Глава 10. Матвей
Подобную ситуацию я встретила опять с другим мальчиком. Обстоятельства были другими. Матвей был сиротой. Он до четырнадцати лет жил в детском доме. Ко мне его записали уже тогда, когда его забрала приемная семья.
Родители ещё молодые. Детей у них не было. Матвею очень повезло. Только он всё не мог оправиться от прежней жизни. Родители быстро решили, что самостоятельно Матвею будет сложно переключиться на всё новое в жизни. Кто-то должен был объяснить ему весь смысл происходящего. Но нередко дети не хотят слушать родителей, зато с охотой выполняют советы друзей. И тут, в этом случае было хорошо участие третьего лица.
В сравнении с Егором, он был совсем другим, хотя ситуации были похожими. Он принимал свои проблемы, что было тоже нехорошо. С ними надо бороться, а не принимать.
Ему как будто нравилось страдать. Ему нравилось, когда его жалели. И что мне с этим делать? Я могла помочь, когда человек сам стремился преодолеть все свои проблемы. Но тут была странная ситуация.
Меня это начало даже раздражать. Потом я остановила себя. Из себя выходить точно нельзя. Я дала обещание быть хорошим психологом, понимающим, добрым. Я подумала. Понимающим… Как можно было понять Матвея? В детском доме на самом деле не сладко. Там его никто не жалел, может быть, и не обращал внимание вовсе. Тут нашлись люди, которых он ждал там, которые могли проявить сочувствие. Но одновременно с этим появилась возможность новой жизни, что значило надобность отпустить старую, просто забыть обо всём былом — образно, конечно.
А вдруг мне лишь казалось, что он накручивает на себя. Прошлое-то у него на самом деле было сложным. А он в какой-то мере был скромен и молчалив. Отвечал он точно неохотно. Он вроде и рассказывал мне что-то, но очень мало. Иногда мне приходилось по слову вытягивать из него.
Он выглядел грустным или, если сказать точнее, разбитым, потрёпанным жизнью. Я уже сомневалась. Теперь мне не казалось, что он притворяется.
Он не хотел жаловаться. У многих людей возникают плохие ассоциации с этим словом. Жаловаться. Люди часто думают, что те кто жалуются на свои проблемы другим, жалкие сами по себе. Хотя нет ничего плохо в том, чтобы высказаться, если есть, что сказать.
Я ещё крепче удостоверилась в своей идее. С бумагой другое дело. Она не скажет тебе, насколько низко ты опустился. Она не укажет тебе на то, что ты слаб. Она не обесценит твои проблемы, сравнив со своими. У неё нет проблем. Так же как и нет чувств, нет эмоций и нет голоса. У неё нет души. У неё самой нет души, но в ней живет душа человека, который на ней писал.
Она проявляется во всем: в почерке, корявом или красивом, косом или ровном, детском или взрослом; в следах от слез, падавших из человеческих глаз; в сгибах, сделанных случайно неосторожным движением руки или оставленных специально путём смятия бумаги; в случайных отпечатках пальцев грязных рук; в желтизне, появившейся от длительного хранения.
А дальше всё по классике: предыстория всей этой методики, неделя между двумя занятиями и новое письмо в моих руках.
Матвей в своём письме раскрылся для меня по-новому.
Дорогие мама и папа,
Часто я смотрю на небо, думая о вас. Я представляю, как вы выглядите, разговариваете, а иногда даже улыбаетесь и смеетесь. Я воображаю все до малейшей черты лица. И вы постоянно разные. Я ничего о вас не помню. Почти с рождения я жил не с вами. Я никогда не видел ваших фотографий. Я не знаю о вас ничего, а на мои вопросы никто никогда не отвечал. Мне говорили только постоянно: « Их нет! ». Слишком кратко. Слишком бессмысленно…
Меня лишили детства, но я до сих пор ребенок. Это сложно. Я жду, когда наконец повзрослею и пойду дальше, когда у меня будет свобода в выборе своего пути.
Я знаю, что вы никогда уже это не прочитаете, а меня не увидите. Я перестал надеяться на такие чудеса.
Матвей, ваш сын,
который вас не знает.
С Матвеем не случалось никаких интересных историй, пока он ходил ко мне. Да и сами занятия продлились совсем недолго. Пару недель, пару занятий. Этого хватило для того, чтобы он по моим словам — и конечно по стараниям приемных родителей — понял, что жизнь меняется к лучшему. Прошлое не забывается. Но когда настоящее становится прекраснее и прекраснее, ты начинаешь верить просто в то, что всё будет хорошо. А если всё выправится в настоящем, то и достойное будущее практически гарантированно.
Я объяснила Матвею, что у него был шанс даже наверстать упущенное — детское счастье, детское чувство защищённости и любви родителей. Он может самостоятельно принимать некоторые решения. У него есть возможность заняться каким-нибудь интересным делом, найти хобби.
Тогда я уже привыкла, что дети уходят и приходят. Я помнила всех, но не скучала по ним. Я знала, что если у них всё хорошо, то можно их отпустить. Ко мне часто приходили по довольно мелким проблемам, которые детям казались катастрофами. Подростковый максимализм. Пару раз были дети, у которых всё было так сложно, что приходилось отправлять к психиатру. Там дело шло уже о расстройствах, и я понимала, что это было вне моей компетенции. Иногда приходили с серьезными ситуациями. Таким был и Матвей. Такими были обычно дети, которым я предлагала писать письма.
Их я помнила хорошо. Наверное, и потому что я перечитывала неоднократно то, что они писали. Частичка каждого буквально хранилось у меня дома. Над письменным столом. В одном из трёх деревянных шкафов, висевших на стене. В правом. На самой нижней полке.
В один день я просто пошла в магазин. И тут меня окликнули. Я не сразу поняла, кто это передо мной, но перебирая в голове, кто бы мог быть, меня осенило. Это Матвей. Прошло целых десять лет. Понятно, что он вырос, изменился в лице.
Наверное неудивительно, но первый вопрос был «Как дела?». Он сказал, что у него всё прекрасно, а потом даже добавил, что лучше некуда. Тогда он ехал с работы домой, когда решил "заскочить" в магазин. Он работал дизайнером интерьера. Он создавал проекты комнат, иногда целых квартир или домов, помогал клиентам определиться с цветами, материалами и расстановкой мебели. Ему нравилась своя работа, он правда любил её и всегда ходил на неё с удовольствием. А дома его ждала жена и полугодовалый ребенок.
Было приятно снова увидеть его. А услышать теперь уже совсем другие рассказы, полные счастья и желания наслаждаться всем временем, что дано ему жизнью.
А через два дня мне ещё и пришло сообщение от него, где он спросил, когда и где будет удобно встретиться. Я ничего не поняла и начала задавать вопросы, но он сказал, что причина пока под секретом, но это того, наверное, стоит.
При встрече он объяснил сначал, что еле как нашел мой номер телефона у мамы. А потом… он достал… лист бумаги, исписанный от руки. Хотя можно уже даже не удивляться, не думать, что это за лист. Можно было, лишь слегка увидев его, подтвердить — да, это письмо.
Письмо Матвея сильно изменилось за десять лет.
Дорогие мама и папа,
Спасибо большое за всё, что вы сделали для меня. Спасибо, за то что у меня появилось. Сейчас я понимаю, что всё, что есть у меня, есть благодаря вам. Спасибо просто за то, что вы у меня есть и я могу радоваться, воображаю вашу улыбку, когда с вами не так близко, или вживую наблюдать её. Вы подарили мне детское счастье, и не важно, что было оно несвоевременно. Вы подарили мне будущее. И главное- веру. Надежду. Тёплое чувство- любовь, которое из-за вас я научился испытывать.
Ваш Матвей,
который вас любит
и бесконечно вам благодарен