6
Проснулся Юнги не от будильника, не от вибрации телефона и даже не от звука за окном — его разбудила боль. Настоящая, пульсирующая, грубая, будто кто-то изнутри бил молотком по черепу.
Он не сразу осознал, где находится. Открыл глаза — и тут же пожалел об этом. Свет будто вонзился в зрачки тонкими иглами. Он зажмурился и тихо, сипло, зло прохрипел:
— ...Воды...
Слово растворилось в воздухе, как несуразный смешок в пустой комнате.
Он попытался перевернуться на бок, но мышцы отозвались тупой ноющей болью, а голова — новым толчком, отчего всё внутри пошатнулось. Как он вообще оказался в кровати? Кто его сюда...
«Я что, сам пришёл? Или...»
Мысль оборвалась. Он медленно сел, упершись рукой в матрас, чувствуя, как каждый сантиметр тела протестует. Голова раскалывалась — ощущение такое, будто вчера он пил не соджу, а чистый спирт.
И только потом он заметил.
На тумбочке, аккуратно, будто выставленные в гостинице — стоял стакан воды. Прозрачной, холодной. Рядом — две таблетки от похмелья.
Он моргнул.
Потом ещё раз.
Потом наклонился, прищуриваясь, словно не веря глазам.
— Неужели я стал таким предусмотрительным?.. — пробормотал он, но фраза прозвучала так, будто он сам себе не верит.
Нет. Он точно не ставил ни таблетки, ни воду. Вчера его мозги и моторика явно были не способны на такую заботу о себе.
И как только он об этом подумал — что-то в памяти дрогнуло. Как вспышка. Короткая. Разорванная.
Такси. Сумбурные огни.
Бар. Смех Тэхена.
Алкоголь — много, слишком много.
Такси снова.
Подъезд.
Коридор.
Дверь.
Она.
Он резко поднял голову.
«Стоп... Джихён?»
Будто кто-то резким движением выдернул из глубин памяти обрывки вчерашнего вечера. Беспорядочные, не связанные друг с другом — как куски разбитого зеркала.
Но они были.
Её лицо в дверях.
Её мокрые волосы.
Её голос: "Ты пьян?"
Его слова... слишком громкие, слишком честные, слишком оголённые.
Её глаза.
Её руки.
Падение.
Темнота.
Юнги застыл.
А потом, будто ток ударил в позвоночник, он сорвался с кровати так резко, будто его подожгли. Пошатнулся. Ухватился за край шкафа. Но всё равно почти выкрикнул:
— БЛЯЯЯТЬ!
Голос разнёсся по квартире, гулко отражаясь от стен.
Он вцепился пальцами в волосы, сжимая пряди так сильно, будто надеялся вырвать вместе с ними и воспоминания.
— Сука... ну нет... ну нет... — бормотал он, ходя взад-вперёд по комнате, будто метался в ловушке. — Зачем я пил? Зачем я к ней пошёл? Зачем...
Каждый шаг отзывался новым ударом боли в висках.
Каждая мысль — новым приступом паники.
«Я что ей наговорил?!»
«Как я выглядел?»
«Она видела, как я... рухнул?!»
Картоночный, еле держимый образ его достоинства тихо умер где-то у дверного косяка Джихён.
Юнги остановился, упёрся руками в поясницу, запрокинул голову вверх и закрыл глаза.
Внутри всё колотилось.
В голове — каша.
На душе — пожар.
Наконец он взял стакан воды, дрожащими пальцами высыпал таблетки в ладонь и проглотил их. Запил холодной водой, чувствуя, как она чуть облегчает сухость в горле, но не облегчает ни одного вопроса у него в голове.
— Чёрт... — выдохнул он и направился в ванную. — Нужно хоть привести себя в чувство...
Душ оказался спасением. Горячая вода текла по плечам, смывая липкое ощущение вчерашних событий. Смывая алкоголь, беспорядок, расколотое утро.
Но не мысли.
Мысли не уходили.
Они расправились, развернулись и забрали всё пространство в голове.
Особенно одна.
Фраза, сказанная вчера. Его голос, неузнаваемый — слишком честный, будто его вскрыли.
«Я... я правда думал, что отпустил. Пока ты не вошла в этот чёртов актовый зал. Пока не посмотрела так... как тогда.»
Он уронил голову под струи воды и тихо, почти беззвучно выругался.
— Пиздец. Просто... пиздец.
Через десять минут он вышел из душа чуть более живым.
Переоделся в домашнее — свободные чёрные штаны, белую футболку и серый кардиган. Уютно. Тепло. И максимально безопасно — ничего, что могло бы напоминать о вчерашнем вечере в баре или о падении в руки...
Он сжал зубы.
«Не вспоминать об этом».
Но воспоминание тут же всплыло: её руки, тёплые, крепкие, подхватывающие его, когда он уже терял сознание.
Он вздохнул глубоко, как будто собираясь нырнуть под воду, и прошёл на кухню. Заварил себе кофе — крепкий, горький, такой, какой любит.
Сел за стол. Обхватил пальцами кружку, будто через неё мог согреться и мозг, и совесть.
Тишина.
Кухня.
Кофе.
И мысли, от которых хотелось выть.
— Так... — начал он разговаривать сам с собой, чтобы заполнить тишину. — Ну... я вроде... ничего такого ей не сказал.
Пауза.
Внутри тихо, но отчётливо что-то хмыкнуло.
Его память.
Она будто издевательски воспроизвела ему одну фразу. Его же голос. Пьяный. Откровенный. Раненый.
«Я... я правда думал, что отпустил».
Юнги замер.
Медленно опустил лоб на стол.
И снова тихо, болезненно выдохнул:
— Ох ты сука...
Он пару секунд просто сидел с лбом на холодной поверхности стола, будто надеялся, что она вытянет из него вчерашний позор.
Но воспоминание не исчезало.
Он поднялся, глянув в пустую стену, будто искал там совет.
— Нужно... извиниться, — проговорил он медленно, словно формулируя план спасения. — Да. Извиниться. Это логично.
Он кивнул сам себе.
— Сказать, что... что бредни пьяного слушать не стоит. Вот. Отлично. Она умная, поймёт.
Он резко вдохнул и выдохнул, как будто от этого зависело его будущее.
— Да. Решено. Вечером... пойду и извинюсь. Скажу, что...
Он на секунду замолчал, глядя на свою кружку.
— ...что вчера был пиздец какой тяжёлый день. И что всё... это... — он неопределённо махнул рукой, — не считать.
Он снова кивнул.
— Во. Идеально.
Но внутри что-то тихо, язвительно шептало:
«А она? Она всё помнит. Она видела тебя. Слышала. Держала. Она была рядом, когда ты падал».
Он сжал кружку сильнее.
Но громко сказал:
— Ладно! Всё! Решено! Извинюсь — и точка!
Он сделал большой глоток кофе, снова зажмурился, и на мгновение ему показалось, что мир чуть стал устойчивее.
Ещё немного — и он окончательно придёт в себя.
Ещё немного — и он решит, как правильно поговорить.
Ещё немного — и всё снова будет...
Словно ничего не было.
...надеялся он.
Юнги стоял перед дверью Джихён уже минуту, а ощущение было будто прошла целая вечность. Руки у него были ледяные — не потому что было холодно в подъезде, а потому что он нервничал так, будто собирался не извиняться, а идти на операцию без наркоза. Он уже успел пять раз поднять руку, собираясь нажать на звонок, и пять раз эту руку отдернул, будто боялся получить удар током. И каждый раз, когда пальцы зависали в воздухе напротив кнопки, в голове возникал один и тот же вопрос: «Зачем я вообще сюда пришёл?»
Но время шло, а сердце билось слишком громко, чтобы продолжать стоять на месте. И вот — он всё-таки нажал на кнопку. Мягкий звук звонка раздался по тихому коридору, и почти сразу за дверью послышался слабый, торопливый звук шаркающих по полу тапочек.
Через секунду замок щёлкнул, затем второй, и вот дверь плавно открылась. Перед ним стояла Джихён — в сером свитере и темных шортах до середины бедра. Волосы у неё были слегка собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на лицо. Выглядела она так... будто только что вернулась из души и провела пару минут, пытаясь привести себя в порядок. На её лице была самая обычная, слегка усталая, но тёплая домашняя версия Джихён — без макияжа, без лишних деталей, без привычной рабочей уверенности. И именно эта простота странным образом выбила у Юнги почву из-под ног.
Глаза её удивлённо расширились.
— Привет, — сказала она мягко, моргнув несколько раз. — Я думала, это доставка.
— Привет, — Юнги на секунду отвёл взгляд, неловко почесав затылок. — Это всего лишь я.
Он сразу понял, каким глупым это прозвучало, но изменить уже ничего было нельзя. Джихён молча отступила в сторону, жестом приглашая его войти. Юнги прошёл внутрь, чувствуя, как в груди становится тесно.
— Как ты? — спросила она, закрывая за ним дверь. — Как голова?
— Нормально, — он коротко кивнул. — Спасибо за... воду и таблетки. — Он сделал паузу. — И за то, что... ну... вчера ты...
Он замолчал, собираясь с мыслями. Он чувствовал, как слова давят где-то в груди, пытаясь прорваться наружу, но стоило открыть рот — и всё снова застревало. Джихён, понимая, что он собирается говорить, слегка повернула голову и посмотрела на него внимательнее.
— Всё хорошо, правда, — сказала она мягко. — Тебе не нужно...
— Нужно, — перебил он неожиданно жёстко, но тут же сгладил тон. — Просто... пожалуйста, дай мне сказать.
Она кивнула, сжав руки перед собой.
— То, что было вчера... — начал он, опуская взгляд. — Все эти слова — это были... — он тяжело выдохнул. — Бредни пьяного человека. Алкоголь, эмоции... всё вместе. Я... не хотел, чтобы ты принимала это близко к сердцу.
С каждым его словом её лицо будто становилось всё тише. Не грустнее — нет. Но свет в глазах действительно тускнел. Немного. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы это бросилось в глаза человеку, который когда-то знал каждую её эмоцию, как свои пять пальцев.
Юнги заметил.
И тут же решил, что ему показалось.
— Значит... — её голос стал тише, чем обычно. — Значит, то, что ты говорил... это не правда?
Он поднял на неё глаза.
Сердце кольнуло.
Но он всё равно сказал:
— Конечно нет.
Три слова.
И каждое резануло его изнутри.
Между ними повисла пауза — длинная, вязкая, почти физическая. И Юнги чувствовал, как его собственные слова эхом возвращаются обратно, ударяя по нему тяжелее, чем он ожидал. Он лгал. И она, кажется, это чувствовала. Но молчала.
Пауза тянулась, пока в дверь неожиданно снова не позвонили. Звук был громким, будто специально пытающимся разорвать напряжение между ними. Джихён слегка вздрогнула, извинилась жестом и пошла открывать.
Вернулась она уже с бумажным пакетом, откуда исходил аромат еды — тёплой, свежей, явно доставленной только что. Поставила пакет на стол, обернулась к Юнги и выдала лёгкую, почти беззвучную улыбку.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Я принимаю твои извинения. Я всё поняла.
Эта улыбка была настолько наигранной, настолько очевидной... что Юнги с первого же взгляда понял — она не совсем «в порядке». Она действительно обиделась. Не сильно — но достаточно, чтобы что-то в её взгляде поменялось. Однако он решил не углубляться — иначе разговор заденет то, к чему он точно сейчас не был готов.
Он сделал шаг назад, показывая, что собирается уходить.
Но в этот момент его собственный желудок громко заурчал.
Громко.
Так громко, что тишину комнаты прорезало не хуже рингтона. Джихён, услышав это, не удержалась и тихо, искренне рассмеялась.
— Похоже, кто-то давно не ел, — сказала она, улыбнувшись чуть теплее. — Я... кажется, была слишком голодной, когда заказывала. Сейчас понимаю, что всё это одна я точно не съем. — Она на секунду замялась. — Не хочешь присоединиться?
Он хотел отказаться.
Хотел уйти.
Хотел спрятаться у себя за дверью и не видеть её хотя бы пару часов, чтобы собраться с мыслями.
Но голод предал его первым.
А следом его предало собственное сердце.
Он кивнул.
— Ладно.
Уголок её губ снова чуть дрогнул — уже менее наигранно.
— Ванная там, — сказала она, показывая рукой в сторону коридора. — Можешь помыть руки. А я пока всё разложу.
Юнги кивнул снова, попытался сделать лицо нейтральным, но внутри всё было далеко не спокойно. Он прошёл мимо неё, стараясь не задерживать взгляд, хотя мельком заметил, как её руки ловко распаковывают пакет с едой, как она аккуратно расставляет контейнеры на столе, как мягко движутся волосы, выбившиеся из пучка.
Он отвернулся, потому что чувствовал: ещё секунда — и он опять забудет, что должен вести себя разумно.
Дошёл до ванной.
Положил руку на холодную дверную ручку.
И прежде чем войти внутрь, глубоко вдохнул.
Очень.
Глубоко.
Ему нужно было хотя бы пару минут, чтобы собраться. Чтобы вернуть себе контроль. Чтобы стереть с лица всё, что могло выдать его чувства.
Он медленно открыл дверь и вошёл, осторожно закрывая её за собой.
Юнги сидел за столом, пытаясь сосредоточиться на еде, но каждая деталь происходящего будто цеплялась за его внимание, мешая спокойно дышать. Он старался выглядеть невозмутимым, делать вид, что всё обыденно, что он просто зашёл на ужин по случайному стечению обстоятельств, но каждая секунда рядом с ней слишком напоминала то, чего он упорно избегал все эти годы. Джихён сидела напротив, аккуратно раскладывая палочками кимпаб в отдельную маленькую тарелку — так она делала всегда, если знала, что собеседнику удобнее есть маленькими порциями. Он отметил это деталью, но старался не подавать вида.
— Действительно будто была очень голодна, — хмыкнул он, скользнув взглядом по коробкам с едой. — Ты обычно не много ешь.
Джихён подняла взгляд — удивлённый, мягкий.
— Всё ещё помнишь?
Он пожал плечами, не поднимая глаз от рамена:
— Тяжело забыть.
Она чуть улыбнулась, как будто неуверенно, словно сама не знала, стоит ли радоваться тому, что он помнит такие мелочи. Его собственная фраза слишком отчётливо ударила по нему же. «Тяжело забыть». Чёртов язык. Чёртов он.
Они ели тихо, почти без звуков, только лёгкое пощелкивание палочек и тёплый пар от рамена поднимались между ними, образуя иллюзию доброго, спокойного вечера — такого же, какими были вечера «до». И именно эта тишина заставила старые воспоминания снова подкрасться, распахивая в голове двери, которые он тщетно пытался держать закрытыми.
Джихён отодвинула коробку с токкпокки, и запах острого соуса ударил по памяти болезненно ярко. А потом, сам того не замечая, он будто провалился в прошлое.
FLASHBACK (начало)
Она сидела на кухонной столешнице, болтая ногами в пушистых домашних носках и держала в руках огромную миску рамена, которую приготовила сама — впервые, кстати.
— Ну? — спросила она, глядя, как он делает первый глоток. — Как?
— Солёный, — честно сказал он, но глаза у него смеялись.
— Блин! — она возмущённо скинула с плеч полотенце, которым вытирала руки. — Я всё по рецепту делала!
— По какому? — уточнил он. — По рецепту апокалипсиса?
Она шлёпнула его по плечу, а он коротко рассмеялся — так, как редко смеялся с кем-то.
— Не переживай. Если я не умру — приготовишь второй раз.
— Оу, какой щедрый, — фыркнула она. — Тогда умри, пожалуйста, сразу, чтобы я второй раз не тратила продукты.
Он притянул её за талию ближе, отобрал миску и поставил рядом.
— Ладно. Давай так: если я съем всё — ты больше никогда не говоришь, что не умеешь готовить. Договор?
Она с подозрением прищурилась:
— Если ты съешь всё, я подам на тебя в суд за самоуничтожение.
Она рассмеялась первой — звонко, тепло. Он — чуть позже, но так искренне, что даже его собственная грудь удивилась звучанию этого смеха.
— Иногда мне кажется, что ты меня используешь, — сказал он, делая второй глоток.
— Иногда? — она наклонила голову, упираясь лбом в его лоб. — Я тебя использую всегда. Ты моя бесплатная мусорка для попыток готовки.
Он усмехнулся:
— И почему твоё «использую» звучит как «люблю»?
Она тихо пожала плечами, будто отвечая: «Потому что это так».
Они ели вместе, болтали ни о чём, смеялись, обсуждали планы, ругались о том, чью очередь мыть посуду. Это был обычный вечер. Их любимый. Тот, что больше никогда не повторялся.
FLASHBACK (конец)
Вернувшись в настоящее, Юнги моргнул, будто вынырнул из-под воды. Сердце неприятно кольнуло — от того, насколько живым оказалось прошлое. Слишком живым. Слишком близким.
Джихён подняла взгляд ровно в тот момент, когда он ещё не успел спрятать выражение лица. Она чуть нахмурилась, но ничего не сказала. Просто молча взяла ещё кусочек кимпаба.
Он посмотрел на неё. Дольше, чем стоило бы. Слишком долго.
Он привык считать, что прошлое — это рана, которая давно затянулась. Но стоило ей быть так близко, так спокойно сидеть напротив него, слегка наматывать прядь волос на палец, — и всё, что он так старательно зашивал много лет, снова начинало пульсировать.
Она потянулась за токкпокки, и капля соуса оказалась на уголке её губ.
Юнги поморщился:
— У тебя... соус.
— Где? — она растерянно провела рукой по подбородку.
— Нет, выше. — Он показал жестом.
Она опять промахнулась.
Он выдохнул, чуть наклонившись:
— Да не так.
И прежде чем он успел осознать, что делает, он подался вперёд, медленно, осторожно, будто боялся дотронуться — но всё-таки дотронулся. Провёл большим пальцем по уголку её губ, стирая оранжевый след.
Джихён вздрогнула.
Не из-за прикосновения — из-за близости.
Он был так близко, что видел отблеск света в её глазах.
Так близко, что замечал, как она задерживает дыхание.
Так близко, что собственное сердце билось будто в горле.
И в этот момент он понял, что смотреть на неё — ошибка. Жуткая, огромная ошибка. Потому что стоило ему поднять взгляд, увидеть её глаза, — и что-то внутри испуганно дрогнуло.
Он должен был отстраниться.
Сказать что-то колкое.
Прервать этот момент, задушить его в корне.
Но вместо этого он смотрел. Просто смотрел. И чем дольше длился взгляд, тем громче билось сердце. Не слушаясь разума. Не подчиняясь логике.
Её губы едва заметно приоткрылись — будто она хотела что-то сказать, но слова застряли.
Он сглотнул.
Медленно убрал руку, но поздно — слишком поздно, чтобы сделать вид, что ничего не произошло.
Он ещё мог бы уйти, отступить, отвернуться — но она чуть наклонила голову, всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы мир вокруг будто тихо щёлкнул.
И прежде чем он понял, что происходит — поцелуй случился.
Он не успел осознать, кто наклонился первым — он или она. Всё произошло так тихо, словно воздух сам подтолкнул их друг к другу. Их губы встретились почти неуверенно, очень мягко — будто они оба проверяли, а не снится ли это, не ошибка ли это, не эхо ли давно ушедшего прошлого.
Поцелуй был робким, осторожным, как прикосновение к чему-то, что когда-то было дорогим, но сейчас пугающе хрупким. И всё же в этом мягком касании было больше эмоций, чем он готов был вынести. Джихён едва коснулась его губ — сначала будто вопросительно, словно оставляя пространство, шанс отстраниться. Но он не отстранился.
Наоборот — его пальцы, всё ещё лежащие на её щеке после того, как он вытер соус, слегка дрогнули и скользнули чуть ниже, к линии её челюсти. Он чувствовал, как она тяжело выдохнула ему в губы. Секунда. Две. Её рука осторожно легла ему на плечо, будто она боялась, что резкое движение разрушит всё.
Он закрыл глаза.
Потому что так было легче — не видеть, как близко она, не видеть, как сердце само делает выбор, который разум запрещал.
Она поцеловала его чуть сильнее — но всё равно аккуратно, нежно, так, будто боялась его спугнуть. И эта мягкость — боже, эта мягкость, знакомая до боли — прошила его изнутри. Он вспомнил всё. Вкус её губ. Как она всегда целовала — не спеша, будто изучала, будто слышала его дыхание и подстраивалась под него.
И он ответил. Совсем чуть-чуть. Едва заметно.
Но этого было достаточно, чтобы поцелуй стал теплее.
Её пальцы сжались на его плече.
Его сердце ударило так сильно, что он был уверен — она слышит.
Никакой спешки. Никакой страсти. Только тишина и нежность, от которой у него распахивалась старая, зашитая рана.
Он не знал, сколько это длилось — секунду или вечность. Но в какой-то момент он всё-таки почувствовал, как внутри поднимается паника. Не от поцелуя — от того, что он хочет продолжать. Слишком сильно хочет.
И он отстранился. Резко, словно вырвал себя из сна. Воздух между ними стал плотным, тяжёлым. Джихён не двигалась, только слегка моргнула, будто очнулась.
Они оба молчали.
Единственный звук — его неровное дыхание.
Он провёл рукой по лицу, пытаясь хоть как-то привести себя в порядок.
— Джихён... — начал он, но голос дрогнул.
Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых читались растерянность, страх, надежда — всё сразу. Она чуть прикусила нижнюю губу, будто боялась сказать что-то лишнее.
Он отвёл взгляд.
Им обоим нужна была опора, а он не мог быть ей. Не сейчас.
Он сглотнул.
Сделал шаг назад.
И резко встал, словно обжёгся.
Стул тихо заскрипел по полу.
Джихён тоже поднялась почти одновременно, будто это была их заученная хореография. Они оказались очень близко, снова слишком близко — и он сразу сделал ещё шаг назад, подальше, туда, где можно было дышать.
— Мне... мне нужно идти, — выдавил он.
Она ничего не сказала. Только слегка кивнула — медленно, будто боялась, что если кивнёт быстрее, то что-то внутри неё сломается.
Он не хотел смотреть ей в глаза, но всё же посмотрел — всего на секунду. И этой секунды хватило, чтобы увидеть, что она пытается скрыть дрожь губ.
Он почувствовал, как внутри сжалось что-то болезненное.
Он причинил ей боль. Снова. И от этого стало так мерзко внутри, что захотелось вырвать собственное сердце.
— Спокойной ночи, — сказал он тихо, почти шёпотом.
— Спокойной, — ответила она едва слышно.
Он подошёл к двери.
Рука дрогнула, когда он взялся за ручку.
Он не знал, почему хотел обернуться — привычка? надежда? слабость?
Но он не стал.
Не позволил себе.
Он вышел.
И дверь мягко закрылась за его спиной.
Коридор был тихий, тёмный. Лампочка над головой едва мерцала.
Он стоял, не двигаясь, несколько секунд, будто пытаясь понять, что вообще произошло.
Он провёл рукой по губам — и сердце предательски ухнуло.
Он чувствовал её вкус.
До сих пор.
— Чёрт... — выдохнул он.
Он медленно повернулся и посмотрел на дверь её квартиры. Долго. Слишком долго.
Он сделал шаг назад.
Потом ещё один.
Потом развернулся и пошёл к себе — будто боялся, что если задержится ещё хоть секунду, то вернётся назад и всё разрушит окончательно.
Он вошёл в свою квартиру. Закрыл дверь.
Прислонился к ней спиной, медленно скользя вниз, пока не сел на пол.
Сердце билось в груди так, будто пыталось вырваться наружу.
Губы горели.
Мысли путались, сталкивались, рвались наружу.
Он провёл руками по лицу и тихо выдохнул:
— Почему... почему снова так?
Ответа, конечно, не было.
Но он впервые за долгое время не чувствовал злости.
Только сильную, болезненную, непроглядную растерянность.
И тишина квартиры показалась ему слишком большой.
Слишком пустой.
Слишком неправильной.
Он поднялся и медленно прошёл к кухне, но шаги давались тяжело — будто его удерживало что-то невидимое.
Он сел за тот же стол, за которым сидел утром.
Но теперь чашка на столе была пустой.
И он тоже чувствовал себя пустым.
Он закрыл глаза.
Пальцами коснулся губ.
И прошептал в пространство — слишком тихо, чтобы услышал хоть кто-то:
— Проклятье...
Потому что он знал, что бы ни говорил её сегодня...
какие бы слова ни называл «бреднями пьяного»...
какие бы стены ни строил...
После сегодняшнего поцелуя — лгать себе стало гораздо труднее.