4
Утро пятницы началось тише, чем обычно.
Не с раздражающего звонка будильника, не с мыслей о пробках и студентах, а с мягкого света, что пробивался сквозь полуприкрытые шторы.
Юнги открыл глаза и какое-то время просто лежал, глядя в потолок. В голове — пусто. Ни привычного ворчания, ни прокрутки дел на день.
— И это тоже жизнь, — пробормотал он себе, — когда не хочется послать всех к чёрту с самого утра.
Он потянулся, зевнул и встал. Комната встретила его привычной прохладой.
На полу — аккуратно сложенные вчера вечером брюки, на стуле — серый свитер, под ним — белая рубашка.
Раньше каждое утро было будто на автопилоте, а сейчас всё шло медленнее, размеренно. Может, просто устал от того, что всё время спешит.
Он зашёл на кухню, щёлкнул кнопку кофемашины и открыл окно.
Холодный воздух впустил запах мокрого асфальта и кофе из соседней квартиры.
Где-то за стеной хлопнула дверь, раздались чьи-то шаги — должно быть, Джихён уже ушла.
Юнги хмыкнул, но не от злости — скорее просто от самого факта, что даже по её шагам теперь можно сверять время.
— Ну да, соседство века, — усмехнулся он, доставая кружку. — Кто бы мог подумать.
Он приготовил себе кофе, сел к окну и уставился в улицу. Пятница. Университет. Пары. Студенты. Всё то же самое, что и вчера, и позавчера.
А внутри было... тихо.
Он вспомнил вчерашний вечер.
Как свет погас, как она стояла в коридоре, как тихо сказала: «Сегодня же рассылка была...»
Её голос, дрожащий от страха, и его собственное раздражение, мгновенно сменившееся чем-то другим — непрошеной заботой.
Пошли ко мне, — вырвалось тогда само.
И вот сейчас, утром, он не мог понять, зачем.
Зачем опять потянулся туда, куда решил больше не возвращаться.
Он откинулся на спинку стула, взял чашку, посмотрел на пар от кофе и выдохнул:
— Ну и зачем ты это сделал, Мин Юнги? — тихо, будто ругая сам себя. — Всё же просто. Было.
Ответа не было. Только запах кофе и гул машин под окнами.
На радио заиграла песня — старая, та, что играла когда-то на фоне их разговоров.
Он сразу узнал первые ноты и с раздражением переключил станцию, но было поздно — память уже подкинула кадры.
Она на кухне, босая, с кружкой в руках. Улыбается, хотя он злится.
«Ты слишком рано злишься на жизнь, Юнги», — сказала она тогда.
Он, конечно, тогда фыркнул.
И сейчас — тоже.
— Всё так же, — буркнул он, допивая кофе. — Только теперь без тебя. И тише.
Он поднялся, поставил кружку в раковину и направился в спальню.
Собрал одежду, застегнул рубашку, накинул серый свитер, встал перед зеркалом.
Смотрел на себя внимательно, будто проверял — есть ли на лице хоть что-то, что выдаёт мысли, которые не хочется признавать.
Ничего. Всё то же лицо.
— Солидно. Собрано. Безупречно, — усмехнулся он, поправляя воротник. — Идеальный преподаватель, не страдающий по прошлому.
Он засмеялся тихо, сам над собой.
Потом взял сумку, проверил документы, ключи, телефон.
Всё как всегда — только на душе как-то... ровно.
В коридоре, перед дверью, он на секунду остановился.
За стеной послышался лёгкий звук — шаги, закрывающаяся дверь, замок.
Наверное, она уже ушла.
И почему-то от этой мысли стало спокойнее.
— Отлично, — пробормотал он. — Никаких случайных встреч сегодня. Ни в лифте, ни в холле. День обещает быть нормальным.
Он вышел, захлопнул за собой дверь и направился к лифту.
В коридоре пахло свежей краской — кто-то недавно делал ремонт.
Телефон в кармане завибрировал, но он даже не стал смотреть.
Пятница. Последний рабочий день недели. Потом — выходные, сон, кофе и, возможно, немного тишины.
Он спустился вниз, вдохнул прохладный утренний воздух и невольно улыбнулся.
Светлое небо, мягкое солнце, редкие прохожие.
Да, точно.
Настроение было отличным.
И никто, и ничто не смог бы его испортить.
К обеду коридоры уже гудели: двери щёлкали, кто-то спешил с кипой распечаток, кто-то пытался успеть проскочить до звонка с картонным стаканчиком кофе. Юнги шёл не быстро: шаг был пружинистый, но неторопливый — как у человека, который не бежит от дел, а заранее знает, где у них слабые места. По дороге он вяло отмечал знакомые лица, перекидывался кивками с ассистентами смежной кафедры, встречал на полпути студентов, которые уважительно прижимались к стене, а потом — уже за спиной — шептались: «Это Мин-сонсэнним». В такие моменты он будто даже выпрямлялся — не из гордости, а по привычке держать линию.
С утра ректор разослал письмо: «Собрание преподавателей. Важно». Времени до него оставалось десять минут, и Юнги, проходя мимо окна, машинально поправил лацкан пиджака: темно-графитовый, на нём не видны следы от мелка, если прислониться к доске. Его рука выработанным движением проверила в кармане телефон, ключи, бейдж. Всё было на месте. Не на месте было только внутреннее равновесие — не то чтобы он нервничал, но сегодня в воздухе ощущалась та самая примета — лёгкий ток под кожей, когда понимаешь: день будет не из тех, в которых удобно прятаться за рутиною.
Тэхён ждал его у входа в большой семинарский зал. Он опёрся плечом о косяк, руки сложил на груди, в привычной улыбке что-то дружеское и одновременно изучающее. В нём сейчас было мало «преподавателя Кима» из студенческих легенд и много Тэхёна — того самого, с кем можно было пить кофе из бумажных стаканов и спорить о музыке до хрипоты.
— Опять ты пунктуальный, — сказал Тэхён вполголоса, когда Юнги приблизился. — Я думал, ты как минимум на минуту опоздаешь, чтобы эффектно войти и собрать все взгляды.
— Не сегодня, — ответил Юнги. — Сегодня пусть все взгляды собирает кто-нибудь другой.
Они вошли вместе. В зале уже сидели десятка полтора преподавателей разных кафедр: кто-то листал телефон, кто-то переговаривался, кто-то задумчиво смотрел в окно, словно проверяя, идёт ли дождь. На кафедре со стороны сцены лежала папка с гербом университета; рядом — микрофон на тонкой стойке, как одинокий ворон, присевший на перила.
Юнги и Тэхён заняли места в третьем ряду, ближе к проходу. Так удобнее уходить, если затянется не по делу. Шорох бумаг, перестук стульев, дыхание общей массы людей — всё складывалось в ту самую шумовую завесу, в которой можно было немного подумать о своём.
Дверь ещё раз распахнулась — и вошла она.
Джихён не спешила. Она шла уверенно, но спокойно, будто знала, что на неё посмотрят, и заранее разрешила всем это сделать. На ней была мягкая блузка сливочного оттенка, тёмная юбка-миди, волосы собраны в аккуратный хвост, несколько тонких колец на пальцах. В руках — папка с цветными закладками. Ничего вызывающего. Но весь зал будто слегка сместился в её сторону, как компасная стрелка, уловившая знакомую полосу металла где-то поблизости.
Взгляд Юнги поймал её и не отпустил ровно на полсекунды дольше, чем следовало бы. Этого хватило Тэхёну, чтобы заметить, как челюсть друга на мгновение напряглась — так, будто он удержал на языке лишнее слово.
— Ты её видел? — очень тихо спросил Тэхён, не отрываясь от сцены, словно говорил сам со своим блокнотом.
— Приходится, — коротко ответил Юнги. — Каждый день.
— В смысле «приходится»? — Тэхён повернул голову, бросил взгляд, в котором было и любопытство, и осторожность. — Вчера ведь ты выглядел... не таким загруженным этим вопросом.
Юнги слегка пожал плечами, делая вид, что ничего в нём не меняется. Но сам — для себя — отметил: да, утром он был тверже. Оказалось, внутренняя броня тоньше, чем казалось. Зал шумнул — и ректор вошёл.
Ректор был из тех людей, кто умеет держать тишину просто самим фактом присутствия. Он поздоровался негромко, и голоса сразу приутихли. На нём был безупречный костюм, очки в тонкой оправе и тот самый взгляд человека, в чьём календаре каждый слот имеет смысл.
— Коллеги, добрый день, — начал он, слегка кивнув. — Спасибо, что нашли время. Дела у нас текущие, но есть и организационное. Как вы знаете, через месяц университет проводит ежегодный бал. В этом году у нас есть шанс сделать его не просто «как всегда», а «лучше, чем было». Поэтому я хотел бы сразу сообщить о тех, кто возьмёт на себя ключевую роль в подготовке.
Слово «бал» прокатилось по залу лёгкой волной: кто-то улыбнулся, кто-то вздохнул — предстояло много согласований, списков, логистики, переговора с подрядчиками, музыкантами, обслуживающим персоналом. Это было красиво и хлопотно одновременно. Юнги машинально проверил телефоном календарь: через месяц — значит, график для курсовых придётся уплотнять заранее.
— Итак, — продолжил ректор, листая свою папку, — ответственными за организацию мероприятия назначаются Мин Юнги, кафедра музыки и сценических искусств, и Со Джихён, кафедра иностранных языков. Я уверен, что их опыт и вкус позволят нам сделать праздник достойно.
Пауза. И как будто кто-то невидимый щёлкнул тумблером: взгляды в зале дружно, почти одновременно, перевелись на тех двоих. Джихён подняла глаза от папки — и встретилась с Юнги взглядом. Несколько бесконечно длинных секунд они просто смотрели друг на друга. В её глазах стояло спокойствие, чуть заметный вопрос и то странное тепло, от которого раньше он побаивался терять равновесие. У Юнги внутри во все стороны пошли острые трещинки — но не от злости, от узнавания. Он сам отвернул взгляд первым. Склонился ближе к коленям, будто нащупывая там несуществующую ручку кейса, и шепнул себе под нос, едва шевеля губами:
— Ну конечно. Кто бы сомневался. Судьба так сурова.
Тэхён, предсказуемо, не упустил ни микродвижения.
— Прекрасно, — протянул он еле слышно, всё так же глядя на сцену, — бал — это именно то, что вы двое должны делать вместе. Оркестр на «Титанике» и айсберг. Угадаешь, кто есть кто?
— Тэхён, — Юнги даже не повернулся, просто слегка качнул головой, — не сегодня.
— Ладно-ладно, — примиряюще поднял руки друг. — Но, слушай, если серьёзно: ты как?
— Нормально, — слишком коротко, чтобы быть правдой. Он поймал себя на том, что тянет нижнюю губу зубами — старая привычка, когда хотелось скрыть лишнюю реакцию. Осознанно отпустил.
Ректор тем временем говорил о бюджете, сроках, утверждении площадки, возможных партнёрах, требуемых сметах, списке волонтёров. Юнги слушал, отмечал в голове опорные точки. Где-то сбоку кто-то задавал вопросы: про сцену, про охрану, про приглашения для выпускников. Всё это — логично, решаемо, просто работа. Проблема была не в задачах. Проблема была в том, что решать их придётся с человеком, в чьём голосе он до сих пор иногда слышал фразу «упрямый кот, выдохни».
Собрание в целом прошло без драм. Ректор, как всегда, был деловит: обозначил дедлайны, выдал папки с рекомендациями, пообещал поддержку. В конце коротко улыбнулся:
— Рассчитываю на вас, коллеги. Разойдёмся по аудиториям — день ещё в разгаре.
Когда шум поднялся снова и стулья начали скрипеть, Юнги поднялся одним из первых. Он ощущал на себе чужие взгляды — не осуждающие, скорее любопытные: интересно же, как бывшие будут вместе работать. Семинарский зал на мгновение напомнил ему зал ожидания на вокзале: много людей, каждый со своей историей, но все куда-то смотрят на часы и ждут, когда объявят посадку.
— Значит, вы «вопрос более-менее решили», — вполголоса напомнил Тэхён, поднимаясь рядом. — Это ты про что? Про «здравствуй» и «до свидания»?
Юнги скосил на него взгляд.
— Мы поговорили, — сказал он просто. — Без истерик. Не знаю, насколько это «решили», но по крайней мере... больше не играем в «не замечать». Достаточно.
Тэхён кивнул, криво улыбнувшись.
— Значит, она тебя больше не бесит? — тон был почти без подкола — почти.
— Ну ты не перегибай уже, — буркнул Юнги. — Я же не из камня. Но и бежать в серенады не собираюсь.
— Да я и не прошу, — отозвался Тэхён. — Просто... хорошо видеть, что ты не взрываешься из-за одного её «доброе утро».
Юнги не ответил. Потому что «доброе утро» в его памяти уже имело слишком много оттенков.
Толпа постепенно редела, преподаватели стекались к выходу, кто-то спешил на пары, кто-то — в деканат, кто-то — в буфет. Джихён задержалась у сцены, перелагая закладки, что-то уточняя у ректора. В этот момент Юнги понял: если не подойдёт сейчас, потом будет только сложнее. Он не любит откладывать то, что можно снять с повестки одним коротким шагом.
— Я подойду, — коротко бросил он Тэхёну.
— Иди, — так же коротко кивнул тот. — Если что — я не здесь.
Юнги спустился по ряду и пошёл по центральному проходу. Чем ближе он подходил, тем спокойнее становилось внутри — странная штука: подойти и говорить проще, чем стоять в двадцати шагах и придумывать выигрышную реплику. Ректор как раз закончил с последним вопросом, улыбнулся Джихён и отошёл. Она подняла на Юнги глаза раньше, чем он успел назвать её по имени.
— Юнги, — сказала она коротко. Голос был ровный — ни тени насмешки, ни тени просьбы. Профессиональный тон.
— Джихён, — так же ровно ответил он. — По балу. Предлагаю обсудить рабочий план сегодня. У тебя или у меня — всё равно, где тебе удобнее.
Секунда — и в её взгляде что-то мягко шевельнулось. Может быть, то самое «мы не будем делать вид, что нас нет», о котором они говорили вчера.
— Можно у меня, — без паузы ответила она. — У меня есть контакты подрядчиков по декору. В восемь? Или позже?
— В восемь подойдёт, — кивнул он. — Тогда я зайду.
Он не стал добавлять ничего лишнего. Не стал спрашивать, как прошла ночь без света (он и так знал), не стал шутить про судьбу, бал и айсберги — это оставил Тэхёну. Просто кивнул — коротко, ровно — и повернулся, чтобы уйти.
В этот момент его внутренний метроном, который весь день отбивал ритм «не драматизируй», сработал особенно чётко. Он не ускорял шаг, но уходил так, будто оставлял за спиной комнату, где уже всё согласовано: дата, время, место. И ровно в том же ритме он прошёл через семинарский зал, миновал ряд стульев, положил ладонь на холодную металлическую ручку двери, открыл её, пропустил вперёд пару коллег, которые о чём-то спорили, и вышел в коридор.
Там было шумно — но шум этот был рабочим, нормальным. Привычным. Юнги вдохнул поглубже — и впервые за этот день почувствовал, что воздух не цепляет горло. Его ждали пары после обеда, а перед ними — короткое окно, в которое вполне помещалась чашка кофе и пятнадцать минут тишины в уголке буфета. Он на секунду взглянул в сторону лестницы — туда, где обычно спускался Тэхён. Тот как раз вынырнул из соседнего коридора, поймал взгляд Юнги и вопросительно приподнял бровь: «Ну?». Юнги не стал говорить вслух — просто слегка качнул голову: «В шесть у неё». Тэхён — большой мастер читать полутоновую мимику — всё понял и расплылся в своей лёгкой, почти школьной улыбке. И, конечно, тут же сложил пальцы в тупой жест «соболезную», на что Юнги ответил классическим «серьёзно?» глазами и коротким выдохом, похожим на смешок. Всё это заняло меньше секунды.
Дальше — только коридор, двери, запах мела и бумаги, и одна очень ясная мысль: не бежать от задачи. Ни от балла, ни от разговора, ни от себя. Он поправил ремешок часов, на ходу сунул руки в карманы и развернулся в сторону, где уже давно знал каждый угол, каждую скрипучую плитку, каждую линию света из окна.
Он шёл легко, но словно бы чуть быстрее, чем обычно — не от волнения, а потому что внутри, наконец, выстроился простой, понятный порядок дня: «сейчас — обед; потом — пары; вечером — работа по балу». Эта трезвость ему нравилась куда больше любой драматической неопределённости. И, пожалуй, впервые за долгое время он подумал о том, что некоторые круги, как бы ни хотелось, всё равно приходится проходить до конца — просто чтобы потом наконец выйти на прямую.
У двери буфета уже толпились студенты; кто-то держал лотки, кто-то спорил о том, чей преподаватель строже, кто-то спорил — в каком порядке писать отчёт. Юнги прошёл сквозь шум, как через тёплый дождь, улыбнулся краем губ при виде знакомой сотрудницы с кофе-станции, кивнул ей и, не сворачивая, направился к столовой.
В шесть вечера Leaf & Latte дышало неторопливо, как человек, который только что закончил долгий день и теперь раскладывает мысли по полкам. За окнами висела ранняя вечерняя дымка; огни машин текли по улице, отражаясь в витрине золотистыми штрихами. Внутри пахло кофе, молочной пеной и чем-то тёплым, коричным — словно здесь всегда чуть-чуть декабрь, даже если календарь настаивает на другом.
Хана стояла за стойкой в своём неизменном фартуке с листочком и кружкой нарисованного латте, собирала посуду в мойку и, не глядя, поправляла волосы, собранные в небрежный пучок. Лицо расслабленное, губы тронула привычная улыбка. На стеллаже у стены стояли баночки с сиропами, а под ними — её любимые чашки-цитаты: «Espresso yourself», «Love is brewed, not found». Над входом тихо побрякивал колокольчик, и Хана автоматически произнесла:
— Добро пожаловать, солнышко, сейчас подойду...
Потом подняла глаза — и улыбка стала другой, тёплой, но внимательной.
— А, это ты. — Она наклонила голову, изучая Джихён, словно та — не частый гость и подруга, а случайная прохожая, которой почему-то доверяешь с первого взгляда. — Вид у тебя как у того кота из мемов: «help». Садись. Не спорь, вижу, что спорить собираешься.
Джихён сняла сумку с плеча и опустилась на высокий стул у стойки. Пиджака на ней уже не было: серо-оливковая блуза с запахом обнимала талию, подчёркивая тонкую линию, а джинсы из тёмного денима казались бронёй, которая держит в куче весь её день. Волосы слегка распались — пара прядей легли на щёки. Хана молча протянула ей резинку; Джихён собрала волосы в низкий хвост и выдохнула.
— Устала? — Хана не спрашивала, а констатировала. — Кофе? Или чай, чтобы «без лишних драм»?
— Кофе, — без сил улыбнулась Джихён. — Можешь... тот, что с апельсином? Твой фирменный.
— Для тебя — хоть кофе с мандаринами, хоть с перцем чили. — Хана задвинула в машину холдер, нажала на кнопку, и в помещении тут же зажурчало. — Но апельсин сейчас звучит правильно.
Она работала быстро, как пианистка — одно движение перетекало в другое. Достала маленькую кастрюльку, бросила туда тонкие полоски цедры, пару капель сиропа, растёрла ложкой, чтобы эфирные масла раскрылись. Джихён следила, как в тонкой струе льётся эспрессо, как молоко взбивается в плотную, блестящую пену.
— Был день из серии «я всё могу, но зачем?» — сказала Джихён, когда чашка оказалась перед ней. — Вот не была готова к... — Она замолчала, подняла глаза на подругу и улыбнулась краешком губ. — К жизни.
— Нормально, — отозвалась Хана. — Жизнь редко спрашивает готовность. Она больше из серии «вот тебе квест, таймер запущен». Пей. — Она прислонилась локтями к стойке. — И начинай говорить только на глотке третьем. На первых двух — дышим.
Джихён послушалась. Первый глоток оказался горячим, с цитрусовой искрой на языке. Второй — мягче. На третьем она действительно вдохнула глубоко и выдохнула чуть медленнее.
— Нас сегодня собрали, — сказала она, глядя на поверхность кофе, будто там — чёрная зеркальная лужа, в которой можно разглядеть себя со стороны. — Общее собрание. Ректор объявил, что через месяц университетский бал. И... — она помедлила, — и меня назначили одним из организаторов.
— И кого поставили второй половиной этого «великолепного дуэта»? — невинно поинтересовалась Хана, хотя глаза у неё уже смеялись. — Дай-ка догадаюсь. Первую букву скажи, я дальше.
— Ю, — сухо сказала Джихён.
— Ю — нги, — торжественно закончила Хана и всплеснула руками. — Бинго! Вселенная, ты не компостируешь нам мозги, нет? Хотя ладно, я за. Если уж устраивать катастрофу — то с танцами, светом и дресс-кодом. — Она заглянула Джихён в лицо. — И как ты?
— Устала. — Джихён честно не стала изображать бодрость. — Утром встретились... случайно. Лифт. Потом весь день как будто... — Она сжала пальцы вокруг чашки. — Старалась не смотреть. Не слушать. Не реагировать, когда студенты шепчутся «новая преподавательница такая-то, такая-то». Вечером... — Джихён пожала плечами. — Вечером мы вроде... поговорили. Как-то спокойно. Без огня и без льда.
— Уже прогресс, — кивнула Хана. — Было «огонь+лед=пар из ушей», стало «комнатная температура». Солнышко, это хороший градус для начала.
— Хан, — Джихён улыбнулась, но усталость с уголков губ не ушла. — Я вообще не уверена, что хочу «начинать». Просто... — Она запнулась, подбирая слова. — Я не хочу снова проживать всё то же. Разговоры, в которых мы честные до жестокости. Ссоры из-за графиков. Он другой. Я тоже. И в то же время... — она тихонько стукнула ложечкой по краю чашки, — в то же время будто ничего не поменялось.
— Конечно, не поменялось. — Хана выпрямилась, наполнила водой чайник, будто ей срочно понадобился чай, хотя она только что допила свой. — У вас базовая химия в коде прописана. Та самая формула «два упрямых кота и один тёплый плед». — Она улыбнулась краем губ. — Могу повторить: я не за то, чтобы вы снова бросались в омут. Я за то, чтобы вы оба хоть раз вошли в воду по ступеням. Медленно. С полотенцем под рукой. И, желательно, с кофе.
— Ты как всегда, — вздохнула Джихён, но в глазах на секунду мелькнула благодарность. — Только ты можешь так одновременно шутить и говорить по делу.
— Я драматичное золото, — согласилась Хана. — Так, бал. Что вы решили?
Джихён поставила чашку, уткнулась лбом в ладонь на секунду и заговорила:
— Сначала он подошёл — предложил обсудить всё либо у него, либо у меня. Я согласилась. И всё. Потом он ушёл — как будто спешил показать, что ему всё равно. — Она чуть усмехнулась. — Хотя сегодня утром... — Джихён запнулась.
— Что — утром? — Хана подалась вперёд. — Нечестно делать паузы в самых вкусных местах, это во-первых. Во-вторых, я всё равно узнаю. Так что давай, пока кофе тебя держит.
— Свет выключили в подъезде, — коротко сказала Джихён. — И я... ты же знаешь, я не переношу темноту. Он помнил. Завёл к себе, постелил мне этот... фонарик, свечи достал. Мы... просто сидели. Молча. А потом разговаривали. Без криков, без обвинений. Что-то вроде... перемирия?
Хана секунду молчала — редкая пауза для неё — и кивнула:
— Звучит как нормальный человеческий шаг. Не великое возвращение, не драматическая ария, а шаг. Маленький, но свой. — Она вновь отметила взглядом лицо Джихён, анализируя, как тот бариста — помол. — И что ты чувствуешь?
— Честно? — Джихён усмехнулась. — Всё. Усталость. Раздражение. Тепло, когда он... просто был рядом. Пустоту, когда ушла. И злость на себя за всё перечисленное. — Она прикусила губу. — Ты же знаешь меня. Мне легче работать, чем чувствовать.
— Ага, — кивнула Хана. — И всё же ты пришла сюда чувствовать. За что мы любим кофе? — Она подняла палец, не дожидаясь ответа. — За то, что он требует паузы. Ты не можешь пить эспрессо на бегу — это уже будет не эспрессо, а издевательство. С тобой и Юнги — то же самое. Пауза. И потом решения.
Джихён фыркнула:
— Я пришла сюда, потому что ты бариста-психолог. — Она снова отпила кофе. — И потому что здесь всегда пахнет так, будто меня здесь ждут.
— Всегда, — просто сказала Хана. — Даже когда я кому-то угрожаю сварить кофе из его души. — Она подмигнула. — Скажи лучше, как работа? Студенты не съели? Мне тут шепнули, что у вас «самая интересная англичанка» на курсе.
— Англичанка, — хмыкнула Джихён. — Я сегодня преподавала разговорную практику: играли в «speed-talking». Ребята раскрепостились, шутили, спорили. Мне было... живо. Я иногда забываю, как люблю преподавать. Это, оказывается, как вождение: память тела.
— Тело помнит, да. — Хана облокотилась на стойку. — Кстати, если тебе нужно пространство для подготовки к балу — кафе в твоём распоряжении по вечерам. Устроим мозговые штурмы, должностные преступления на тему десертов и, возможно, незаконную поставку хорошей музыки. Я давно хотела позвать пару ребят с гитарой.
— Было бы здорово, — сказала Джихён, и улыбка у неё стала светлее. — Спасибо.
— Спасибо не принимаю, — отмахнулась Хана. — Принимаю только честные ответы на честные вопросы. Например: ты готова видеть его каждый день? Работать бок о бок? Идти на компромиссы? Не уходить в тишину, когда станет тяжело?
Джихён задумалась. Потом уверенно кивнула:
— Готова попробовать. Я не знаю, что будет дальше, и не собираюсь строить замки на песке. Но... я точно могу вести себя честно и по-взрослому. Это минимальный стандарт.
— О, взрослая Джихён, — торжественно сказала Хана, театрально приложив ладонь к груди. — Разрешите вручить вам золотую ложку: ею удобно размешивать свои эмоции. Не взбивать, как раньше, а именно размешивать. — Она наклонилась и ткнула Джихён в плечо. — И не забудь: если этот кот опять начнёт шипеть — есть пульверизатор. Называется «границы». Пшик — и в сторону. Поняла?
— Поняла, — рассмеялась Джихён. Смех у неё усталый, но настоящий, как лучик сквозь облака. — Ты невозможная.
— И незаменимая, — добавила Хана и склонилась, чтобы достать из-под стойки коробочку с новыми печеньями. — Это мои эксперименты. Песочное на коричневом сахаре с лимонной цедрой и щепоткой соли. Тянет? Заберёшь домой. Печенье — лучший мост между «вчера было сложно» и «сегодня будет терпимо».
— Лучший мост, — повторила Джихён и кивнула. — Спасибо. — Она допила кофе, посмотрела на пустую чашку и тихо сказала: — Знаешь... сегодня впервые за долгое время мне не хочется бежать. Ни от него, ни от себя. Это странно.
— Это правильно, — мягко ответила Хана. — Ты целый день держала спину прямо. Сейчас можно — опереться. — Она подвинула к подруге стакан воды. — И ещё: бал — это красиво. И это повод. Не для вас двоих как пары — не спеши! — а для вас как взрослых людей показать, что вместе вы можете делать классные вещи. Без дыма из ушей.
— Согласна, — кивнула Джихён. — Я напишу ему вечером, договоримся о встрече для планов. Наверное, у меня дома удобнее... коробки ещё не разобрала, но стол есть.
— Ага. И кресло у окна поставь ближе к батарее — у тебя там сквозняк, — привычно нахмурилась Хана. — И обувь разложи, наконец, а то снова набьёшь себе синяк об кроссовок, как в прошлом месяце. — Она прищурилась. — Да, я помню. Я всегда помню. Я идеальная мама, только без детей.
— Одна я у тебя, — улыбнулась Джихён.
— Да, и ещё сорок студентов в придачу, — фыркнула Хана. — Ладно, солнышко. Сядь ещё пять минут. Просто посиди. У меня плейлист абсурдно хороший сегодня.
Старый джаз вплёлся в шум кофемашины и редкие голоса гостей. За окнами бликовали фары. В кофейне было спокойно — так спокойно, как бывает у людей, которые давно знают твои слабости и не думают тебя в них обвинять.
Они сидели молча минуту, потом другую. Хана что-то печатала на планшете — формировала пост для соцсетей: «Сладкая новинка: печенье с лимонной цедрой. Вкус как объятие, только хрустящее». Джихён смотрела в окно; в отражении стекла она видела своё лицо и светлую дугу брови подруги — и впервые за день не чувствовала, что мир к ней прижимается слишком близко.
— Ладно, мне надо идти, — сказала она, поднимаясь. — Если сяду надолго, рискую прирости к этому стулу.
— Этот стул мечтает, чтобы ты к нему приросла, — улыбнулась Хана, снимая фартук, чтобы проводить её. — Но хорошо. Иди. — Она положила в бумажный пакет печенье, добавила маленькую баночку с карамелью. — «Домашний набор для переживаний». В инструкции написано: есть руками, глупо улыбаясь.
— Приму к сведению, — кивнула Джихён и взяла пакет. — И спасибо... за то, что не тащишь меня в сторону, а идёшь рядом.
— Всегда, — снова ответила Хана. Подруги обнялись — коротко, без лишнего пафоса, но обнялись так, как обнимают только те, кто умеет держать другой человека не за шею, а за спину — поддерживая. — И запомни, — сказала Хана, отстраняясь и поднимая палец. — Если этот профессор снова выкинет фокус — я сварю кофе из его души. Такой крепости, что даже твои ночные страхи проснутся и уйдут сами. Но, если честно, — она смягчила голос, — надеюсь, мне не придётся. Надеюсь, он вспомнит, как тебя держать — не руками, а словами.
— Посмотрим, — сказала Джихён, и в её голосе было то самое новое — осторожное спокойствие. — Я попробую не бежать.
— Вот это — правильно, — Хана щёлкнула колокольчиком у двери. — До завтра, солнышко. Иди, пока я не начала читать мотивирующие цитаты вслух.
— Пожалей посетителей, — рассмеялась Джихён и шагнула на улицу.
Дверь закрылась, колокольчик звякнул, и аромат корицы с кофе догнал её на ступеньках. В пакете тихо шуршало печенье. Внутри от тепла чашки будто осталось тёплое пятно — как лампа в вечерней комнате. Она вдохнула прохладный воздух и пошла к дому, впервые за долгий день не пытаясь обогнать собственные мысли.
Хана смотрела ей вслед через стекло — руки в фартуке, улыбка мягкая, но глаза внимательные. Потом развернулась, нацарапала маркером на новой чашке: «Паузы — это тоже движение», поставила её рядом с кофемашиной и вслух тихо сказала барной стойке:
— Давайте без катастроф, ладно? Только танцы. И немножко драмы — ради рейтинга.
Колокольчик вздохнул, впуская очередного посетителя, и кофейня снова наполнилась уютным шумом — как будто ещё одна история нашла своё место между корицей и паром.