпольной фабрикой по изготовлению мета.
Нарко-мафия? Тот невысокий мужчина, так любезничавший со мной за одним столом,—мафиози? Такой абсурд; но так очевидно, что кажется, нужно быть глупцом, чтобы не догадаться.
В голове раздаётся истеричный смех длиной в минуту. Но на деле я просто молчу и не могу разомкнуть рта. Ни единой эмоции не проскользнуло на моём лице; проявляю журналистский профессионализм к ситуации.
Что дальше? Что ещё ты скажешь в своё оправдание?
—Он сотрудничает с другими крупными фирмами, которые, в основном, занимаются распространением. Они лишь посредники. Пешки на его шахматной доске,—парень становится более скованным в движениях, будто боится спугнуть меня; человека, который знает слишком много. Человека, который либо на его стороне, либо погиб.
Сознание переворачивается, когда адекватная версия, что сын хочет свергнуть отца с поста, подкрепив всё противозаконными юридическими махинациями, и занять его место, унаследовав бизнес, — уходит на второй план.
Разве нужен ему нарко-бизнес? Правдолюбивый журналист — главная мафия Сеула? Бред какой-то.
—И что ты хочешь? Собрать доказательства и сдать его полиции?—тихий и хриплый смешок следует после моего вполне серьезного вопроса,—Записал бы, элементарно, разговор по телефону с ним или предоставил фото поставок,—рассуждаю я, виляя кистью руки из стороны в сторону, когда насмешливый взгляд заставляет меня прерваться.
—Он не обсуждает со мной бизнес. Ни в жизни, ни, тем более, по телефону. Доступа к документам и любым другим рабочим файлам у меня нет,—тот перечисляет, срывая бумажки-стикеры с рабочего стола и швыряя их в мусорное ведро, переполненное ими,—На слово не верят,—удручённо хмыкает блондин,—Уже пробовал,—потупленный взгляд куда-то мимо меня, будто сейчас мусолит собственные воспоминания, роется в подкорке.
—Как единственный наследник компании может не быть посвящен в семейное дело такого масштаба?—не понимаю я, вырывая парня из затуманивших разум мыслей,—У тебя ведь нет братьев и сестер. Президент Мин не хочет втягивать сына в грязные дела семьи?—выдвигаю предположение.
—Я не наследник,—игнорирует мои слова Юнги,—Он предпочел сына своего товарища по бизнесу, Пака,—я вижу собирающиеся в уголках глаз солёные капли злости, от которых собеседник избавляется частым морганием и сжатием скул.
—Ты копаешь под собственного отца,—вспоминаю схожий посыл во взглядах у Минов,—Он наверняка это заметил. А хорошие сыновья себя так не ведут,—еле слышно пропускаю меж губ фразу, которая заставляет парня внутреутробно захихикать в кулак, почти что закашлявшись, и всё-таки выпустить мокрую дорожку пробежаться по щеке.
—Вот именно, сыновья,—с особой эмоцией произносит тот, переводя дыхание,—Мы с тем парнишкой оба в равных условиях,—после этих слов что-то внутри сжимается в жутком удивлении и корявой растерянности; а пронзительный и такой больной вид глаз напротив будто перекрывает дыхательные пути,—Так почему же он выбирает незнакомца, а не ребенка, взятого с целью передать ему в будущем наследство? Я неоправдал его надежд? Слишком правильный. Слишком любопытный,—хрипло и истошно процеживает Юнги, заставляя меня жалеть о своих претензиях сжатыми до хруста кулаками.
Не кровные родственники? Как эти двое совершенно идентичных по поведению человека могут не являться отцом и сыном?
Юнги хочет отомстить за отсутствие наследства или за отсутствие отца?
Журналист снова делит все секреты на двоих, и я никак не могу использовать это против него в какой-нибудь разоблачающей и громкой статье. Ведь жизнь уже использовала. А я ещё, к сожалению, не утратила своих принципов гуманизма и понимания по отношению к этому прогнившему обществу.
—Значит, ты вершишь правосудие?—аккуратно подаваясь вперед к парню, я невесомо касаюсь его бледной щеки,—Что-то типа Вендетты?—под звук неровного дыхания стираю пальцем влажную дорожку от слезы, заглядывая в самую глубь медово-карих глаз.
Хоть действия Мина подстегиваются проблемами отношений в его семье, если двух никак не взаимодействующих между собой мужчин можно ей назвать, это не оправдывает его самонадеянности и игрового азарта по отношению ко мне.
Так почему же я закрываю глаза на все пакости, сотворенные им, чтобы запугать меня, чтобы позабавиться реакцией, чтобы обозначить свою главенствующую позицию? Мне жаль его? Или...
...мне жаль.
—Я просто хочу доказать, что он сильно ошибся,—через ненавистную самому себе боль, накрывает своей извечно холодной ладонью мою, которую я не успеваю одернуть от лица,—И прошу тебя мне в этом помочь,—через силу выговаривает Юнги такие непростые для него слова, опуская скрепленные в слабой хватке руки на уровень грудной клетки, не распуская.
Он просит.
Ему слишком тяжело дается это, по его мнению, унижение. И я не могу понять, опустился ли он так низко, как он сам считает, или, наоборот, поднялся до того, чтобы суметь попросить о помощи, а не заставить сделать это "через не хочу" своими мерзкими способами.
И я не откажу.
Не смогу сделать это, глядя прямо в его переполненные грустной ненавистью глаза; знаю, что он не успокоится, пока не доведет дело до конца. Принципиально.
—Мы оба знаем, что у меня нет выбора,—кислая улыбка, выдающая снисходительность и печальное принятие, а не порыв нежности и доброты,—Потому что ты уже меня в это втянул,—ладонь выскальзывает из ослабевшей хватки, и Мин даже не давит из себя победной ухмылки; потому что это далеко не победа, а поражение для него.
***
Опираясь руками о раковину, я пялюсь на чёткое изображение своего лица напротив:
—Ниён, я бы хотела извиниться,—с искаженными бровями говорю я,—Нет, не то,—отмахиваясь головой, снова поднимаю глаза к зеркалу,—Кан Ниён,—глубокий и проницательный взгляд в собственные глаза,—Прости меня, я была не права. Не нужно было уходить от тебя,—опускаю понуро лицо, будто стыдясь саму себя,—Нам нужно было нормально поговорить, а не горделиво отстаивать свою правоту,—отталкиваясь от раковины, я надеюсь, что эта речь не встрянет комом в горле, как только девушка появится передо мной.
—Согласна,—доносится из-за спины, за незакрытой дверью ванной комнаты, где в проходе стоит подруга,—И ты меня прости,—мягким и неловким голосом добавляет она,—Я, правда, речь не готовила,—смешок в кулак,—Но я ждала этого момента,—она отпревает от желтого косяка, и лицо её озаряет улыбка, которая заставляет мои губы так же растянуться и потрескаться.
Да, она оставляла каждую ночь включенный прикроватный светильник, на случай, если я все же приду. А я выключала даже собственный мозг, оставаясь наедине с Чонгуком и считая его единственным выходом из ситуации. И он был единственным,
но не выходом.
—Нам стоит делиться всем, что происходит,—заключая девушку в объятия, изрекаю я сдавленно, ибо та сильно сжимает ребра,—Чтобы не выходило этого дурацкого недопонимания,—делаю демонстративный глубокий вдох, чтобы показать, как задыхаюсь.
—Я была ослеплена подозрениями,—отстраняется Кан,—Ты, как выяснилось, тоже,—мне стыдно осознавать её правоту,—Больше этого нельзя допускать,—строго говорит та, после растягиваясь в теплой улыбке снова,—Нас пытались настроить друг против друга. И у них это почти вышло,—удрученно плюхается та на свою до этого идеальную застеленную постель.
—Чёрт, мне нужно столько всего тебе рассказать,—и нарочно упустить из рассказа тот факт, что Юнги не кровный сын президенту Мину,—Может, ты сможешь мне помочь разобраться во всём этом,—я сажусь напротив, на свою кровать, слегка помятую после утренней застилки,—Из нового: Юнги вывернул всё так, что меня понизили в рейтинге и сбавили стипендию,—заранее пытаясь рассчитать сумму ущерба, что вычтут из моих честно заработанных, кошусь я,—Чонгуку выписали выговор и так же урезали доход. Он не смог выкрутиться,—точнее, даже не пытался. Решил тонуть вместе со мной(?).
—Мы были в ссоре три дня,—брови Ниён плавно скользят вверх,—Как ты умудряешься хватать эти проблемы одна за другой?—я могу понять её удивление, и боюсь снова навешать на неё море тяжелой и ненужной информации; свесить на нее груз моих проблем.
—Они сами за меня хватаются,—отшучиваюсь я, когда смешного тут мало.
—Значит, под заголовком "Главная причина всех бед Йа Ним", у нас первый претендент — Мин Юнги?—она достает из прикроватной тумбы свой замызганный блокнот и ручку, быстро шелестя клетчатыми листами.
—Ну, как сказать,—ёрзая на матраце, задумываюсь я,—Не совсем,—заинтересованный взгляд карих глаз ждёт объяснений.
***
Легкий гул в кафетерии разбавляет лишь клацанье палочек, которыми голодные студенты жадно хватают пищу из затертых тарелок. Очередное своё отсутствие на обеденном перерыве Ниён пообещала объяснить в ближайшее время, чему я не стала противиться.
Во время вчерашнего пятичасового разговора в глазах девушки загорелся нескрываемый интерес к ситуации с вмешательством наркотиков. Удивление её было сравнимо с моим, ведь как только узнаешь, что президент Мин — наркобарон, это сразу становится вполне очевидным.
На анонимного доносчика мы вышли без особых проблем, применяя лишь аргументы, здравый смысл и небольшую табличку подозреваемых, расчерченную в её ежедневнике.
Су Рим стала первым подозреваемым и оказалась единственным человеком, у которого действительно имелись мотивы. Наверняка, всё та же ревность, на которую её постоянно разводит Чон потехи ради, довела девушку до такой крайности. Если вполне обдуманные и взвешенные действия можно назвать крайностью.
Хоть блондинка никогда особо и не отличалась высокими моральными качествами, такой интересный ход заставляет воспринимать её как серьезного соперника. А то, что она имеет большое влияние среди богатых сверстников и поддается тому же влиянию со стороны бизнесменов-родителей, состоящих в одном акционерном обществе с отцом Мина, наводит на мысль о том, что она далеко не дура. Она просто умело ей притворяется. А это очень умный ход.
Девушка играет на два фронта, принимая прямое участие в заговоре против президента MintEnt. Осмелюсь предположить, что та хочет спасти семейный бизнес от денежных потерь и ответственностью перед законом, что, будь правдой, вызовет у меня огромное уважение к ней и заставит посмотреть на неё под другим углом.
А пока вся её биография остается для меня лишь загадкой, она продолжает быть крашеной стервой, постоянно встающей на моём пути.
Всю ночь меня мучил вопрос: почему же президент Мин решает отдать компанию какому-то сыну товарища, а не собственному, хоть и не родному, но отпрыску? С какой целью отец решает внедрить Юнги в журналистику? Отвлечь его от дел, относящихся к семейному бизнесу? Всячески способствует его карьерному росту, только не там, где надо; не в той отрасли. Не в торговле, а в информационной деятельности.
Хочет сделать его своим плащом от проливного дождя разоблачающих статей? Чтобы тот играл свою роль в журналистике, блокируя возможные правдивые новости об отце? Взял слугу на воспитание? Решил слепить идеального подчиненного с самого его детства, чтоб ни единого изъяна, чтоб всё шло по плану.
Чтоб отдать дело всей своей жадной, корыстной, нечестной и такой грязной жизни какому-то парню..., который лучше Юнги?
Кто вообще этот Пак?
—Чимин,—поднимаю глаза на черноволосого и вечно улыбающегося пухлой смазливой улыбкой баристу,—Капучино без сахара,—опираюсь о стойку, наблюдая за его слабым кивком и отточенными махинациями над кофе-машиной.
—Ну что, нашла своего принца в бейсболке?—пока коричневая жижа кофе медленно процеживается через металлическую сетку в сосуд, задает мне вопрос черноволосый, заставляя перевести на него глаза, задумчиво прищурившись.
—Теперь в этом нет необходимости,—замечаю я какое-то облегчение в посыле темных глаз напротив,—А что? Волнуешься за мою личную жизнь?—издавая подозрительный смешок, я опираюсь на локти, склоняясь ближе к парню и вздергивая бровями.
Буду вести себя с ним так, как он ведет себя со мной: постоянно заигрывающий взгляд, односторонняя неоднозначная улыбка, хитрые и плавные телодвижения лиса. Хоть он и подрабатывает баристой, бармена из него не выбить.
—Ха,—усмехается Чимин, отводя раскосые узкие глаза в сторону, будто смущается,—Подумал, зачем ты кого-то ищешь, если рядом околачивается Чон Чонгук,—лепечет отстранённо парень, возвращаясь к кофе-аппарату.
—В смысле?—свожу я брови друг к другу, не до конца понимая, что он этим хочет сказать,—Мы рядом не по собственной воле,—говорю то, что выцарапано грубостью слов Чона где-то в подкорке мозга, и выдается на автомате; необдуманно.
—Между вами явно что-то есть. Я видел вас двоих в клубе. И не один раз, между прочим,—тут уже щурится он, с глухим стуком ставя стакан с напитком на стойку,—Какие у вас отношения?—ехидный взгляд, пытающийся копнуть поглубже, в самые потайные места непонятных мне самой мыслей, проходит сквозь меня.
Парень косится в сторону, чему-то явно улыбаясь, будто беседу ведет уже не со мной. И уже давно.
—Босс и подчиненный,—раздаётся довольно низкий и знакомый тембр почти над ухом, и теперь это двухминутное тепло за спиной не кажется таким странным и непонятно откуда взявшимся, каким казалось до этого.
Ну вот полдня же как-то провела, не пересекаясь с ним; почему нельзя было продержаться так хотя бы двенадцать часов в сутки?
Скользящим движением я забираю бумажный стаканчик с горячей жидкостью со стойки, закатывая глаза на чиминово "Точно что-то есть", произнесённое совсем беззвучно пухлыми губами, беспардонно растянутыми в наглой улыбке.
Огибая точеную и уже въевшуюся в сетчатку глаза фигуру Чонгука, я замечаю, как он задерживается на долю секунды, продолжая держать с баристой остроту и напряжение во взглядах, которое кажется игрой "кто первый моргнет".
Черноволосый первый сминает свою фальшивую улыбку, устало отводя глаза, и только тогда Чон отрывается от стойки, продолжая движение в мою сторону, будто и не выпускал из виду.
—Что ты всё вьешься около него?—как обычно, парень начинает разговор с претензии, на что хочется ответить чем-то подобным,—Караулишь его и в дневные, и в ночные смены,—его бесцветный голос монотонно звучит в упреке, когда рукой он толкает входную дверь в кафетерий, пропуская меня.
Заглатывая поток свежего уличного воздуха, я разражаюсь в притворной натянутой улыбке, наконец разворачиваясь на пятках к собеседнику, что непонимающе улавливает мою резкую смену эмоции.
—Что же все сегодня так активно лезут ко мне с распросами про личную жизнь?—агрессивно процеженные слова вырываются через неестественно натянутые губы.
Теперь мне понятно, почему Чимин постоянно давит из себя нечто отдаленно похожее на улыбку. Потому что людей отталкивает эта приторность и жеманность, которую парень выдает на автомате, закрываясь от нежелательных разговоров и взглядов. Так же, как Су Рим, строит из себя поверхностного паренька, когда на деле он куда сложнее обычного простака.
—Я что, так часто интересуюсь тобой?—устремляет свой бездонный гипнотизирующий взгляд куда-то глубоко, затрагивая мою щемящуюся от этих темных глаз душонку,—Трудно ответить на вопрос?—строго выдаёт Чон, скрещивая руки на груди, облачённой в чёрное пальто, из-под которого проглядывает тёмный материал рубахи.
—Просто заказала кофе,—ломаюсь я, секундно закидывая голову назад, и делаю глоток теплого напитка,—Ничего более,—почему-то успокаиваю внезапно вспыхнувший ревностный порыв Чонгука, который, признаюсь, в какой-то мере мне льстит.
—А наши отношения тут при чём?—чёрная бровь скользит вверх, и я растерянно опускаю уголки губ вниз, сводя мышцы шеи в нелепом положении, а-ля "упс, это я и не учла".
Хотела бы я, чтобы нас с черноволосым барменом-баристой связывали только кофе да виски с колой. Но, к сожалению, меня тянут к нему подозрения и обстоятельства его откровенного вранья, скрытые за слащавой улыбкой.
—Думаю, Чимин решил, что между нами что-то есть,—косясь в сторону витрины кафетерия, снова возвращаюсь глазами к глянцевым уголькам напротив, делая вид, что мои слова — только догадки, а не факт,—Но я рада, что ты расставил все точки над "i",—подавляю першение в горле теплой жидкостью, что непонятной горечью отдает на языке. Или это ложь так неприятна на вкус, когда дело касается собственных замятых чувств?
Мы действительно босс и подчиненный, совершенно случайно оказавшиеся в одной взбуробленной постели. Совершенно случайно пьяные и разделившие бутылку шампанского на двоих. Совершенно случайно поцеловавшиеся и оставившие борозды от прикосновений горячих пальцев на полуголых телах друг друга.
Случайности случаются.
И мне хочется верить, что это больше не повторится; когда надежда действует в противовес.
—Не считаю правильным раскрывать все карты первому встречному,—интонация произнесенных Чонгуком слов поражает своей неожиданной мягкостью, несмотря на на строгие черты, ведь эмоция строгости остается неизменной,—И тебе не советую,—еле заметное искажение губ в блеклой улыбке, будто секундное помутнение в моих воспаленных глазах, которыми страшно моргать, лишь бы не упустить короткий момент сомнительной доброты.
Так нам всё-таки есть, что скрывать?