Лингвист

Что это было — врождённая генетическая предрасположенность или результат чьего-то тонкого, целенаправленного воспитания? Точно сказать сложно. Но одно известно наверняка: исключительные гуманитарные способности у Данора проявились с самых первых лет жизни — будто древние ростки, пробуждённые неизвестным лучом.

Когда ему исполнилось семь, отец преподнёс ему подарок — одну книгу. Неброскую, но странно притягательную. Название звучало почти по-академически сухо: «Истории Ископаемого Мира». Оказалось, это сборник увлекательных рассказов о погребённых мирах: исчезнувших животных, затопленных цивилизациях, климатических катастрофах, и, как выяснилось позже, — величайших тайнах происхождения человеческой культуры.

Каждая глава открывала отдельное окно в прошлое: раскопки Вавилона и Ниневии, осколки Египта и Хазарского царства — всё это описывалось с удивительной живостью. В других главах скрежетали кости древних ящеров, застывшие в вечности, и вспыхивали яркими красками иллюстрации с динозаврами размером с дом. Всё это казалось фантастическим сериалом с героями-великанами, до тех пор... пока он не добрался до третьей главы.

А там... там всё изменилось.

Та глава была о находках, которые нельзя потрогать, понюхать, откусить или поместить в музейный ящик. Она рассказывала о языках — исчезнувших, рассыпавшихся в щебень, в пыль табличек, в трещины папируса и шорох пожелтевших книг. В ней упоминались поцарапанные пластинки, молчаливые диски, а позже — терабайты памяти, в которых лежали голоса, больше ни с кем не разговаривающие.

И вот ребёнок, знавший лишь один язык — УЛК, Универсальный Лингвистический Коммуникатор, — был потрясён открытием: когда-то люди, похожие на него, с теми же привычками, вкусами, болезнями и радостями, издавали совершенно разные звуки, которые превращались в слова, ни на йоту не понятные друг другу. И что ещё более ошеломительно — УЛК, его родной, привычный язык, оказался... ненастоящим. Придуманным.

С того дня Данор начал читать запоем. Всё, что можно было достать о давно ушедших языках, он поглощал с жадностью. Он вгрызался в грамматики, штудировал забытые словари, искал голосовые записи древней речи, как археолог ищет фрагменты кувшина.

Пока сверстники гонялись за цифровыми монстрами, дрались в школьных коридорах и тренировались на уличных площадках, Данор погружался в иной мир — кущи грамматических конструкций, лабиринты синтаксиса и музыкальные заросли фонем. Он говорил — мысленно, но уверенно — с царём Киром на древнеперсидском, спорил с Платоном на чистом древнегреческом, рассуждал о смысле жизни с царём Соломоном на изысканном древнееврейском.

Каждый язык давался ему легче предыдущего. К юности в его арсенале было уже около пятидесяти языков — мёртвых, исчезнувших, но возрождённых через его воображение и память. Он узнал, что когда-то в мире существовало около 7000 языков, и это невероятное языковое разнообразие радовало его, как проголодавшегося книголюба радует вид бесконечных полок, увешанных фолиантами.

Когда он перевёл на УЛК древнюю сказку о Змее Горыныче с русского и пересказал аналог с китайского мифа, взрослые просто не знали, как реагировать. К шестнадцати годам он уже публиковал статьи. Первая — с трудно запоминающимся, но впечатляющим заголовком: «Экспрессия спящих генов древних языков под влиянием музыкальных ассоциаций». В научном мире, где историческая лингвистика считалась экзотикой, он стал звездой. И всё же...

Было кое-что, о чём он не рассказывал никому.

Ещё в детстве его начали посещать странные сны. В этих снах он разговаривал на неизвестном, но невероятно красивом языке — сочном, гибком, певучем. Слова вытекали из губ, как струйки света. Он читал книги, сочинял стихи, участвовал в изысканных беседах. Но, проснувшись, забывал абсолютно всё. Ни звука, ни строчки.

Неужели этот сонный язык — просто тарабарщина? Придуманная бессознательным? А его собеседники — фикции, говорящие на той же фантасмагории?

Он начал фиксировать. Блокнот возле кровати. Ручка. Звукозапись. Слова, фразы, урчание воображения — всё шло в архив. Он собирал их, как осколки древних табличек. И со временем... начал замечать структуру. Форму. Грамматические связи.

Если бы он рассказал кому-то, возможно, его бы отправили к психиатру. Но он не рассказывал. Он продолжал копать — внутрь себя и внутрь сна — строя по кирпичику новую башню языка, который, возможно, когда-то был настоящим.