ЛИНГ-ЛАГ
— Эй, пошевеливайтесь, бездельники и вредители! — из ржавой глотки громкоговорителя выплеснулся колючий, дребезжащий крик. Словно ушат ледяной воды обрушился на бритые головы заключённых, вырывая их из сладких объятий утренней полудремоты. Грубый обладатель пронзительного тембра, не удовлетворившись достигнутым эффектом, добил тишину диссонирующим финальным аккордом:
— А если кто не понимает человеческого языка — вас скоро научат так, что свой собачий язык проглотите!
В бараке заключённые нехотя протирали глаза, цедили проклятия — каждый на своём наречии, но интонационно вполне понятном всем окружающим. Потягиваясь и медленно одеваясь, они готовились к началу очередного дня.
На грязных стенах висели плакаты. На самом большом была изображена азбука, под каждой буквой — яркие, абстрактные пиктограммы. Цветные изображения резко контрастировали с мрачно-серым фоном полутёмного барака. Другие плакаты молча, но назойливо диктовали рифмованную, примитивную мораль:
«Читай, учись и не ленись.»
«Будешь правильно читать — раньше выйдешь погулять.»
«Тот, кто речь родную знает — тот свободный край познает.»
Дверь была уже кем-то распахнута, и, прогибаясь под порывами холодного ветра, неровная цепочка людей потянулась к узкому выходу из барака. Обрывки фраз, которые бессвязно срывались с уст заключённых, хаотично резонировали в гулком помещении, создавая тоскливый многотональный гул.
Хотя длинный трудовой день ЛингЛага только начинался, грёзы о сладком часе забвения — когда можно будет провалиться в сон — преобладали в мечтах уныло бредущих заключённых. Пока же им предстояло благополучно пережить часы «активной деятельности», которая, по замыслу создателей ЛингЛага, должна способствовать «чудесной трансформации опасных подрывных элементов» в «добропорядочных и грамотных граждан».
Рутинный день состоял из изнурительных уроков переобучения и дополнительной трудовой нагрузки — всё «на благо общества». На деле же многие заключённые бесцельно болтались по огромному пространству, ограниченному высоким забором с вышками.
Обитателей ЛингЛага условно делили на три группы в зависимости от тяжести преступления. Самую массовую составляли мелкие нарушители — «лингво-хулиганы». Во вторую категорию входили закоренелые «языковые анархисты». Но наиболее опасной считалась немногочисленная группа фанатичных «ЛинТерров» — лингво-террористов.
Тем не менее, несмотря на официальную классификацию, обозначаемую символами на одежде, заключённые предпочитали группироваться не по статье, а по родному языку.
Среди понурых и отрешённых лиц выделялось почти весёлое лицо молодого заключённого, чью рубашку украшал красно-лиловый знак, указывающий на принадлежность к самой опасной категории — ЛинТеррам. Его звали Данор — в прошлом доктор лингвистики, уважаемый университетский преподаватель, автор инновационных работ в области языкознания и любимец студентов.
Много лет назад он доверительно записал в своём дневнике несколько строк — беглые размышления, не придавая им особого значения. Он и представить не мог, насколько неожиданно актуальными окажутся эти мысли спустя годы.
"Во все эпохи, во всех странах и у всех народов общество неизменно держалось за свои любимые игрушки — тюрьмы и лагеря заключения. Принцип лишения свободы — мрачный, но устойчивый элемент мировой культуры, а по Юнгу — часть коллективного бессознательного. Эта цивилизационная метка экспрессировала себя ещё во времена античной Греции, где узилища украшались именами философа Сократа и полководца Мильтиада, как своеобразные алтари государственного правосудия.
Позднее эту эстафету подхватили средневековый Тауэр и революционная Бастилия — в их стенах годами гасли жизни коронованных особ, блестящих умов и гордых диссидентов. К XX веку модель превратилась в отлаженную машину подавления: система ГУЛАГ достигла индустриального совершенства, превращая изоляцию в производственный процесс, где заключённый становился одновременно статистической единицей и строительным материалом идеологического ландшафта.
И всё же в истории существуют редкие исключения. Например, в определённый период римского права лишение свободы было вовсе исключено — нарушителя ожидали штраф, порка, кровавый бой на арене или мучительное распятие. Сенаторы полагали: такой спектр наказаний вполне способен охладить пыл любого нарушителя. Тюрьма использовалась лишь как временное хранилище тел — до момента приговора.
Среди альтернативных форм встречаются и более тонкие культурные подходы:
В Японии эпохи Эдо существовали «ханские тюрьмы», где заключение часто носило ритуальный характер — считалось, что через изоляцию можно «очиститься» и вернуться в общество обновлённым. В Индии времён империи лишение свободы для брахманов воспринималось как не столько телесное наказание, сколько моральное падение — позор, угрожающий духовной деградацией. На индонезийском острове Нусакамбанган заключённые проходят «духовную реабилитацию»: медитации, молитвы, философские беседы — утопический миф или инструмент внутреннего перерождения?
А где-то — особенно среди племён, далеких от цивилизационных шаблонов — преступника могли просто изгнать, казнить или неожиданно простить. Им было чуждо представление о том, зачем держать человека под замком. Возможно, в этой кажущейся наивности скрывалась не дикость, а интуитивная мудрость.
Тем не менее, это — лишь отступления от доминирующей тенденции: длительная изоляция преступных элементов как способ «очищения» и «оздоровления» общества. И сегодня современное информационное государство не упускает возможности устроить судебные спектакли — с адвокатами и прокурорами, жадно реализующими свои нереализованные театральные амбиции, в декорациях храмов закона. И тюрьмы, как в былые века, продолжают пополняться новыми подданными — с холодным блеском статистики и оглушительным эхом морали."
Данор никогда не предполагал, что подобные абстрактные рассуждения когда-либо коснутся его лично. А теперь, спотыкаясь о разбросанные камни, он с живым любопытством прислушивался к многоязычному букету голосов, жадно впитывая каждый сочный звук. Для человека, ещё недавно не знавшего ограничений в передвижении, привыкшего свободно распоряжаться временем и пространством, лишение свободы могло казаться катастрофическим падением на самое дно. Но вопреки здравому смыслу, Данор решил воспринять происходящее как тяжёлую, но познавательную научную экспедицию.
В течение тягучего дня, заполненного бессмысленными с его точки зрения воспитательными мероприятиями, он размышлял о незаконченных исследованиях и собирал бесценный лингвистический материал. Вечером, вымотанный до предела, он падал плашмя на жесткую кровать, пытаясь как можно скорее расслабиться, чтобы не упустить драгоценные минуты короткого сна. Но сегодня утром он неожиданно проснулся за час до подъема и начал напряжённо восстанавливать в памяти цепочку событий, приведшую его в ЛИНГ-ЛАГ.