Лингвист

Как обычно, Данор предпочёл идти домой пешком. Сумерки мягко опускались на город, а лёгкий осенний ветер трепетно гладил его волосы и брови, словно старый друг, случайно встреченный на повороте. Воздух был прохладен и свеж — он будто очищал мысли, оставляя после себя звенящую пустоту. Данор шагал вдоль шоссе по дорожке, устланной хрустящими жёлтыми листьями, погружённый в привычное молчание вечера.

Внезапно пасторальную тишину взорвал резкий скрежет тормозов.

Сбоку притормозил автомобиль — чёрный, обтекаемый, без знаков или номеров. Окно опустилось, и в нём вырисовался смуглый профиль: резкие скулы, чёрные волосы, прямой взгляд с точностью лазера.

— Можно вас подбросить? — спросил звонкий, уверенный голос.

Данор остановился. Он не ответил сразу — просто внимательно рассматривал юношу за рулём, ощущая, как его внутренний барометр напрягся.

— Здравствуйте, доктор Данор, — повторил водитель, теперь чуть тише и с оттенком почтительности. Дверца машины слегка приоткрылась.

— Мы знакомы? — спросил Данор, нахмурившись и оглядев машину и пассажира, будто собирая фрагменты недавних воспоминаний.

— Вы меня вряд ли помните, — усмехнулся юноша. — Я ваш студент. Меравел. Был на вашей первой лекции. Даже вопросы задавал! Вы умеете заинтриговать — жду продолжения курса.

"Меравел..." — имя прозвучало неожиданно. Данор мысленно прокрутил фонетические связки: возможно, корни от санскрита, арабского или старо-европейского. Определённо — нестандартное имя для стандартного студента.

Он вспомнил: этот парень и правда подходил к нему после лекции. Говорил взволнованно, слишком быстро — слова пролетали, оставляя только интонации. Как это часто бывало после "первой" — когда Данор приоткрывал завесу над Великой Тайной языка, и то, что казалось понятным, вдруг обнажалось, как нечто глубоко чужое и таинственное.

— У меня к вам небольшая просьба. Не могли бы уделить мне несколько минут?

Возраст Данора был едва заметно старше большинства студентов, и он давно привык разговаривать с ними на равных.

— Почему бы и нет, — ответил он, улыбнувшись.

Но Меравел оставался серьёзен. Он открыл дверцу и пригласил Данора внутрь. Движения были выверенными, но не показными. Внутри автомобиля царил редкий запах — не освежитель, а что-то... синтетическое, почти лабораторное.

Минут через десять они уже подъехали к книжному кафе на окраине — одному из тех мест, где старые книги всё ещё пахли чернилами, а тишина не требовала оправданий. В мире их почти не осталось — но такие заведения всё ещё держались, как забытые острова в океане цифрового шума.

На втором этаже, где обычно было пустынно, они уселись за столик — тот, что давно стал любимым для Данора. Меравел ушёл за кофе и маковой булочкой. Данор провёл ладонью по деревянной поверхности, и его пальцы коснулись оставленной кем-то книги — раскрытой, будто ожидающей читателя.

Это был перевод поэзии — с одного из языков последнего поколения. Пустые строки, украшенные символами, в которых ещё мерцали смыслы. Он провёл глазами по абзацу, стараясь представить, как это могло звучать в оригинале... и начал медленно раскачиваться в такт внутренней ритмике.

Но что-то в воздухе изменилось. Чуть приглушённое напряжение просачивалось между книгами, словно кто-то внизу только что задал неверный вопрос.

— Вы всегда начинаете первую лекцию с вопросов? — резкий голос вывел Данора из состояния почти трансовой медитации. Он не заметил, как Меравел подошёл и молча сел рядом, будто материализовался из воздуха.

— Обычно — с детских вопросов, — ответил он, очнувшись. — Но, как ты верно подметил, вводную лекцию я начал не с них...

— Я обратил внимание, — кивнул Меравел, сдержанно, но пристально глядя на него. — Настоящая лекция началась, когда один из этих... — он ткнул пальцем куда-то вверх, на невидимую галерею, — внезапно исчез. Но ведь вы знаете, что все лекции транслируются туда, куда нужно. И даже то, что вы не говорите, тоже фиксируется.

— Я что-то нарушаю? — Данор приподнял бровь.

— Напрямую — пока нет, — произнёс Меравел, понижая голос. — Но вы наводите на мысли. А мысли — опасная субстанция, особенно когда они пересекают границу допустимого. Вы помните ваш первый вопрос? О происхождении языка. Вы долго молчали, а потом сказали, что, возможно, первый язык был дан Адаму и Еве... От Отца.

Вокруг их столика сгущалась тишина.

— Это, как вы сами видели, вызвало реакцию. Некоторые поняли вашу шутку, другие — нет. А потом вы упомянули Парижское Лингвистическое Общество, которое в 1866 году наложило запрет на обсуждение происхождения языка. Запрет действовал 99 лет. Вы спросили, что же испугало французских академиков настолько, что они решили наложить молчание? Мы были заинтригованы. И немного напуганы.

Он говорил уверенно, почти как следователь, но без агрессии.

— Далее был следующий "детский" вопрос — почему человечество заговорило на множестве разных языков? Вы сказали, что это — чуть менее загадочно, и можно попробовать найти научные объяснения.

— Я лишь пытаюсь расширять горизонты, — тихо вставил Данор.

— А потом вы задали тот самый вопрос, — Меравел наклонился ближе, понижая голос, — о связи фонетики и грамматики. Сможет ли язык существовать с китайской фонетикой и английской грамматикой? Но ведь многие студенты... они не знали ни китайского, ни английского.

Данор сдержал дыхание, слегка смутившись.

— Мне казалось, — пробормотал он, — что на факультет лингвистики приходят с интересом к языкам. Особенно к тем, что определили направление эпохи до УЛКа.

— Вы переоцениваете своих студентов, доктор, — с почти усталым оттенком в голосе заметил Меравел. — Но и это было не всё. Вы сказали, что все языки передают, по сути, одну и ту же информацию. Помните ваш пример со шкафом? Вы словно хотели сказать нечто важное — и вдруг остановились. Замолчали. Почему?

— Меравел... Вы очень наблюдательный, — мягко сказал Данор. — Но если я решил не продолжать, значит, были причины. И я не уверен, что должен раскрыть их именно вам.

Юноша отвёл взгляд. Из-за полки донёсся шум — лёгкое, но раздражающе резкое хихиканье и хлопки подошв. К ним приближалась группа студентов: шумная, оживлённая, без малейшего уважения к атмосфере книголюбия.

— Мера-аа, ты тут?! — почти выкрикнула модно одетая, слишком громкая девица, не стесняясь разрушать сакральную тишину старого книжного кафе.

Меравел откинулся назад, разочарованно качнув головой. Он ещё что-то хотел сказать — но момент уже ускользал.

Девица, до этого увлечённая болтовнёй с сокурсниками, вдруг остановила взгляд на сидевшем рядом с Меравелом лекторе. В её глазах вспыхнуло узнавание и лёгкое смущение — но оно моментально испарилось, уступив место бойкому нахрапу. Пройдя между столиками, она приблизилась вплотную, почти по-хозяйски ухватила Меравела за руку и, звонко заявила:

— А у нас тут такая флекс-веселушка, прям ультрадвиж, а ты сидишь и тут чучелишь в академик-режиме!

Она обвела взглядом стол, книгу, лектора — всё как-то сразу стало чужим, неприкасаемым.

— А ну-ка, пошпаняли, — добавила она, не то приказом, не то приглашением, — пока вся туса не ушпынялась в другую реальность!

Меравел дёрнулся, но пока не отреагировал. Данор медленно повернул голову, как бы пытаясь нащупать логическое объяснение вторжению. Девица уже переключилась на кого-то из своих и, не обращая внимания на напряжённую тишину, громко добавила:

— Ща дропнем в телегу фотку, как отщепенец тут в лекторе завис — вообще мемэс!

Смех раздался нервной волной. Данор смотрел на неё как на голос времени, от которого никуда не деться — раскованный, шумный, искажённый. Но именно в таких голосах иногда кроется тревожная предвестия перемен — быстрых и необратимых.

Девица схватила Меравела за руку с такой уверенностью, будто он был давно потерянным ключом от её личной реальности, и, игнорируя его вялое сопротивление, потащила к своим — туда, где царил шум, мемы и беспечность. Парочка быстро исчезла из поля зрения, оставив за собой запах дешёвой парфюмерии и обрывки фраз, не несущих смысла, но полных энергии.

Данор инстинктивно оглянулся — не мелькнёт ли где-то в тени представитель Лингвистической полиции. Сердце стукнуло чуть громче, чем обычно. Пусто. Или только казалось?

Он вытащил ручку и блокнот, как делает это каждый раз, когда сталкивается с новым языковым феноменом. Быстро записал:

"Пройдоха змеинский", "Веселушка", "Чучелишь", "Пошпаняли"

Свежие мутации сленга. Возможно, всего лишь дневной мусор молодежной речи... или уже зачатки нового наречия?

Он дописал:

Надо уточнить — какой точный смысл, откуда пришли и когда вошли в обиход. Добавить в статистику: сколько новых слов и выражений рождается ежегодно. Подкорректировать предсказательную кривую развития УЛКа.

На миг погрузился в размышления, протянув руку к чашке кофе, из которой поднимался уютный пар, обволакивающий пальцы теплом. Почти телесным.

И вдруг — порыв сквозняка. Лёгкая салфетка, лежавшая на столе, сорвалась и закружилась, словно испуганная птица. Данор неуклюже нагнулся, чтобы вернуть её на место — и застыл.

На салфетке было что-то нацарапано. Его взгляд метнулся по буквам — не сразу узнаваемым. Сердце пропустило удар.

Когда же он успел оставить мне послание?

Он перевернул салфетку. Чёрные каракули, едва различимые, ложились в кривую строчку. Лицо Данора медленно побледнело — как будто слова несут не просто информацию, а предупреждение.