Лингвист

Да, всё началось с первого праздничного дня — с открытия академического года. Данор вспоминал тот момент, когда он торжественно, слегка с налётом пижонства, словно возник из воздуха, появился перед ждущей его аудиторией — готовый не просто прочесть лекцию, а устроить настоящее представление, если не шоу.

Правда, спектакль носил довольно скучное название: «Вводная лекция курса "Введение в языкознание"». Студенты, в свою очередь, называли его с ироничной теплотой — «Приведение из языкознания».

Молодой лектор не удивился, увидев, что лекционный зал переполнен — многие сидели на полу и в проходах между рядами. Всем было известно: Данор непредсказуем, и никто, включая его самого, не мог заранее угадать, о чём и как он будет говорить. Он и вправду не пытался предугадать, куда унесёт его необузданный вихрь раскрепощённого воображения, подстёгиваемого нетерпеливым гулом аудитории.

Когда в зале воцарилась полная тишина, Данор начинал примерно так...

— Я, наверное, не открою вам ничего нового, — начал Данор с загадочной полуулыбкой, — но никто особо не сомневается, что история человечества началась с того момента, как оно заговорило.

— Серьёзно? А до этого мы просто молча страдали? — пробормотал кто-то из первого ряда, вызвав лёгкий смех.

— Исторически — вполне возможно, — подхватил Данор, — особенно на экзаменах по математике.

Он продолжил:

— Любой, кто хотя бы раз задумывался над этим поворотным моментом, не мог не задать острые вопросы. Например: язык появился постепенно или внезапно? Почему они такие разные? И почему некоторые слова звучат похоже во многих языках?

— Например, слово "мама". Или "где моя еда?", — добавил кто-то сзади, голосом с нотками голодного отчаяния.

— Вот именно, — с улыбкой продолжил Данор. — Последний вопрос дал огромную пищу для спекуляций. Великий философ и математик Лейбниц не смог пройти мимо этой загадки и предложил теорию происхождения языка через подражание звукам природы. Её даже прозвали теорией «гав-гаф».

Аудитория разразилась весёлым хохотом.

Подождав, пока веселье слегка уляжется, Данор продолжил:

— По этой теории звуки делятся на шумные — вроде тигриного рычания "рррр", и мягкие — как "лл". Вот так появились слова: "рык" и "ласка".

— А как, простите, объяснялось слово "лев"? — раздался низкий голос из дальних рядов. — Он типа ласковый?

Смех усилился, но Данор с серьёзным видом отвечал:

— Если вы когда-нибудь видели живого льва, то знаете: чаще всего он просто лениво спит после обеда. По крайней мере, если вы не его обед.

Он жестом попросил тишины и продолжил:

— Были и другие теории. Например, романтичный Жан-Жак Руссо утверждал, что первые жесты были вызваны потребностями, а первые звуки — страстями. Цитирую: «Чтобы взволновать юное сердце или остановить несправедливого нападающего, природа диктовала человеку звуки, крики, жалобы. Вот почему первые языки были напевными и страстными, прежде чем стать простыми и рассудочными».

— Мы не будем слишком критичны к великому просветителю, —сказал Данор. — Но действительно, откуда он знал, как звучали первые языки? И почему он решил, что его родной французский — это образец простоты и логичности? Хотя  в XIX веке была популярна поговорка: «О бизнесе — по-английски, о делах — по-немецки, о страсти — по-итальянски, о любви — по-французски». Люди интуитивно чувствовали, что языки словно заточены под разные задачи.

Он сделал паузу, затем переключился к дарвинистам: — Были и интерпретации теории Дарвина. Говорили, что голосовые связки, челюсти, язык — всё это появилось в результате отбора. Мол, мутанты с ловкой гортанью, гибкими губами и прокачанными мозгами выживали чаще, чем молчаливые соплеменники.

— То есть, «заговорил — выжил», да? — уточнил кто-то, изображая доисторическое «ммм» и «ррр».

— Вполне возможно, — усмехнулся Данор. — Такие мутанты могли договориться, как сделать копьё, стильную шкуру и какой соус подать к мамонту. Всё строго по правилам неолитской кухни.

Аудитория гудела от смеха, но Данор вновь вернул внимание к сути:

— Появление новых функций у человека напоминает «лингвистический взрыв», когда стремительно формируются новые языки. Это как генетический прыжок — только не в джунгли, а в словарь.

Он чуть понизил голос:

— Но, как вы понимаете, все эти теории — спекулятивны. А наука требует доказательств. Первые ростки настоящих знаний о языках появляются лишь тогда, когда человечество уже говорит на тысячах языков и наречий.

Он сделал паузу и подвёл черту:

— Сейчас мы перелетаем через эпоху догадок — прямо к моменту, когда человек научился не просто говорить, но и записывать свои мысли. Так что, дорогие мои, наш курс будет посвящён одному фундаментальному вопросу: что такое язык?

Данор на мгновение замолчал, переводя взгляд по аудитории, и затем с мягкой интонацией перешёл к провокационной части лекции:

— Давайте начнём с простого вопроса, — сказал он, задумчиво потирая подбородок. — Как вы считаете, что объединяло все языки, которые когда-либо существовали в истории человечества?

Из первого ряда моментально взметнулась рука:

— У всех языков есть правила! Грамматика! — отчётливо проговорила девушка с выражением интеллектуального торжества.

— Почти верно, — одобрительно кивнул Данор, — но насколько эти правила похожи? Вот тут начинается самое интересное.

Он шагнул ближе к доске и продолжил:

— В XX веке лингвист Даниэл Эверетт описал язык народности пираха — в нём нет числительных, нет слов для обозначения цветов, и даже не существует универсальных понятий количества, таких как «немного» или «несколько».

— Без экзамена — идеальный язык, — вполголоса заметил кто-то с заднего ряда.

— Более того, у этого народа нет традиций в нашем понимании, нет коллективной памяти — и это отражается в языке. Никаких сказаний или мифов — только то, что здесь и сейчас.

— А как они тогда жалуются на правительство? — невинно поинтересовался студент, вызвав легкую волну смеха.

— Они просто не вспоминают, что оно было, — парировал Данор. — Теперь представьте язык гуугу йимитирр — в нём нет слов «лево» и «право». Зато есть: «север», «юг», «восток» и «запад». Это значит, что если вы попросите кого-то отойти немного влево, без компаса он вас не поймёт. Вам придётся сказать: «двинься чуть северо-восточнее».

— А если я скажу "иди в сторону холодильника"? — заинтересовалась другая студентка.

— Только если холодильник расположен строго на юге от вас, — усмехнулся лектор.

— В языке куук таайорре время тоже воспринимается иначе. Прошлое находится... на востоке, а будущее — на западе.

— Получается, они вспоминают, глядя на восход? — пробормотал кто-то в задумчивости.

— Именно! А теперь самый изысканный пример — язык йели дние. В нём почти нет слов для цветов. И даже понятие «цвет» как категорию — они не используют. Вместо этого описывают оттенки через поэтические метафоры. Например...

Он сделал театральную паузу и произнёс:

— «Принеси мне накидку, похожую на молодые ростки травы после дождя в утреннем свете, и не забудь шляпу, похожую на вскопанную грядку, обильно политую удобрением, напоминающим раздавленную шляпку гриба».

Аудитория замерла. Девушка, задавшая вопрос, инстинктивно бросила взгляд на буро-зелёную шляпку рядом с собой и чуть смутилась. Данор, заметив это, удовлетворённо кивнул в сторону шляпки, с намёком на свою вдохновенную импровизацию.

— Так что, как видите, даже базовые элементы языка — от цвета до координат — могут варьироваться кардинально. Грамматика? Да. Но насколько она универсальна — ещё вопрос. Вот где начинается поле для исследования.

— А вот ещё вопрос, — продолжил Данор, делая шаг к краю кафедры. — Хотя все эти языки давно исчезли... почему же мы их продолжаем изучать?

Не дожидаясь ответа, он обвёл взглядом притихшую аудиторию и, заметив блеск интереса в глазах студентов, продолжил:

— С высокой степенью достоверности можно утверждать: если бы каждый из нас родился или вырос среди любого из упомянутых народов, мы бы говорили, думали — и чувствовали — как они. И это важнейший вывод: изучая природу разных языков, мы изучаем собственную природу. Мы, возможно, видим в других языках не «других», а свои возможные версии.

Он сделал паузу, затем перешёл к следующему витку:

— А теперь спрошу иначе: можно ли представить, что одна и та же информация может быть закодирована принципиально разными способами? Есть ли между языками информационная разница — не связанная с культурным контекстом, а с самой структурой?

— Например, — он наклонился вперёд, — существует ли информация, которую возможно выразить на одном языке, но абсолютно невозможно — ни при каких условиях — передать на другом?

Он отступил к доске:

— Допустим, инструкция по сборке шкафа. Можно ли предположить, что на одном языке она будет понятна и точна, а на другом — не поддастся воспроизведению?

Он усмехнулся:

— Простой ответ — нет. Среди известных человечеству языков не существует ни одного, на котором нельзя было бы — тем или иным способом — передать такую информацию. Пусть с разной скоростью, разными средствами, с разными культурными отсылками — но всё же передать.

— Конечно, если мы говорим не о шкафе, а, скажем, о Вселенной...

В зале возник лёгкий шепот.

— ...то в качестве философского курьёза стоит упомянуть древний эзотерический текст — Сефер Йецира (Книга Создания), в котором говорится, что буквы священного языка служили матрицей, скелетом, каркасом — для построения всей Вселенной.

— Мы, конечно, не будем уходить в подробности. Даже если допустить, что это правда, проект с названием «Вселенная» уже собран, и вряд ли нуждается в повторной сборке. Мастера вольны были использовать язык, похожий на язык программирования — и больше нас не зовут на редактирование этого кода.

Он сделал театральную паузу и добавил:

— Упомяну и другие апокрифические источники. Например, первая строка Евангелия от Иоанна гласит:

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.»

Он посмотрел в глаза аудитории:

— Иногда кажется, что язык — это не просто средство передачи. Это субстанция, из которой всё остальное может быть соткано. Мы изучаем его, потому что он — зеркало возможного.

В аудитории возникла почти ритмичная рябь — тонкие акустические колебания, будто дыхание пространства между мыслями. Волна тишины и звучаний ходила по залу, как неуловимый диалект, созданный самим коллективным ожиданием. Если бы кто-то мог его расшифровать — то, возможно, это и был бы новый язык.

Данор с удивлением прислушался. Его лицо напряжённо вслушивалось в невидимое. Затем он неожиданно сменил интонацию: его голос стал сухим и лаконичным — словно он переключился на другой регистр мышления.

— Но, — сказал он, — нашей задачей не является углубление в религиозные или мистические концепции, где язык играет роль куда большую, чем просто средство коммуникации.

Волнение в зале нарастало: шепоток перерос в оживлённые дискуссии, и уже несколько студентов спорили между собой. Данор быстро перевёл взгляд на мужчину в первом ряду, чуть приподнял руку — и как дирижёр воображаемого оркестра — вернул тишину.

— Очевидно, что разнообразие языков издавна служило источником трудностей в общении и взаимопонимании между народами. В качестве примера — миф о строительстве Вавилонской башни. Проект столь грандиозный, сколь и обречённый.

Он подошёл ближе к краю сцены.

— Согласно тексту, Бог сказал: «Ведь народ один, и язык у всех один... А теперь не будет для них ничего невозможного — что бы они ни задумали. Сойдём же и смешаем их речь, чтобы один не понимал другого».

Пауза.

— Как мы видим, неразбериха в языках способна разрушить даже самые амбициозные начинания.

Он вздохнул, потом, будто сверяясь с воображаемой хронологией, продолжил:

— Мы ещё не раз обратимся к этой притче. Но сейчас давайте совершим умственный прыжок — через пропасть времён — к эпохе Новой Истории, когда возникло Наше Мировое Правительство. Одной из его первоочередных задач стало устранение угрозы, уже однажды обрушившей башню: многоязычие.

Он строго посмотрел в зал и почти продекламировал:

— Потому что если человечество вновь решится строить что-то столь же масштабное, как Вавилонская башня... ему потребуется не одна речь, а единое понимание.

На этот раз Данор чуть дольше задержал взгляд на зале, где начали проявляться едва заметные признаки недовольства — разочарование от откровенно политкорректной трактовки было почти ощутимо. Тем не менее, он продолжил — с нарочито ровной, почти монотонной интонацией:

— Итак, Наше Мировое Правительство пришло к очевидному выводу: языковая дисперсия ограничивает интеграцию — в области экономики, науки, культуры и искусства. Она порождает неисчислимые препятствия, тормозит обмен знаниями и рождает культурные противоречия, зачастую непреодолимые.

Он сделал паузу, как бы позволяя залу усвоить мысль, и продолжил с тем же безэмоциональным спокойствием:

— Руководители человечества вновь осознали — не впервые в истории — необходимость создания единого языка, общего для всех народов. Но как приступить к столь масштабной задаче?

Он чуть склонился вперёд:

— Каждый из существующих на тот момент крупных языков, конечно, претендовал на звание универсального. Каждый считал себя самым мощным, гибким, точным. И, разумеется, все они яростно сопротивлялись попыткам навязать своим носителям чужой, неуклюжий и неестественный язык. Такой язык застревал — почти физически — в горле каждого разумного существа.

Данор сделал акцент, выдержанный и почти театральный, на слове:

— ...«мудрое» — коллективное Мировое Правительство, после долгих дебатов, приняло компромиссное решение: создание Нового Единого Языка, не принадлежащего ни одному народу, но созданного для всех.

Он бегло обвёл взглядом аудиторию, словно ища тех, кто способен по достоинству оценить столь элегантный ход мысли — и, не изменяя тона, продолжил:

— Попытки подобного рода, конечно, предпринимались и прежде. Как правило, империи, обладающие наибольшей силой и влиянием, навязывали свой язык покорённым народам. Мы знаем примеры: аккадский, греческий, латинский, английский — каждый в своё время становился языком межцивилизационного общения, и, заметим, никогда полностью не вытеснял местные наречия.

Он повернулся к аудитории:

— Что касается искусственных языков, то самый известный эксперимент — эсперанто. Замысел был блестящий. Почти удавшийся. Но — только почти. Его поддержала лишь небольшая группа энтузиастов, и он остался в пределах академических кругов.

— И причина очевидна: мало кто готов отказаться от родного языка — того, на котором говорят с детьми, читают им сказки, смеются, молчат, вспоминают и прощаются.

Kто-то из нетерпеливых студентов резко вытянул руку и выкрикнул:

— А зачем вообще забивать детям головы этими сказками?

В аудитории мгновенно вспыхнула реакция. Ему тут же возразили:

— А разве то, что ты сам выбрал учить — не сказки? Только с формулами и графиками вместо драконов.

Некоторые засмеялись, кто-то негодующе фыркнул, но Данор, не отвлекаясь на перепалку, продолжил, как будто готовился к главному повороту лекции:

— И вот тогда, — произнёс он, глядя в потолок с видом пророка, — эксперты Первого Мирового Правительства выдвинули масштабный план. Его конечная цель заключалась не просто в создании международного языка общения, но в полном вытеснении — если не уничтожении — всех существующих языков.

Он выдержал паузу.

— Не секрет, что для реализации этого амбициозного проекта был привлечён Искусственный Интеллект — ИИ, незамутнённый сентиментами и предвзятостями. Ему была поставлена задача: создать язык, одновременно простой по структуре, но выразительный, богатый, поэтичный — пригодный как для инженерной инструкции, так и для любовного письма.

— Однако, — продолжил Данор, начиная мерить шагами пространство перед доской, — при конструировании языка возникает бесчисленное множество опций. Каждая из них окрашена глубинным культурным и ментальным содержанием.

Он перечислял, словно вводя аудиторию в тайный совет архитекторов смысла:

Должен ли язык различать грамматический род — мужской и женский?

Нужно ли будущее время или обойдёмся настоящим вечным?

Где располагать глагол: в начале, в конце, посередине? Или вообще избавиться от него?

Что с фонетикой? Приоритет за гортанными, взрывными, ласковыми слогами? Или нужно петь, а не говорить?

Он остановился, слегка повернувшись к студентам:

— И самое главное — по каким критериям строить язык будущего? По принципу лаконичности? Или дать волю красочности? Певучести? Поэтичности? Удобства машинного перевода? Может быть, эмоциональной насыщенности?

В зале было тихо — всё ещё под впечатлением от смены масштаба рассуждений.

Данор позволил себе краткую усмешку:

— Не буду углубляться в эту тематику здесь. Но если кому-то из вас не всё равно, на каком языке будет написана ваша биография, приговор или признание в любви — милости прошу на мой спецкурс: «Принципы Создания Нового Языка».

Он наклонил голову чуть вбок, будто приглядываясь к тем, кто уже мысленно записался.

После этой, на первый взгляд, невинной саморекламы Данор на мгновение задумался. Что-то внутри него начинало тлеть — еле ощутимый жар вдохновения, — но он пока удерживал пламя внутри, не позволяя ему вырваться.

— ИИ, — наконец продолжил он, — оптимизировал все введённые параметры и, как результат, на свет появился наш родной УЛК — Универсальный Лингвистический Коммуникатор. Но это было только начало. Главный вызов заключался не в создании языка, а в его принятии. Как внедрить УЛК в повседневную речь, вытеснив множество родных языков и наречий, к которым человечество было привязано веками — эмоционально, культурно, даже генетически?

Он поднял взгляд на аудиторию:

— Ведь очевидно, что даже под страхом наказания человек не способен искренне и массово перейти на новый искусственный язык. И вот мы подходим к тому самому «во-вторых», которое следует за «во-первых». Чтобы сделать УЛК родным языком всего человечества, его нужно... одарить детством.

Он замолчал, словно выдерживая паузу перед важным откровением.

В этот момент сверху раздался голос — задиристый, но со знанием дела:

— ...Могут записаться на курс моих лекций под названием «Три поколения одомашнивания языка».

Аудитория дружно рассмеялась. Данор скосил взгляд на источник голоса — кто-то в первом ряду ухмыльнулся с преувеличенной скромностью. Вздохнув — не без иронии, — преподаватель продолжил:

— Если говорить вкратце: весь процесс внедрения и замещения старых языков растянулся на три поколения. Первый шаг — дети, чистые листы сознания. Научные исследования давно подтвердили, что малыши способны параллельно осваивать несколько языков, даже если те не имеют между собой ни малейших сходств.

Он начал медленно расхаживать по аудитории:

— Было решено, что УЛК станет вторым языком первого поколения. В ясли и детские сады вводились обучающие роботы — носители УЛКа, безошибочные и терпеливые. Они играли, пели, читали сказки и несли ребёнку новый язык как часть естественной среды.

— Дома дети продолжали говорить с родителями на родных языках. Это позволило избежать культурного шока. Хотя... — Данор слегка прищурился, — многие родители всё же жаловались на акцент, грамматические странности, неожиданные вставки на УЛКе. Начала проявляться новая лингвистическая реальность — симбиотическая, но уже с преобладанием чужого генома.

Он остановился, облокотившись на кафедру:

— А потом дети пошли в школы, где каждый предмет преподавался на УЛКе. Учителя — всё те же роботы — обладали не только абсолютным знанием языка, но и доступом к переводам всей мировой литературы. Вырастало поколение билингвов, где родной язык отходил на роль домашнего диалекта, а УЛК становился языком науки, игры и эмоций.

— Второе поколение — это уже дети семей, где УЛК звучал на кухне, во сне, в ссорах и признаниях. Исходный язык бабушек и дедушек стал редкой реликвией, как фамильное серебро, которое показывают только по праздникам.

Он поднял руку, словно подводя итог:

— А третье поколение заговорило только на УЛКе. Поколение, в котором язык был не выбором, а природой.

Он сделал паузу и добавил — уже с горькой торжественностью:

— Мы с вами — четвёртое поколение. Поколение, для которого история Вавилонской башни — всего лишь предисловие. Она больше не повторится.

Данор вновь скользнул взглядом по аудитории — и наконец встретился глазами с человеком в белом жакете, который порой возникал на его лекциях, словно тень, то садясь в последний ряд, то появляясь где-то сбоку. Сегодня он сидел ближе, почти фронтально, и на мгновение — едва заметно — усмехнулся, как бы в знак одобрения последнего высказывания лектора. Затем неторопливо посмотрел на часы и, уже с торопливой целеустремлённостью, вышел из аудитории. Данор лишь пожал плечами, словно освобождаясь от невидимого надзора, и наконец дал себе волю.

— Это вовсе не означает, — сказал он с напором, — что нам неинтересны древняя история и культура. Напротив. Наши предки читали сочинения на для них мёртвых языках — древнегреческом, латинском. И мы, их потомки, изучаем английский, испанский, русский и китайский — столь же мёртвые для нас, как для них была латынь.

Он говорил теперь с эмоциональной убеждённостью, стряхнув с себя академическую сдержанность:

— И неважно, как язык был порождён — естественным путём или выверен лабораторно. Он всё равно начинает жить по своим странным и восхитительным законам. Появляется пена сленга, хрип диалектов, пластика вырождений и всплесков — как живой организм, дышащий и мутирующий.

Затем, почти импульсивно, он произнёс то, что, возможно, следовало бы оставить при себе:

— Не исключено, что через три-четыре поколения вновь возникнут языки, чьи носители уже не смогут понимать друг друга...

Фраза застыла в воздухе, как отголосок проповеди еретика. По залу прошёл гул — вначале неуверенный, а затем усилившийся, как раскаты перед грозой. Данор заметил насторожённые взгляды и чуть напряжённые спины — в аудитории явно присутствовали "бдительные", и не только тот остряк из первого ряда. Он, конечно, не помнил точно, что говорил дальше — память подводила его в этот момент — но отчётливо запомнил, что произошло после лекции.

А вот "после" было совсем другим разговором.