Principles/Принципы

Доставляет ли ему удовольствие видеть меня такой подавленной, сидящей в полумраке, уязвимой и пьяной? Чувствует ли он то же самое напряжение, что и я?

—Тогда в клубе ты была ужасно пьяной,—видимо, не чувствует,—И твоя приторная наглость мне нравилась куда больше, чем это кислое выражение лица,—очень прямолинейно и резко выдаёт Чонгук, цепляясь пальцами за мой подбородок и поднимая его, так что я морщусь от своеобразной боли.

Это лучшая попытка унизить и одновременно успокоить, которую я когда-либо слышала.

Он властно вертит моё "кислое лицо", не выпуская подбородок из хватки; глаза его так твёрдо бороздят мои черты, что кажется, с носа вот-вот побежит кровь. Глядя на него снизу вверх, я ощущаю себя еще более раздавленной.

—Ты грубый,—мямлю я, насколько это получается.

—А ты пьяница,—с усмешкой выдает шатен, когда челка наконец спадает на его черные глаза,—Я не умею поддерживать подчиненных,—язвительные нотки, и я закатываю глаза. Чон выпускает мой подбородок, и я поспешно потираю покрасневшую часть лица.

—Ты просто не знаешь, как это "поддерживать",—делаю вывод я, заливая в себя очередную порцию "успокоительного",—У золотого ребенка не было для этого примера,—моя ехидная улыбка растворяется сразу, как Чонгук резко сгибает колени и оказывается со мной на одном уровне.

В его суженных глазах читается "Да что ты?", и бровь скользит вверх, когда он упирается обеими руками о участки кровати, ограничивая меня с двух сторон.

—У меня свои проверенные способы,—в зрачках что-то мелькает, и я сдавленно глотаю ком напряжения, сползая с лица к ключицам и растянутому вырезу его майки.

—И какие же?—этот вопрос можно отнести к риторическим, ведь ответ кажется довольно пугающим, особенно, из таких влажных уст, из которых несет виноградом и мятой.

—Алкоголь и секс,—выдыхает мне в губы Чонгук, сжимая простынь по обе стороны от меня, и я заливаюсь румянцем, вздрагивая от ожидаемой пошлости ответа; когда его высокомерная улыбка кривится на лице.

Только не это, пожалуйста... Невыносимая тяга, которую я переступаю каждый раз, сейчас исходит уже не только от меня. В тяжелых глазах напротив я вижу не просто потребность, а ту самую страсть, о которой говорил Чон в тот вечер.

Этот приглушенный свет и бушующий в крови алкоголь заставляют меня явно и трезво осознавать своё желание; а оголенные участки смуглого тела в пяти сантиметрах от меня только добивают это осознание.

—Как видишь,—хрипло выдает второкурсник, подаваясь вперед,—С первым пунктом мы уже расправились,—он кивает на опустошенную бутылку и с усмешкой выдыхает, когда я наконец обвиваю руками его шею, притягивая к себе.

Опираясь на колено и молниеносно взбираясь на кровать, Чонгук недолго возвышается надо мной, быстро накрывая своими горячими губами мой жаждущий этого рот. Ощущение того, что мои пальцы зарываются в его шоколадные волосы, как я того и хотела, доставляет приторное чувство сладости; а вкус его губ разбавляет всё это горечью корицы.

Этот чёртов парень — само противоречие. Так ненавидит меня, что с упоением блуждает руками по телу, оставляя горячие дорожки от пальцев; и так жаждет, что закусывает и оттягивает мою нижнюю губу, прорывая плёнку кожи, от чего я всхлипываю.

Отрываясь от страстного поцелуя с человеком, которого еще неделю назад хотела видеть меньше всего, я наблюдаю за тем, как он, возвышаясь, стягивает за края белый кусок ткани, отшвыривая его в дальний угол комнаты.

А ведь тогда, глядя, как он переодевал рубашки, я не думала, что увижу его голый торс снова.

Цветные отметины на жилистой шее сбивают меня с толку каждый раз, когда я их вижу; и я вжимаюсь в кровать, пытаясь мысленно абстрагироваться от этого "ходячего секса", когда тот решает нанести те же увечия мне. Но что же не так?

Густые волосы щекотят кожу, а влажные губы, не отрываясь, проводят дорожку багряных следов, заставляя меня изогнуться в пояснице, прижавшись к твёрдому телу Чона пуще прежнего. Его сбившееся дыхание; и теперь я понимаю, что напряжение между нами сейчас — только в его штанах.

—Стой, стой,—слегка отталкивая парня в грудь, я поддаюсь тому, как он стягивает с меня свою же футболку,—Тогда в клубе,—Чонгук затыкает меня резким, но не долгим, а, скорее, дразнящим поцелуем,—Ты видел кого-нибудь подозрительного?—истошно выдаю я, сдерживая стон от попытки парня прикусить моё ухо.

—Конечно,—быстро отвечает тот, затрагивая застежку брюк, что на мне.

—Кого?—подрываясь на локтях, уточняю я.

—Тебя,—одним касанием в грудную клетку, второкурсник поваливает мою тушу назад, на что я возмущённо начинаю сопротивляться.

—Да ты издеваешься,—пытаясь отдышаться, я не перестаю бегать глазами по внушительным рельефам тела.

—Нет, это ты издеваешься,—строжится Чон, и я на секунду узнаю в нем своего надзирателя,—Ты можешь кричать,—цепляется тот пальцами за резинку штанов,—Но, желательно, моё имя,—педантичная улыбка, и он стаскивает с меня брюки.

Отрицая желание снять штаны и с идеальных бедер парня, я отползаю к изголовью кровати и швыряю в него подушку, попавшуюся под руку. Резкий шлейф сладковатого аромата пробивает дыхательные пути, и до меня доходит,что за запах весь вечер преследует мой нос.

🔁Kuroiumi — Asleep

Боже, Йа Ним, что ты делаешь?... Задвинутые шторы, взбуробленная постель и помятое состояние идеального в обычной жизни Чонгука — всё это было до меня.

Значит, и был здесь кто-то тоже до меня...

—Чонгук,—тяжелое чувство оседает в груди, и я натягиваю на почти голое тело одеяло, которое парень поспешно перехватывает,—Она ведь даже не совершеннолетняя,—я закрываю лицо руками, устало выдыхая.

—Кто?—не понимает парень, подаваясь ко мне.

—Та девчонка из клуба, которую ты трахал тут два часа назад,—еле слышно выдаю я свое умозаключение.

—Что за бред ты несешь?—чёрные брови гневно стремятся друг к другу, когда глаза беспардонно бегают по мне.

—Этот запах,—я морщусь, указывая на приторный запах женских духов из масс маркета.

—Что, если это мой новый парфюм?—бестактно глядя мне в глаза, он врёт, совершенно не краснея.

—И свежие засосы на твоём теле,—сухо перебиваю я отнекивающегося Чона, когда тот быстро затыкается,—Новый способ тестировать стойкость аромата?—язвительно и с неприязнью я понимаю, что непонятная обида берет верх надо мной.

Глядя, как проявляются желваки на лице парня, я не перестаю поражаться спектру его эмоций. Он зол? Расстроен? Стыдится? Всё ещё хочет меня так, как я его?

Только что, единственный способ справляться с агрессией, которую идеальный во всех планах Чонгук копит в себе днями и неделями, прогорел. И я вижу, как часто начинает вздыматься его грудь.

—Отлично,—процеживает сквозь зубы парень, сползая с кровати и принимая стоячее положение,—То есть, ты можешь спокойно съебаться от меня, не разъясняя причину,—гнев в его словах нарастает,—А я должен тут оправдываться перед тобой за свои действия?—брови скользят друг к другу, и силуэт Чона начинает передвигаться в полумраке из стороны в сторону.

Я и не знаю, кому сейчас сделала хуже: Чонгуку, который хотел ещё одну галочку в свой наградной лист, или себе, так беспечно поддавшейся порыву страсти...

Но в голове щёлкнуло что-то, что гораздо сильнее какой-то временной страсти, которую я сейчас проклинаю. Это что-то - принцип.

Я принципиально не могу отдаться парню, для которого я очередная и не единственная за сегодняшний день. Правильно ли я поступила? — Да.

Жалею ли я об этом? — Чертовски.

—Тогда в клубе,—начиная, как парень полчаса назад,—Мне казалось, я приложила достаточно усилий, чтобы этого не произошло,—это что, ревность говорит сейчас за меня? Чувство проигрыша? Эта грязная девчонка получила, что хотела без особых усилий и барьеров, а я...

Я нащупываю руками во мраке футболку, зарывшуюся в простыню, и натягиваю обратно на голое тело; когда второкурсник истошно выдыхает, убирая тёмные волосы назад, но те снова падают на его угрюмое лицо.

—Я в этом нуждался,—хриплый тембр прорезает тишину,—Сегодня днём я просто нуждался в том, чтобы хоть кто-то наконец меня послушал и сделал то, что я говорю,—ни капли смятения; пьяный Чон по слогам разбивает слова, процеживая их в идеальном трезвом порядке.

А я так и вижу смазливое женское лицо и хрупкое красивенькое тельце, извивающееся на этой самой постели; слышу всхлипы и выдохи, хриплые вперемешку с высокими и надрывистыми. Чоновы рельефные лопатки и мышцы рук, цепляющиеся за кровать; его влажное лицо. Эта сцена, даже в собственном воображении, уничтожает меня; я неприязненно хмыкаю.

—Ты нуждался в ней,—фраза на повторе крутится в голове, и, кажется, от того, что я произнесу ее вслух, она выпадет из мысленного потока.

—Ты меня ревнуешь, Йа Ним?—неловкий вопрос, взявшийся из неоткуда; Чонгук опирается обеими руками о край рабочего стола, стоящего в углу напротив, и выжидающе смотрит на меня, будто мне нечего больше ответить, кроме "да".

Я чувствую, как у меня засосало под ложечкой от этих несуразных и неуместных сейчас слов. Могу ли я проявлять данные эмоции по отношению к вредному и эгоистичному педанту, что является моим надзирателем.

"И да и нет?" — подойдёт? Сейчас самое время ткнуть меня носом в мои чувства и сказать: "Что ты наделала? Убирай сейчас же!"

Возможно, от этой вредной привычки "возвращаться к Чонгуку" стоит избавиться с самого начала её развития; вырвать желание с корнем.

—Как можно ревновать человека, который спит со всеми подряд,—это не прозвучало вопросительно, но лицо Чона озарил тот самый вопрос, который я утеряла,—В смысле, ты же Чон Чонгук,—зарываю я себя ещё глубже,—Чего я вообще ожидала, заявившись сюда?—разговор с самой собой выводит невольного слушателя из себя, и я слышу глубокий вздох.

—А ты отлично сваливаешь всё на других,—отталкиваясь от опоры, шатен приближается, сохраняя небольшую дистанцию,—Вешаешь на всех ярлыки двуличных лжецов и шлюх, когда сама ни чем от нас не отличаешься,—темный блеск в его угольках быстро меркнет, и порция обиды в комнате становится в два раза больше,—Тебе не стыдно? Ты ведь сейчас чуть не переспала с бабником,—ироничное заявление заставляет второкурсника пожать плечами,—Сама Ким Йа Ним поддалась искушению,—он всплескивает руками, доказывая, что эмоции достигли предела.

Голый торс его напряжен, и то, как он сжимается и нуждается в футболке, делает его незащищенным и в эмоциональном плане. Он только что наконец высказал что-то, помимо пустых оскорблений. То, что задевает его. Выказал свою слабость ... по отношению ко мне.

—А ты?—я поднимаю на него глаза, в которых ни капли вины,—Хочешь сказать, ты не считаешь меня дурочкой для пользования?—лицо противника вытягивается,—За компанию с Мином и Чхве выносите мой мозг забавы ради,—удачно перевожу стрелки я.

Жилистая грудь и выпирающие ключицы поблескивают в полосках света от тусклой настольной лампы, а выпученные туманные глаза еще раз убеждаются в том, какая я конченная и неблагодарная мразь.

—Здесь чистых нет, если ты ещё не поняла,—пустующий голос с неутешительной вибрацией распространяется по комнате неким удручающим умозаключением,—И раз уж ты такая бедная и несчастная невинная овечка, не сотворившая никакого говна в этой жизни,—с душераздирающей иронией процеживает парень, проявляя желваки,—То оставайся. Тебе же некуда идти,—второкурсник дергается, выдыхая в меня пропитанный гневом горячий воздух,—Уступлю тебе свою порочную постель,—он выплевывает мне в лицо эти слова и с хлопком двери скрывается в ванной комнате; я скованно морщусь.

Всё сжимается внутри, будто я сделала одну мощную тошнотворную затяжку никотина и проглотила этот дым, так и не выдохнув. Чонгук говорит, что думает; в этой стране свобода слова не запрещена... в стенах собственной комнаты.

И за шумом воды и проползающим под дверью горячим паром я слышу, как идеальный парень в очередной раз ломается, бормоча что-то невнятное и резко передвигая тюбики с гелями и шампунями.

***

Чон Чонгук эмоционален. И когда его эмоции насильно заключают в рамки, определенный спектр цветов, он привыкает их подавлять. Привыкает быть однотонным и плавным, объяснять каждое своё слово и действие мышечными подрагиваниями лица. Вне зависимости от того, хочет ли он так себя преподносить или нет.

Вот и сейчас, пасмурным воскресным утром, он решает ограничиться своей базовой установкой безэмоциональности. И пустые глаза его, даже не заостряя на моей только проснувшейся персоне никакого внимания, выражают полную и беспросветную незаинтересованность.

—Одевайся,—сидя за рабочим столом и глядя на вордовский отчет с экрана ноутбука, кивает тот на стопку аккуратно свернутых вещей, лежащих рядом со мной,—С часу до двух моешь спортивный зал,—я только приподнимаюсь на локтях, не успевая ничего сказать,—Потом свободна. На все. Четыре. Стороны,—это звучит максимально отстраненно и холодно; так что по спине пробегают мерзкие мурашки.

Решая избежать лишних ненужных разговоров на больную голову, я скрываюсь в ванной комнате, где всё снова ужасно чисто и вычурно бело. И бледное лицо с красными заплаканными глазами в отражении совсем не хочет мне улыбаться. Полагаю, оно вообще никому не хочет улыбаться сегодня.

Почему глаза заплаканные? Я не помню. Может, потому что я оттолкнула всех, кого только можно было? Или потому что лишила себя прекрасного секса с человеком, знающим в этом толк? Или потому что подписала договор с Дьяволом, автоматически запихнув себя в семейку Минов?

Даже не знаю...

Привести себя в нормальный вид у меня не получается, точно так же, как и привести мою жизнь в благоприятное состояние. Одежда на этот раз такая же свободная, но уже чёрная; она не пахнет горным ароматом или цветочным кондиционером для белья. Она пахнет чем-то более резким, более приторным; пропитана соленым чувством злости.

Выглядывая из-за двери, я вижу Чонгука на его прежнем месте; такого напряженного, уставшего и серого. По всей видимости, сегодня он не будет сопровождать меня во время отработки. Это подтверждает то, что всю ночь парень сидел за рабочим столом в полной прокрастинации и строчил какие-то официальные тексты.

И лишь кроткий чёрный взгляд, кинутый через плечо, провожает мою фигуру, когда я щёлкаю ручкой входной двери. Теперь он бесстрастен; теперь он будет следовать регламенту и не превышать свои полномочия. Таков правильный Чон Чонгук — пример для всех студентов Сеульского Университета.

***

Зябко и противно холодно на улице, где вместо чистого белого снега лежит черная липкая грязь.

Что заставляет меня идти в кладовую за шваброй и ведром? Чувство вины перед Чоном? — Нет. Но что же тогда? Я ведь не должна отрабатывать чьи-то грехи... Так почему я ломаюсь именно сейчас, когда контроль со стороны надзирателя полностью отсутствует? Где моя безалаберная настойчивость и наглость, позволявшая мне сбегать от второкурсника тогда, когда это было категорически невозможно?

В голову напрашивается только один вывод: Чонгук владеет искусством бесконтактного боя. И я ему сейчас проигрываю.

Я будто ему должна. И мысль, что это навязчивое чувство отделается от меня, как только я помою сто тридцать два квадратных метра спортивного зала, заставляет меня взять тряпку в руки.

И уже спустя пятьдесят три минуты ленивой работы в качестве уборщика, я выхожу из учебного корпуса, оставляя за собой шлейф аромата хлорки.

Руки жжёт от сильной концентрации моющего средства в воде, и, кажется, этот вонючий хим.раствор попал в мой вчерашний порез, о котором я благополучно забыла. Так что уже нелегкое пощипывание сводит меня с ума.

И, признаюсь, колит не только порезанную кожу, но еще и сердце. Оно сжимается от какого-то волнения, от которого я так и не избавилась за это время. Каждая мысль и идея была наполнена черноглазым шатеном, что сегодня утром вел себя отстраненней, чем в первый день нашего знакомства. Разве не должно это меня радовать?

В выходные общежитие пустует, ведь воскресенье самый подходящий день для дружеских тусовок, походов в караоке или тихие кафешки для распития вкусных напитков и употребления прекрасной еды. Меня всё это не коснется этим воскресеньем. Да и следующим, полагаю, тоже.

С настороженностью открывая дверь в комнату, где всё так же приятно пахнет духами Ниён, я не обнаруживаю саму девушку. И сказать, что я рада такому стечению обстоятельств, — солгать. Ведь я бы хотела посмотреть ей в глаза своими, в которых уже потухла злость, и загорелась нужда и обида, которую нужно исчерпать.

Принимая душ и заклеивая рану пластырем из тумбочки, где в первом выдвижном ящике мозолят глаза бумаги, из-за которых вся моя студенческая жизнь идет под откос, я падаю на кровать, что так и манит меня своей родной уютностью и мягкостью; уставляясь в пожелтевший и потрескавшийся потолок.

Документы, наркотики, эксплуатация — это всё одна сплошная подстава, над которой, я уверена, кто-то очень хорошо постарался. И, если в этом замешан один человек, то это будет выяснить куда проще, чем если над этим работала группа людей. Кому вообще понадобилось втягивать первокурсницу в свои махинации? И было ли это основной целью?

Несмотря на наличие бушующих мыслей, потоками сбивающих друг друга, я чувствую, как сказывается стресс и недосып, довольно быстро погружаясь в не такой сладкий, как хотелось бы, но все же сон.

Из-за шантажа Мина подруга позвала меня в клуб, дабы я перехватила "свою" порцию мета. То есть, Юнги сделал меня подставным покупателем с целью выяснить, кто распространяет наркотик? Протолкнул своего человечка в индустрию наркоторговцев, так ничего и не поимев, кроме убытков. Он понимал, что помимо меня и поставщика никто и не узнает о случившемся, но умело сыграл на моем испуге. Даже Ниён не до конца осознает, во что меня втянула. Просто выполнила поручение, принимая на себя удар последствий.

Знал же, в какой клуб отправлять...

С этой навязчивой идеей, застывшей в голове, я разлепляю тяжелые веки, будто из-за резкого импульса в мозг, что нужно что-то с этой информацией делать, а не только обрабатывать, перетирая меж извилин.

Дневной сон, как Чон Чонгук, — самая главная ошибка человечества, ведь прилива сил я не ощущаю даже в меньшей мере, а пять часов упущено в никуда. Но, как мы все знаем, ошибки совершать я люблю, поэтому жалеть о прекрасно проведенном времени в постели я просто не имею права. Буду пожинать плоды своей слабости и легкой падкости на искушения.

И, разве что, неожиданное чувство уверенности и необходимости всё выяснить прямо сейчас заставляет онемевшее тело подняться из горизонтального положения.

Стаскивая телефон с тумбочки и ослепляя себя ярким светом экрана, я обнаруживаю совершенно пустой мессенджер и полное отсутствие пропущенных звонков. Да действительно, зачем же ему мне звонить и писать, если не обматерить.

В полумраке я выбираю в гардеробе джинсы и толстовку, и, уже практически ступив за порог, решаюсь захватить с собой еще и вещи Чона, чтобы попутно их занести и не оставаться в долгу.

Черные шмотки перекинутые через плечо, а в мужской корпус меня уже спокойно пропускает консьерж сразу после фразы: "Я к Чон Чонгуку". Видимо, тот уже запомнил его постояльцев.

Поднимаясь на нужный этаж, полностью освещенный бледными, но все же лампами, о которых в моем крыле общежития никто и никогда не слышал и не заикался, я быстро обнаруживаю нужную дверь, взвешивая все "за" и "против" своей затеи.

Слегка потная ладонь ложится на дверную ручку, и я, с глубоким вздохом, открываю дверь, не издав ни единого скрипа.

Легкое освещение разбавляет привычную темноту в комнате парня. Но сильный и такой приторный аромат цветов и сладостей ударяет по дыхательным путям, и я прокашливаюсь.

Мои слезящиеся глаза встречаются с парой других, ярко накрашенных глаз. Девушка, к которой я испытываю особое чувство неприязни, во плоти предстает предо мной в относительно откровенном одеянии.

—Ох, это снова ты?—она выглядит слегка встормашенно, задавая мне вопрос, который я должна сказать,—Ты к Чонгуку?—ну нет, блять, в бардель, тупица. 

—Да,—я напряженно киваю,—Где он?—я заглядываю за девичью спину, полагая, что, если Чон и хочет передо мной выпендриться, то сейчас самый подходящий момент.

Девушка перестает наматывать прядь крашеных волос на палец и резко сужает глаза.

—Не твоего ума дело,—пискляво выдает она, на что я только хмыкаю,—Ему что-нибудь передать?—Вдруг снова наигранная и такая стервозная заинтересованность. Будто она передаст...

—Да,—кидаю я его вещи на кровать, на удивление заправленную и идеально чистую с одной только вмятиной от женской задницы, что успела на ней посидеть.

—Что?—хлопает она своими натушеванными ресницами, будто сейчас она вот-вот обломает мое любовное послание, а я быстро перебираю возможные варианты дерзкого ответа в голове.

—Что СПИД не лечится и легко передается половым путем,—я натянуто ей улыбаюсь, когда глаза ее выпучиваются и рот искажается в возмущении.

—Господи,—длинноволосая издает короткий, но громкий смешок,—Думаешь, ты меня можешь запугать? Он ведь сам мне звонит,—от этого высказывания воздух будто становится тяжелее обычного.

Чувство разочарования во второкурснике одиноко оседает в груди. Видимо, он совершенно не понял своей ошибки. Да и ошибка ли это? Делает, что хочет, как и всегда; это я что-то себе накрутила и уже было приняла за действительность.

"Как можно ревновать человека, который спит со всем подряд?"

Теперь понятно, почему он мне не звонил. Не было потребности в недовольной девочке на побегушках, когда другая "волонтерка" уже на подходе. Нахрен всё это.

—Как девочке по вызову,—злость на двуличного парня захлестывает меня, преодолевая барьерные дамбы, которые я так успешно выстраивала,—Ты думаешь, ты единственная, на кого он буквально кладет хер?—брови скользят вверх, когда непонятная обида надрывает голос.

—Как я вижу, ты тоже в этой команде,—она надломленно и при этом нагло улыбается мне, смешивая свои эмоции в зрачках темных глаз; и я вышагиваю из комнаты идеального парня, громко хлопая дверью.

И вот, быстро перебирая ногами по сырому асфальту в сторону метро, до меня доходит омерзительная, но такая правдивая мысль: я веду себя как Су Рим. Как глупая эмоциональная девушка; как наивная дурочка, считающая себя особенной среди общей серой массы. Точно так же она отстаивала Чонгука при мне, наверняка питая немыслимые надежды на их совместное будущее после бурных и страстных ночей. 

А он заменил её и пренебрег всеми своими словами, которых, несомненно, наговорил немало.

Никогда бы не подумала, что буду проводить такую параллель. Никогда бы не подумала, что буду саморазрушаться из-за бестактного идиота.

Проехать три станции занимает у меня около двадцати минут, и, выползая из подземки, я направляюсь к уже знакомой неоновой вывеске клубного заведения, которое перестало быть клубом и стало баром на тихий вечер воскресенья.

Никакого фейсконтроля, никаких узколобых охранников-бугаев, никакой жутко-громкой музыки и пьяной толпы. Полупустая барная стойка, обычная приглушенная мелодия, небольшое количество людей, сгруппированных вместе за столиками по периметру; абсолютно пустой танцпол.

Сейчас мне кажется, что потеряться здесь просто невозможно: со входа я способна разглядеть весь зал и каждый его уголок, освещаемый глухими лампами, и еще очень интересного человечка, стоящего за барной стойкой в качестве бармена.

Пак Чимин встречает меня расслабленным полузакрытым взглядом, натирая поверхность стойки до блеска, и довольно-таки обаятельно мне улыбается, когда я сажусь напротив него. Обаятельно, но неестественно.

—Знакомое лицо,—тот достает стакан с полки стойки,—А где же твоя подружка-золушка, сбежавшая после полуночи?—его улыбка слегка меркнет, когда он читает неприязнь к этому высказыванию в моих глазах,—В таком случае,—он плещет полупрозрачную жидкость в сосуд,—За счёт заведения,—и снова он выкручивается из неловкой ситуации.

Стакан легко прокатывается по натертому мраморному покрытию, и я его перехватываю, делая поспешный, но аккуратный глоток, слегка щурясь от сладости.

—Спасибо,—я делаю ненавязчивую паузу, смакуя горьковатую жижу,—Бармен,—я наигранно сужаю глаза, пытаясь разглядеть замацаный бейдж парня.

Сейчас самое время притвориться, будто я вообще ничего не помню о той ночи, даже его имени, чтобы по-подробней расспросить о каждой детали произошедшего.

—Я Чимин, милочка,—парень резко склоняется ко мне, опираясь на согнутые локти, дабы я чуть ли не носом столкнулась с его напечатанным на пластмассе именем,—Как ты могла забыть такое сладкозвучное имя?—ухмылка дамского угодника, к которой я уже подготовлена; спасибо Чонгуку.

—Мало что помню с той ночи, уж прости,—всё я помню, просто не на столько, на сколько бы мне этого хотелось,—Может, расскажешь, что было?—я отпреваю от парня, облокачиваясь на спинку стула, и поднимаю бровь в игривой манере,—Я потеряла здесь кое-что,—своё достоинство.

Его темные глаза еле сдерживают проблеск интереса и некой неопределенности, так что я могу его разглядеть, и парень выпрямляется, прищуриваясь.

—Неужели тебя так сильно развезло?—некая ирония читается в его насмешливом, но таком мягким голосе,—После того, как твоя подружка ушла, ты сильно напилась,—да что ты, а я и не знала.

—У меня мелькало в голове, что я с кем-то сильно столкнулась,—об этом говорит чёртова боль в плечевом суставе; я делаю ещё один глоток напитка,—Такой непонятный тип в кепке,—я пытаюсь описать всё, что запомнила о его внешнем виде,—И с таким неряшливым и виноватым голосом,—я вижу по глазам Чимина, что описание в его голове складывает общую картинку, и он вот-вот даст мне ответ.

Слегка растянув свои ужасно пухлые губы в полоску, тот усердно пытается представить себе ситуацию, в которой я что-то потеряла при участии чувака в кепке. Разве мог он увидеть это? Или мог он не заметить столь эпичное столкновение в центре танцевальной площадки?

—Может, есть предположения? Постояльцы?—я хочу услышать хоть какую-нибудь зацепку, ведь мне и в голову не приходило, что я буду делать, если Пак не опознает моего потенциального "диллера". Ехать домой с пустыми руками? Оставить это так просто?

—Сюда каждую пятницу заваливается туча народу,—тут уже бармен уверенно и ненавязчиво берет мой стакан в руку и отпивает оттуда алкоголь, ставя тот на место; очевидно он и сам в ту пятницу был "на веселе", хотя казался адекватным,—С такими приметами я встретил тогда как минимум десяток парней,—да, но явно не каждый распространяет наркотики среди молодежи.

—Ты меня очень сильно выручишь, Чимин,—ставлю я ударение на его имени,—Может, у тебя есть контакты кого-нибудь из них?—отчаянные времена двигают на отчаянные меры; и я напрягаюсь на стуле, склоняясь к стойке, дабы быть ближе к бармену.

—Что же ты такое потеряла?—парень опять ухмыляется,—Кто-то смог вскружить голову такой неприступной девушке?—глаза сужаются, и пристальный взгляд пробегает по всем чертам моего напряженного лица.

—Не то слово,—сдержанно отзываюсь я,—Так что?—надежда и нежелание проиграть сейчас правят моими эмоциями; мне нужна любая информация, только бы выйти на человека, который всё это подстроил, не затрагивая при этом Мина Юнги.

Он-то ничего мне не скажет. Это, видите ли, меня не касается. Если только я обнаружу этого сукина сына, я вылезу на его основного поставщика на рынке. Мин лишь обычный заказчик; он и сам в душе не чает, кто главная "мафия". И я знаю, что его подстава была направлена на выявление этого посредника, которого можно сломать или подкупить, получив главный улов.

—Ничем не могу помочь, дорогая,—резко отпревает от стойки парень, разворачиваясь к стеклянным полкам с фужерами, стаканами и алкоголем,—Это слишком загадочный принц, чтобы искать его только по бейсболке,—тот начинает снова натирать стаканы до блеска, будто они в этом нуждаются,—Но горе всегда можно залить,—пухлые блестящие губы растягиваются в сладкой улыбке,—Обращайся, если что.

На этом он даёт мне понять, что разговор окончен; и я обреченно выдыхаю, разворачиваясь на стуле лицом к залу. Решая пройтись внимательным сканирующим взглядом по периметру, я всё ещё надеюсь обнаружить подозреваемого, но в действительности это глупо и тщетно, учитывая, что перед глазами всё немного плывёт.

Ни одного подозрительного лица. Ни одной зацепки. На что я надеялась?

Спрыгивая со высокого стула, я оступаюсь и не успеваю упасть, быстро славливая равновесие без помощи какого-нибудь прекрасного корейца, который бы подал мне руку, как это обычно происходит в дорамах.

Я бы с радостью просчитала траекторию пути того "парня в бейсболке", если бы знала, откуда он вообще выперся той несчастной пятницей. Сидел за обычными столиками справа от танцпола, или же выжидал меня в одной из VIP-комнат, двери которых слева от пустого пространства, тогда обильно заполненного людьми?

И плечо пульсирующе указывает мне на очевидные вещи: атака шла с левого фланга. То есть, он был VIP гостем. А разве не должен Чимин знать таких важных людей в лицо, ведь часто шишки являются постоянными посетителями. По крайней мере, запомнить лицо клиента, отвалившего больше миллиона вон только за пру часов, проведенных в твоём клубе, — не такая уж и сложная задача.

Получив некое озарение, я оглядываюсь в сторону стойки, где сталкиваюсь с пристальным взглядом черноволосого. Его спесь тут же сменяется пухлой наивной улыбкой, и после двух секунд зрительного контакта, тот отворачивается, увлеченный "работой".

—Напиздел,—внятно и чётко я осознаю сейчас только это; и  мозг пытается прогрузить дальнейший расклад подозрений и зацепок, когда вдруг в кармане вибрирует телефон, от чего я вздрагиваю.

🔁Chase Atlantic — Friends

Не смотря на то, что на экране высвечивается имя человека, с которым сейчас хочется меньше всего говорить, я почему-то нажимаю на зеленую кнопку и подношу мобильник к уху, ожидая услышать либо тонну наездов, либо очередные угрозы за плохо выполненную отработку.

—Да,—кротко отвечаю я, радуясь тому, что музыка на фоне довольно-таки тихая.

—Ты где?—без особых прелюдий раздается в трубке грубый мужской голос, что нисколько меня не удивляет, а наоборот заставляет убедиться в своих догадках. Знакомый тембр с непонятной претензией застает меня врасплох.

На языке вертится: "Что тебе опять от меня надо?", и желание ткнуть второкурсника лицом в тот факт, что его очередная девица агрессировала на меня, поедают изнутри; но и получать за свои слова при встрече я не хочу, ведь тяжело мне дается быть отчитываемой Чоном, да еще и при таких обстоятельствах.

—В общежитии,—незамысловато выдаю я,—Собираюсь ложиться спать,—для правдоподобности я даже демонстративно зеваю,—А что? Что-то не так?—снова, опять или в очередной раз? Чонгук постоянно заставляет меня нервничать и чувствовать вину перед собой.

—Да, не так,—я слышу тяжелый выдох в динамик, и уже представляю недовольное Чоново лицо с закатанными глазами и опущенными уголками рта,—Ты мне врёшь,—я расширяю глаза, сглатывая легкий испуг. Этот грубый выброс слов раздается эхом.

—С чего ты взял, Ватсон?—уже не так уверенно хмыкаю я, стараясь не сбросить вызов в самый неподходящий момент своей трясущейся рукой.

—С того, что я стою за твоей спиной, Йа Ним,—неожиданная тяжесть оседает на плечах, и холод проходит потоком через всё тело; в момент мне хочется сбежать, но я продолжаю стоять, как вкопанная, пока рука с телефоном медленно сползает в карман и там остается.

Нет, я не хочу оборачиваться. Но я это сделаю, чтобы встретиться лицом к лицу с проблемой, которую ранее хотелось просто избегать. 

Что он здесь делает? Он следил за мной? Догадался, куда я поехала, после слов, переданных через ту девчонку? 

Нет, навряд ли.

Медленно и со скрипом подошвы я поворачиваюсь на пятках на 180 градусов, встречаясь с чёрными глазами, которые, кажется меняют свой оттенок на багровый цвет гнева.

Шатен стоит, прижавшись спиной к стене, скрываясь за небольшой кучкой пьяных людей, что-то бурно обсуждающих. Он скидывает телефон в карман чёрной кожаной куртки, небрежно застегнутой до середины молнии, и недовольно сжимает челюсть, выказывая желваки.

Парень явно что-то говорит, но, заглушаемый музыкой и расстоянием, он остается беззвучен; и только по губам я могу прочитать: "Какого черта ты творишь?".

Ладно, признаю, я его боюсь.