Забытые письма

Уже тогда что-то изменилось. Вот только я не понимала, что. И даже что с чем сравнивать, вопрос вызывал затруднение. Почему-то я решила, что нужно сравнить мою жизнь сейчас и когда я только выпустилась из университета и начала работать.

Почти всё осталось прежним. Были и существенные перемены — так я переехала из своего захолустья, из своего маленького, большинству людей неизвестного, городка в Санкт-Петербург. Проработала в поликлинике в старом городе я только три года. Тут уже цифра была больше.

И всё же это мало что меняло. Жизнь шла своим чередом, торжествовал привычный уклад вещей. В новой поликлинике ничего нового не нашлось. Было лишь пару незначительных деталей. Жизнь продолжалась и ,наверное, оставалась такой же, как раньше. Привычный круговорот дел.

А новые дети приходили. Мне пришло сообщение. Как и всегда, со мной связались родители, которые записали своего ребенка ко мне на приём. Никакой полезной информации я не получила. Только то, что мальчика зовут Тимофей и ему пятнадцать лет. Написала мне его мама. Я не стала спрашивать ничего. Ответила я максимально коротко. «Хорошо, спасибо» — фраза на все случаи жизни.

Я не могу точно сказать, какое у меня было первое впечатление от него, но у меня появилась мысль, что он точно какой-то необычный или даже странный. Первое, что бросалось в глаза — волосы. Тёмно-коричневые, довольно длинные. Они немного свисали на лицо и покрывали всю голову сзади. Но что-то было не так. Они были кривыми, неровными, что создавало эффект неряшливости. Потом я заметила глаза. Они были совсем черные, так что зрачки не отличались цветом от радужки.

Остальное же всё было обычным: среднее телосложение, лицо, одежда. Хотя к одежде можно попробовать придраться. Она совершенно спортивная, уличная.

Разговор начался с самого простого, с того, что я и так знала. Тимофей или просто Тим, пятнадцать лет, учится в девятом классе, учится преимущественно на три-четыре, ничем особо не увлекается. Потом я задала очень логичный вопрос, хотя может и не стоило.

— Почему ты здесь?

Я поняла, что это очень четкая формулировка того, что мне и надо узнать. И каждому ребенку, вместо многочисленных наталкивающих вопросов, хотелось задать именно его. Но он был очень сложный, или скорее ошеломляющий тем, что такое вообще можно произнести вслух. Тим, конечно, не нашёл, что ответить.

Тут же я будто вернулась в реальность. Нет, нет, нет. Что я делаю? Что со мной происходит? Я же всегда пыталась быть доброй с детьми. А это сейчас было слишком резко. Поэтому я поскорее собралась задать другой вопрос..

— Давай определимся с тем, какие у тебя проблемы? Из-за кого или чего они? — сделала я вторую попытку.

— От родителей. Точно, от родителей, потому что больше в принципе нету тех, кто их доставляет. 

— В чём именно? Что они делают?

— В мелочах. Папа очень раздражительный, он сравается из-за каждой второй мелочи. В мама… я иногда думаю, что она могла бы быть другой, если бы не папа.

Он говорил спокойно. У всех детей были свои мысли о том, что они делятся со мной переживаниями. Кто-то был рад высказаться, кому-то было трудно рассказывать, кто-то вообще считал это глубоко личным и намеревался молчать как партизан. Тим вроде как был равнодушен. Он будто говорил куда-то в пустоту — уходил в себя. Он смотрел вдаль, а не на меня.

— Хотя не только мелочи, — продолжал он. — Вот масштабная проблема — моя внешность. Волосы. Они были длинными. Сейчас они кривые. Мать подстригла их бумажными ножницами. Можно было подстричь и дальше, чтобы они не были неровными, но я не захотел. Сейчас они уже немного отрасли.

— А школа?

— Я учусь средне. Им вообще без разницы.

— Из-за чего ещё они ругаются. Одежда там, типо я их всех позорю и всё… Ну в основном да. Иногда бывают и другие причины, но они непостоянны. Вот внешний вид — это будет всегда. Ну и мелочи повседневные. Они найдут к чему придраться.

— Я уже понимаю, но спрошу. Делать, как они хотят, ты не будешь?

— Нет. С чего бы? Если бы меня хоть раз спокойно попросили, то хорошо, можно попробовать. На меня кричат, а я ещё должен делать уступки? Нет.

— Хорошо. А попытаться поговорить? По-спокойному, по-взрослому.

— Я пытался. Меня не слышат, отвечают что-то своё, пытаются доказать, что я не прав.

— Но… Если ты перестал пытаться что-то исправить… то как вообще ты к этому относишься? Всмысле тебе же не без разницы, да?

— Не думаю, что кому-то может нравится, когда люди, которых ты должен бы называть самыми родными, относятся к тебе… не очень. Я не пытаюсь не потому, что не хочу. Я устал пытаться. Я попробовал варианты, которые устраивают меня. Но жертвовать чем-то… я не готов.

— Может, в этом и есть вся любовь? Каждый жертвует чем-то важным, но взамен получает ещё больше.

— Печально знать, что они ничем не пожертвуют.

***

На первом занятии я забыла взять у Тима номер телефона. Ему повезло. Неделю спустя выяснилось, что писала мне не его мама. Это был его номер.
Потом это стало казаться логичным. Учитывая то, что он рассказывал, то, почему и пришел ко мне, вряд ли его мама написала бы мне.

По правилам, конечно, этим должен был заниматься родитель. Или нужно согласие от родителей. Но что я тут могла сделать?

На втором занятии я узналп, что Тим не единственный ребенок в семье. У него есть сестра.

— Ей девять лет. Я понимаю, что она ещё маленькая, несамостоятельный и всё такое, но это самое обидное — понимать, что я ни разу не видел, чтобы на нее повышали голос. Они выполняют большинство её просьб, всегда за всё прощают.

— Такое бывает. Это нормально. Разреши ей побыть ребёнком. Просто вспомни, разве с тобой того же самого.

— Понимаю. Я не хочу ей зла. Просто почему моё взросление — причина… Стоп!.. Они сделают с ней также,да?

— Ты про то, как…

— Окружат заботой, а потом из их троянского коня выскочат демоны и нанесут свой удар. Её тоже сначала будут любить, по головке гладить, а потом начнут придираться ко всему подряд и кричать?

— Не знаю… Но с большой вероятностью да, это может произойти.

Он понял это. Понял, что зря завидовал сестре. Для неё всё ещё впереди, для него ещё не кончилось. Может сейчас у неё и было лучшее положение, но он знал, что её ожидает. А она не знала.

Он ходил каждую неделю ко мне, но ничего не менялось. Я была бессильна перед такой ситуацией. Может быть, если бы я узнала его родителей, я бы поняла, какой подход нужен. Тим хотел начать ладить с родителями, но одновременно не мог, что-то делать не хотел. И всё крутилось на том, что он рассказывал мне всё больше о себе.

Один раз он рассказал одну такую интересную вещь.

— Зато ко мне хорошо относятся одноклассники там в школе. В центре внимания я и не люблю быть. Но меня замечают, слушают если что. Я рад, что не тот человек, который вроде есть, но его как бы нету.

Я сидела тогда и думала, до чего же докатился мир, если дети радуются, что их просто замечают.

— А ещё…— продолжал он уже с улыбкой, вдруг появившейся на лице. — У меня есть друг. Кирилл. И я верю в вечную дружбу, дружбу до гроба или как это ещё назвать, но только из-за него. Я верю в нашу дружбу.

— Понимаю. Ты говоришь о нем с такой теплотой.

— Я благодарен ему за то, что он просто есть, за то, что он всегда рядом. Он поймет всё, что угодно. Он никогда не был моим единственным другом. Зато он всегда был особенным другом. Мы не дружим с ним очень много лет. Мы просто сразу поймали общую волну. Я согласен обычно со всем, что он говорит. Мне кажется, мы мыслим одинаково. С ним не бывает неловко. Он промолчит, если что-то не так. Но если он посчитает нужным это сказать, он не постесняется, но сделает только лучше. Он всегда говорит то, что надо, то, что реально может помочь. Это странно, потому что поддержка почти не бывает нормальной. Или кого-то слишком жалко, а ему жалость не нужна; или кто-то лишь притворяется, когда ему всё равно; или кто-то стремится дать советы, которые вообще кажутся не такими: нереальными, не решающими проблему, пустыми. Кирилл — тот, без кого моя жизнь невозможна.

О Кирилле он вообще стал часто говорить. После прошлого разговора прошла неделя, когда он снова пришел. Тогда он рассказал один из многочисленных случаев, когда его задели родительские слова.

— Это только один из таких случаев. И каждый раз мне помогал только Кирилл. У него самого редко что-то такое случается. Обычно у него всё хорошо, у него часто что-то происходит, у него очень интересная жизнь. Глаза сияют. Он с интересом смотрит в будущее. В светлое будущее. Он о чём-то мечтает, чего-то добивается. Я плыву по течению. Я не знаю, почему. Просто не знаю зачем мне к чему-то стремиться. Нужна причина. Человек или желание результата. Сидеть на месте всегда было и будет легче, чем встать и просто сделать пару шагов, потому что для этого нужно желание. У меня нет.

— Он? Как причина. Он будет гордиться всеми твоими достижениями, я уверена.

— Он уже причина многим вещам. Совершенно простых. Он может стать причиной чему угодно. Но тут это не то. Нужно что-то вообще из другого рода.

На следующей неделе занятие пропало. Я взяла отпуск и уехала на несколько дней в свой родной город. Я не могла без него жить. Вероятно, Питер был и красивее, и больше, но тот — может я слишком сентиментальна — роднее. Там я знала каждую улицу, но не по названиям, по виду. Там же была моя школа, мой университет. А ещё там был наш парк. И там были дорогие мне люди.

Я так скучала по Кате. Думаю, больше, чем по всем остальным людям, которые остались от меня далеко. Я очень нуждалась в прогулках каждую неделю с ней. И я подумала, что если и есть человек, про которого я могу говорить так же, как Тим про Кирилла, то это Катя. Хотя почему я говорю «если»? Такой человек есть. Это Катя.

Мы были очень рады встрече. У меня была отдельная радость из-за парка. Поистине родное место. Я рада снова быть тут и снова видеть Катю. Я так долго этого хотела, а теперь моё желание исполнено. Но внутри всё время было чувство, что вот-вот это закончится, и всё начнется по новой, а скучать я наоборот начну сильнее.

Мы просидели с Катей целых три часа. Рекордное время. Правда в соотношении к месяцам, когда нас разделяли километры, это ничто.

Мы говорили обо всём на свете. Катя спросила и о том, как дела у меня в новой поликлинике, на новом месте работы. Я начала рассказывать, как я первый раз туда пришла, первый раз приняла ребенка, я стала описывать свой кабинет, какой он красивый. Потом дело дошло и до настоящего времени. Я сказала, как дела идут сейчас, какие дети ко мне ходят. Рассказала и о Тиме.

И тут я вдруг вспомнила, что Катя же всегда мне помогала. Не найти решение, но натолкнуть на какую-то мысль.

— Я не знаю, что с ним делать. Ни он, ни его родители не делают абсолютно ничего

— Тот же Серёжа! Тебе не кажется, что дети всё время одинаковые?

— Да нет. Они все особенные.

— Ладно. Но ситуация, как у Серёжи. Сделай то же самое.

— Нет. Там было понятно, из-за чего всё, а тут… Я вообще не знаю ничего. Я ни разу не общалась с его родителями. Всё с его слов. Я верю конечно, но ничего не понимаю.

— И всё же Серёжа смирился и нашёл радость в других вещах. Это же сработает и тут. У него есть друг, он хороший, наверное, я же не знаю, парень. Ему просто надо меньше обращать внимание, направить свои силы в другое русло.

— И что ты предлагаешь делать? Его пока устраивает жить так, как есть.

— Устраивало бы, не жаловался.
Я не знала, что сказать. Да я вообще ничего не знала. Через минуту молчания Катя вдруг воскликнула.

— А! Я знаю, что предложить! Посоветуй ему завести котенка.

— Котёнка? Катя, не говори, что ты серьезно.

— А что? Он мягкий и пушистый. Тим будет о нем заботиться, отвлекаться от проблем. А ещё у меня были не очень хорошие оценки на втором курсе.

Я засмеялась, а про себя подумала, что котенка точно предлагать не буду. С его-то строгими родителями.

В этот раз Катя мне ничем не помогла. Может это только сейчас, а потом у меня вдруг щелкнет что-то в голове, и я пойму. А пока можно подождать. Время ещё есть.

Отпуск закончился и я опять принялась за работу. Не видела своих детей уже две недели! Сколько же за это время могло произойти…

Занятие с Тимом прошло как обычно. Он рассказывал о новых ситуациях с родителями, о том, что им опять не понравилось. Это уже было обычным и предсказуемым настолько, что я про себя усмехалась над ним и над всей сложившейся ситуацией.

— А Кирилл что?

— Он как и всегда. Поддерживает меня и всё такое. Ещё я ушел на улицу тогда. Обиделся, не мог оставаться дома. Я написал Кириллу и он сразу же пришёл. Мы долго просидели в нашем домике. Ах да! Мы любим сидеть на детской площадке, там есть небольшой домик. Внутри у него скамейки, и, если сидеть там, тебя почти не видно окружающим.

В тот же день я подумала и сказала:

— А дай мне ещё чей-нибудь номер телефона для связи. Обычно у меня есть номер ребенка и родителя. Но тебя я не прошу. Дай ещё кого-нибудь из родственников.

— Ммм… — протянул он. — О! А если я дам тебе номер Кирилла?

— А никакой там бабушки, тети?

— Нет.

— Ну… пусть будет.

Ещё одно занятие и Тим мне как-то надоел. Я до сих пор не знала, что сделать. Катя права и единственный выход у Тима — смириться, как сделали когда-то и Серёжа, и Егор. И в принципе все хоть немного этого касались. Всем приходилось с чем-то смиряться. Исправить в жизни можно было слишком мало.

Прошла неделя. Но он вдруг не пришел. Я написала ему. Он не отвечал. Он почти не писал мне. Я ему тоже. Я вдруг задалась вопросом, почему я не интересовалась его состоянием. Да, я видела его каждую неделю, но иногда неделя это слишком много.

Тогда я успокоилась. Я решила подождать и ничего не предпринимать. Могло же произойти хоть что. Что-нибудь спонтанное. С родителями уехал из города, интернета нет. Кажется правдоподобным.

Но и через ещё одну неделю я его не увидела. Долго думала, стоит ли мне его искать. Решила, что да. Он не пришел раз, я не сделала ничего. Он не пришёл два. Я бы опять могла не делать ничего. Два раза это ещё немного, можно найти объяснение. Но если пройдёт три недели, это будет уже сильно много. Такого я допустить не хотела.

И что у меня оставалось? Номер его лучшего друга, такого же мальчика. Я усмехнулась: до чего я дошла.

Я позвонила не сразу. Просто сидела пять минут с телефоном в руке — готовилась, решалась. Набрала номер. Несколько гудков. Потом мне быстро ответили:

— Здравствуйте. Это кто? — услышала я мужской голос, уж точно не пятнадцатилетнего мальчика.

Я опешила. Испугалась. Сначала появилась мысль от страха сбросить звонок и всё. Дальше я вспомнила, что и я не ребенок. Я не гуляю во дворе и не звоню, просто чтобы устроить розыгрыш по типу «Здравствуйте, а вам диван нужен? Тогда отдайте его мне!» или «Вы пиццу не заказывали?». Хотела поговорить с кем-нибудь взрослым — пожалуйста.

— Здравствуйте. Это телефон Кирилла?

— Да, — удивлённо ответили мне.

— Я работаю психологом. Ко мне ходил Тимофей. Он сказал, что Кирилл его лучший друг. У меня не было даже номера родителей Тима. Я попросила его дать мне номер хоть кого-нибудь, чтобы связаться в случае чего. Он дал этот номер. Но он сам не выходит на связь уже две недели.

— Мне жаль… — как бы между делом сказали мне.

Мне показалось, что голос дрожал. Я не поняла, за что именно жаль. А мужчина снова продолжил:

— Да, Тим и Кирилл всегда были хорошими друзьями. Не просто хорошими. Самыми-самыми. Кирилл так всегда за него переживал… Я отец Кирилла. Дело в том, что… Кирилл был болен раком. Он всегда знал, что ему осталось немного. Всё надеялись, что он продержится хотя бы до восемнадцатилетия. Там окончание школы, университет. Мы хотели, чтобы он прожил хотя бы лучшее время. Но так случилось. Он ушёл чуть меньше двух недель назад.

Я слушала чуть ли не с открытым ртом. Слезы уже были готовы потечь из глаз. Я с трудом заставила себя сказать:

— Мои соболезнования… Мне так жаль…

— Спасибо. Но ещё… Через день мы рассказали Тиму. Для него это было ужасно. Кирилл был настолько дорог ему. Они были ближе, чем братья. Через три дня после смерти Кирилла Тим прыгнул с крыши… Всё узнали по факту, он никому ничего не сказал.

— Это…ужасно…

— Я пойму, если вы ничего не скажете.

— До свидания.

— Мы с вами ещё свяжемся.

Он сбросил звонок. Я убрала телефон от уха, положила на стол, за которым сидела. Пока клала, заметила, как у меня дрожат руки. Возможно, если бы разговор не закончился, дрожал бы голос. Слезы уже были на щеках. Я заплакала ещё сильнее. Хотела в тот момент просто стать ребенком, счастливым, беззаботным. Почему слезы были чем-то неправильным, ненормальным? Взрослым людям плакать нельзя. При ком-то плакать тем более нельзя. Кто придумал сделать из людей роботов? Я себе разрешила. Но я даже ни при чем, оно само. Я заплакала в голос. Со всхлипами и стонами. Два часа я просидела так на одном месте. Потом положила голову на стол. Сколько я так пролежала, не знаю. В конечном итоге я заснула.