Лингвист

Сейчас Данор уставился на салфетку. Сначала — с удивлением, затем — с нарастающим негодованием. Какого чёрта его втягивают в эти детские игры? Он — респектабельный преподаватель, исследователь, человек науки, не склонный к авантюрам, и уж точно не намеренный идти на конфликт с законом.

От коротких каракуль на салфетке будто исходил острый, химический запах опасности.

Инстинктивно он скомкал её и метнул в корзинку, стоявшую у ног. Надо забыть. Забыть, стереть, избавиться от наваждения. Он судорожно схватил записную книжку и начал торопливо записывать — так, будто пытался перекрыть чужие смыслы своими, научными.

На следующий день Данор сидел в своём кабинете на кафедре Исторической Лингвистики. Бумаги, тетради, проверка — вялое дребезжание профессорского быта, от которого его воротило. Он хотел побыстрее закончить эту рутину, чтобы вернуться к своему настоящему делу: составлению расширенного словаря гипотетического Про-Языка, прародителя языков Европы и Африки.

Он был убеждён: новые языки рождаются не из воздуха, а из смешения языковых генов — как биологические виды из генного дрейфа. Диалекты остаются близкими к корню, мутации без опоры не создают обезьян из кошек. Чтобы возник новый язык — нужны чужеродные гены. А если Про-Язык был единственным? Тогда... с кем он должен был смешаться?

Мысль мучила его.

Он с облегчением отложил последнюю тетрадь, когда вдруг дверь кабинета распахнулась — резко, без церемоний.

Ворвались двое — Меравел и та самая худощавая девушка с вечеринок, некогда назвавшая его "чучелем" на "веселушке".

Теперь у неё был другой вид — растерянный, испуганный. Голос — хриплый, сбивчивый:

— Спрячьте нас, прошу! Они уже здесь!

— Кто... они? — опешил Данор.

Меравел затравленно оглянулся и кивнул на девушку:

— Познакомьтесь. Это Марлина. Мы... вместе.

Данор привстал — вежливо, автоматически. Но Меравел перебил:

— Доктор Данор! Нас преследует ПоЛингвиция. Мы в опасности. Нам нужна ваша защита.

— Ну вот... всё-таки втянули, — с досадой выдохнул Меравел.

ПоЛингвиция — Лингвистическая Полиция. Созданная одновременно с УЛКом, она была той тенью, которой сопровождали свет любого нового слова. Сначала они просто фиксировали искажения, составляли доклады. Потом — перешли к арестам. Были лагеря переобучения, были внушающие ужас агенты, шныряющие по улицам, фонетическим подворотням и синтаксическим чердакам.

Данор увидел искаженное лицо Марлины. Его кабинет был крошечным и переполненным бумагами. Он быстро указал в угол — на высокий, кривой комод, где навалена была книжная гора.

— Туда, быстро!

Студенты скользнули под этот книжный хаос, спрятались за "Вавилонскую Башню" — именно так Данор мысленно называл эту стопку текстов на десятках языков.

И тут — стук. Остановка дыхания. Вежливая пауза.

В комнату вошла она.

Агент ПоЛингвиции — в вычурном костюме, пахнущем чем-то изысканным и резким. Белоснежная улыбка, слишком профессиональная, чтобы быть искренней. На обложке книжечки — фотография и золочёная надпись: Особый Агент Лингвистической Полиции.

— Мой кабинет начинает пользоваться популярностью, — горько подумал Данор.

— Рад видеть, что ваш облик совсем не соответствует ужасающим легендам, — сказал он вслух.

Он осёкся, понял двусмысленность, быстро добавил:

— Простите. Просто не понимаю, почему ваша организация внушает такой страх... Но чем обязан визиту?

Агент скользнула взглядом по кабинету. Оценивающе, цепко.

— Говорят, вы — звезда мёртвых языков. Лично я бы запретила всё это языковое некрофилирование. Но наверху... — она подмигнула, — считают иначе. Чтобы доказать, что УЛК — совершенен, нужно же сравнить его с доисторическим мычанием. Вы согласны?

— Я... благодарен за ваш визит, — уклончиво сказал Данор. — Но вы ведь пришли не для филологических разговоров.

Улыбка исчезла.

— Господин Данор. К вам заходила пара студентов?

— Нет, — покачал он головой. — Я не так популярен. Особенно перед экзаменами — меня избегают.

Агент резко сменила тон:

— Нам известно, что ваши студенты, возможно, замешаны в пропаганде диалектов УЛКа. Если вы участвуете или укрываете — будете обвинены как соучастник.

— Мне об этом ничего не известно, — процедил Данор, уже не скрывая раздражение.

— Я бы хотела вам поверить. Но ваши взгляды...

Она медленно двинулась к Вавилонской Башне. Протянула руку.

Сейчас она сдвинет — и всё рухнет. Студенты, бумаги, жизнь.

И тут — Данор громко, почти торжественно:

— Что вы скажете об этом?

Он метнул ей книгу, первую попавшуюся со стола.

— Что это? — изумлённо спросила она.

— Учебник древне-японского. Ужас, правда? Три системы письма. Хирогана, катакана, иероглифы. Один хаос. Но... есть в этом что-то поэтичное, не так ли?

Агент удивлённо взглянула на него, отошла — и ушла, не попрощавшись.

Из-под книжной башни выползли студенты. Данор смотрел на них, кипящий от негодования.

— Вам не кажется, — процедил он, — что прежде, чем втягивать меня в незаконную активность, стоило спросить моего разрешения?

Меравел молча отряхивал пыль. Марлина уже открыла рот, как...

Дверь снова распахнулась.

— Это проходной двор какой-то! — взорвался Данор.

— Не совсем, — прозвучал холодный голос.

Агент вернулась. С ней — двое агентов, глухих, как бетон.

— Вы отвлекли меня дешёвым трюком с японским. К сожалению... вы официально обвиняетесь в укрывательстве. Пройдемте.