Забытые письма

Я стояла в своей комнате перед столом, над которым висели на стене, прижавшись друг к другу, три небольших шкафчика. Дверца одного из них, того, из которого я только что вынула листы бумаги, находившиеся у меня в руках, была ещё открыта. Эти листы были письмами, первое из которых, успевшее даже начать желтеть от времени и никого не интересовавшее долгое время, я уже начала читать.

Дорогие мама и папа,
Часто я смотрю на небо, думая о вас. Я представляю, как вы выглядите, разговариваете, а иногда даже улыбаетесь и смеетесь. Я воображаю все до малейшей черты лица. И вы постоянно разные. Я ничего о вас не помню. Почти с рождения я жил не с вами. Я никогда не видел ваших фотографий. Я не знаю о вас ничего, а на мои вопросы никто никогда не отвечал. Мне говорили только постоянно: « Их нет! ». Слишком кратко. Слишком бессмысленно…
Меня лишили детства, но я до сих пор ребенок. Это сложно. Я жду, когда наконец повзрослею и пойду дальше, когда у меня будет свобода в выборе своего пути.
Я знаю, что вы никогда уже это не прочитаете, а меня не увидите. Я перестал надеяться на такие чудеса.
Матвей, ваш сын,
который вас не знает.

Письма лежали в хаотичном порядке. Когда-то я клала их по времени, но потом перестала. Я доставала их нередко и сортировать было с каждым разом труднее, так как прибывали всё новые письма.

Я положила письмо под низ стопки и взялась за второе.

Своим ненавистникам.
Мне хочется верить, что я не такая, как вы всегда говорите, но каждый раз я всё больше и больше верю в ваши слова. А чем лучше вы сами? Я может и не лучше вас, но и вы наверное не лучше меня. Несложно просто сидеть спокойно и не трогать чужие жизни. Но для вас так скучно. Для вас так вести себя — это развлечение. Это может быть вашим мнением, но тогда его можно держать при себе. Просто поймите очень простую истину: все люди думают, что они хороши, что нет у них недостатков, но только до тех пор, пока кто-нибудь другой не заметил вслух им все недостатки. Как же сложно иногда промолчать! Да, иногда неумышленно человек может затронуть запретную тему. Но исход всё тот же… Надеюсь у меня и у всех людей с такой же проблемой найдется по человеку, который докажет, что все эти разговоры были неправдивыми.
Алиса

Следующее письмо было помято, что указывало на его непростую историю.

Родители,
Я всегда был обычным ребенком с полной семьёй и без каких-либо особенностей здоровья. Хотя, может ли быть ребенок обычным? Все мы уникальные. И всем нам непросто.Кому-то из-за глобальных несчастий в их жизни, кому-то из-за необычных взглядов на вещи или непонимания со стороны других людей.
Для вас я должен быть лучшим. Лучше всех учиться, заниматься дополнительно для достижений еще выше — в олимпиадах и конкурсах и никогда не сидеть без дела. Только вот я не хочу делать все, что вы от меня требуете и ждете. Я не раз об этом говорил и может однажды вы меня услышете и поймете.
Знали бы вы, сколько я от вас утаил. Оставил при себе. Ведь я больше не хочу делиться личными мыслями, случаями, переживаниями с вами.
Сергей.

Я отложила и это письмо. Взглянула на следующее. Оно…

Я посмотрела на бумагу у себя в ладонях, будто видела ее в первый раз, только сейчас осознав ценность такого сокровища. Всё это писали разные дети. У них были разные проблемы. И их всех объединяло то, что они все писали письма и никогда не отдавали их получателям. Я долго собирала их, искала или находила случайно. И вот у меня в руках с десяток детских писем, написанных может и неровным, зато живым, настоящим почерком. Эти письма кричат. Это крики душ тех, кто их писал.

Правда одно было не письмом. Почему-то я так и не дала Тиму задания написать всё, что внутри него, на бумаге. Он сделал это сам. Письмо не вышло — записка. Предсмертная.

Со мной и правда связались родители Кирилла. Я куда-то ходила, что-то рассказывала. Но всё, как в тумане. Помню спрашивали о состоянии Тима, когда я видела его в последний раз. Потом показали записку. Я попросила забрать. И мне разрешили, потому что родители Тима, с которыми мы так к счастью и не пересеклись, её забирать не захотели.

Именно её я сейчас держала перед глазами. Не читала, но и убирать не торопилась. Я смотрела поверх, когда не замечаешь текст, не выделяешь слова, а просто видишь, что они есть. Смотришь, как всё выглядит в общей картине. Равномерно всё или нет. Строчки ровные или иногда уезжают вниз, например. Одинаковые ли расстояния между словами. Почерк и его особенности.

Да и читать было не надо. Я и так знала, что там написано. Я опять заплакала. Какой уже раз за последнюю неделю?
Каждое из писем могло заставить меня плакать. Какое же это сокровище. Только я уже пожалела, что оно досталось мне. Вот бы я никогда не читала их, не держала бы в руках. Вот бы я работала на обычной работе. Вот бы я никогда не переживала за детей.

Важна лишь искренность. Только она заставляет чувствовать эмоции. И именно поэтому письма вызвали у меня слёзы. Там было столько настоящего. Все чувства детей. Они открывались в письмах, открывались мне, казалось бы незнакомому человеку. Они не пытались что-либо скрыть. Они мне доверяли. Им было больно когда-то. Мне было больно сейчас. Говорю искренне.

Я стояла с письмами в руках, не замечая ничего вокруг. Я почувствовала прикосновение и вздрогнула от неожиданности. Егор подошёл сзади и поставил подбородок мне на плечо.

Странно, но после того, как он перестал ходить ко мне, общаться мы не перестали. И даже начали дружить. Потом всё закрутилось. Он закончил школу, решил поступать в университет в Санкт-Петербурге. И мы поехали вместе.
Он взял у меня из рук письма и положил на стол.

— Ты же причиняешь сама себе боль…

Я не ответила. Я знала это. Я сознательно делала себе больно. Я не хотела, но продолжала.

Я оставила письма на столе. Мы пошли к противоположной стене комнаты, где стоял диван. Он сел, поджав ноги к себе. Я последовала его примеру. Через минуту я придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Сейчас то, что он рядом было очень для меня важно.

— Надеюсь, тебе просто жалко мальчиков. Ты же не винишь себя во всем этом? — спросил он.

Его голос был спокойным, выражающим понимание. Но не был жалостливым. Ему не было жалко меня, он сопереживал, пытался понять, но не жалел.

Я хотела ответить ему, просто чтобы не казаться обиженной на всех, иди замкнутой в себе, или эгоистично игнорирующей его. Я хотела, чтобы он знал, что он важен для меня. Вся его поддержка, всё внимание. Он, вероятно, знал это и так. С самого начала мы были внимательны друг к другу. Я не знала, что ему ответить и просто не могла заставить себя что-то сказать. Как будто случайно язык проглотила.

— Ты всё равно не виновата. Да ты даже не знала.

— Я не смогла, — решила я всё-таки сказать хоть что-то пусть и с большим трудом.

— Что не смогла?

— Помочь.

Мои ответы были односложными.

— Да. Первый раз за двенадцать лет работы. Представь соотношение детей, кому ты помогла и кому не помогла. Да это тысяча к одному.

— Это целая жизнь. Мы не знаем, помогла ли я всем остальным.

— Не веришь? Хочешь я найду всех этих детей, объеду их и выясню, как у каждого дела?

— Нет. Только никуда не уезжай. Просто будь со мной.

Теперь и взгляд Егора затуманился грустью. Мы замолчали. Тогда я не думала о времени, но мне показалось, что тишина длилась не больше десяти минут. Потом он начал опять:

— Не сразу, но через время это пройдёт. Ты привыкнешь. Всё почти станет как обычно. А может со временем и правда станет совсем как обычно.

Он посмотрел на меня, наверное, ждал мою реакцию. Я не хотела сейчас спорить. Даже просто сделать хоть что-то — сказать, поменять выражение лица — представлялось лишней тратой сил.

— Ты опять будешь работать с детьми. Я буду с тобой. Я помогу тебе. Должен же я как-то отплатить за то, что ты когда-то вытащила меня из этого. Ты одна. Помочь тебе — это самая малость. А как много сделала ты! У тебя-то их было много. И в будущем ещё. Ты снова сможешь помогать!

Я встретила множество детей с судьбами, сложившимися на каком-либо этапе не так. Неправильными судьбами, несчастливыми, обстоятельствами, заставляющими терять веру в будущее. Дети, с которыми произошло то, что причинило им боль. Заметную для них боль, всю такую большую. Сильно значительную. Они замыкались в себе, застревали в грусте, или злосьте, или отчаянии. Они всё приходили и уходили.

И я очень старалась, сильно, упорно. Я тоже, можно сказать, сражалась за их жизнь, за благополучие… за счастье. Я даже привязывалась, скучала. Я сочувствовала тем, кто приходил, радовалась тем, кто уходил. Постоянный круг. А что оставалось делать мне? Я просто всё это время была обречена крутить веретено судьбы — одно за другим, одно за другим…

Сама выбрала себе этот путь. Сама и пожимаю плоды. Никогда не забуду ту студентку-первокурсницу с огоньком в глазах, полную стремления и мотивации. Она могла всё говорить, как хочет стать детским психологом. Она каждый раз объясняла всем, что готова выслушивать, помогать, быть другом, переживать чужие трудности. И она была готова. А вот я уже нет.

В голове прозвучала последняя фраза, которую мне сказал Егор. «Ты снова сможешь помогать!»

— Я не смогу.