3
Утро пришло позже, чем он планировал. Будильник честно орал три раза — на первом Юнги потянулся и вслепую отключил, на втором зарычал что-то нечленораздельное, на третьем просто перевернулся на другой бок, спрятал лицо в подушку и выпросил у времени ещё десять минут. Десять растянулись в двадцать, двадцать — в тридцать, пока в голове не щёлкнуло: «Поздно».
— Чёрт, — выдохнул он в пустую комнату и сел.
Комната встретила его мягким полумраком и спокойствием, в котором вчерашний вечер будто висел на крючке у двери — пальто, которое он так и не убрал в шкаф. Непрошенные кадры всплывали сами: её ладонь на его отвертке, взгляд — упрямый и слишком знакомый, фраза «будь взрослым, Мин» — и как внутри у него то ли сжалось, то ли, наоборот, распахнулось. Не разобрать.
«Может, перегнул, — лениво подумал он, накидывая на плечи худи. — Скололся, как стёклышко. Хватит. Проехали».
На кухне Юнги автоматически запустил кофемашину, промыл рожок, сделал темпером два точных нажатия. Руки работали так, будто им не нужна голова: насыпать, утрамбовать, вставить, нажать. Первые струйки эспрессо пошли тягучие, янтарные; комната наполнилась запахом жареных зёрен, горчиной, в которой чудилась сладость. Он прислонился к столешнице, уткнулся лопатками в край, дождался, пока чашка наполнится, и сделал первый глоток — обжигающе горький.
«Ладно, может, и был груб. Но это Джихён. Это прошлое», — он почти вслух произнёс последнее слово, как будто хотел, чтобы квартира запомнила и поддакнула.
И тут — звук. Соседская стена отозвалась сухим «дзынь», затем стеклянным «хрясь» и глухим «ай!».
Юнги замер с чашкой у губ. Сердце почему-то сделало нелепый, подростковый кульбит.
«Не порезалась ли? — мысленно поморщился он на самого себя. — Да какое тебе дело. Она взрослая. У неё целый набор амбиций, дипломов и...» — звук повторился: уже не звон, а сдержанное «чёрт», почти шёпотом.
Он поймал себя на том, что уже делает шаг к двери. Остановился. Постоял. Выдохнул и вернулся к кружке.
— Взрослая, — твердо сказал он чашке. — Сама справится.
Договорив, он допил кофе, включил душ и, пока вода набирала нужную температуру, выбрал одежду. Никаких белых рубашек сегодня — слишком «вылизано». Он достал из шкафа мягкий джемпер-поло землистого, тёплого оттенка; ткань упруго пружинила под пальцами. К нему — чёрные прямые брюки, которые держали форму и настроение. Часы на запястье — любимые, с чистым циферблатом; кольца — по привычке, одно на указательном, другое на среднем.
Он посмотрел на себя в зеркало и кивнул: «Нормально. Собранно. Спокойно».
Собранно — почти. Спокойно — почти. Потому что стоило закрыть за собой дверь и сделать три шага по коридору к лифту, как из соседней квартиры одновременно со щелчком замка вышла она.
Дверь открылась рывком, и Джихён показалась в проёме — волосы распущены, над бровью — тонкая золотая заколка. На ней был графитовый пиджак прямого кроя, белый топ и короткая плиссированная юбка того же цвета, что и пиджак; высокие кожаные сапоги и маленькая сумка на плече. Вид у неё был как у человека, который очень старательно делает вид, что не бежит, а просто быстро идёт.
Они остановились, уставившись друг на друга на полкоридора, как два школьника, столкнувшиеся лбами на повороте.
Первым моргнул Юнги. Перенёс вес с пятки на носок, привычной ухмылкой спрятал лишнее.
— Доброе утро, Джихён — сказал он небрежно.
Она моргнула тоже, будто вынырнула.
— Доброе утро, Юнги, — произнесла спокойно, с ровной улыбкой, которую он помнил слишком хорошо.
Они почти одновременно подошли к лифту. Почти одновременно потянулись к кнопке «G». И — конечно — пальцами попали в одну точку. Тёплые подушечки пальцев соприкоснулись на долю секунды; ток пробежал по его руке будто бы из ниоткуда. Юнги отдёрнул пальцы слишком резко — сам это понял, сам себе фыркнул.
— Извини, — Джихён машинально поправила прядь волос за ухо и нажала на кнопку. — Привычка.
— Быстро привыкаешь, — вырвалось у него.
— Иногда это полезно, — она повернула голову, встречаясь с ним взглядом. Ни капли вызова, просто констатация факта. И почему-то внутри у него стало тесно.
Лифт приехал. Они вошли — он первым шагом, она полшага спустя. Стенки из матовой стали отразили их двоих: его — с руками в карманах, с суровой линией рта; её — чуть напряжённую в плечах, но с тем самым спокойным лицом, которое он называл «маской преподавателя».
Молчали. Юнги уже открыл рот, чтобы спросить что-нибудь нейтральное, вроде «который час», как сам себя удивил:
— Ты не поранилась? — сказал он и, кажется, даже не успел удивиться, как быстро вопрос сорвался с языка.
Джихён медленно перевела на него взгляд. В её глазах мелькнуло искреннее удивление, не наигранное.
— С чего бы? — спросила она мягко.
— У тебя... — он дернул подбородком в сторону стены. — Что-то упало. Разбилось. Минут двадцать назад.
— А, — она коротко рассмеялась, тихо. — Кружка. С полки. Неудачное движение. Всё хорошо.
— Угу, — ответил он. Хотел добавить «будь осторожнее», прикусил язык. «Ты что, отец родной?»
Лифт плавно остановился на первом. Двери раскрылись. Они одновременно вышли в подъезд — холодный воздух из щели под входной дверью подтянул запах мокрого асфальта. Город просыпался под шум шин и подвывание ветра.
— Хорошего дня, — сказала Джихён первой.
— И тебе, — ответил он автоматически. Потом, уже повернувшись к выходу, добавил, не оборачиваясь: — И... в следующий раз поставь кружки подальше от края.
— Я запомню, — в её голосе не было ни иронии, ни злости. И от этого почему-то стало легче.
Юнги шёл к машине и чувствовал, как где-то пониже груди расправляется нелепый, упёртый клубок — будто кто-то внутри сказал «ладно, мы всё ещё умеем говорить, не кусая». Он сел за руль, бросил сумку на пассажирское и завёл двигатель. Радио подсовывало бодрый утренний эфир; ведущий смеялся, комментируя пробки.
«Коллега. Соседка. Точка», — сказал он себе в зеркало заднего вида и тронулся.
Университет по-осеннему пах кофе, бумагой и мокрыми пальто. Коридоры были как всегда шумными: первая волна студентов врывалась до звонка, кто-то доедал булочки на ходу, кто-то лихорадочно печатал доработку в телефоне. Юнги привычно пробирался сквозь топот, отвечал на «Здравствуйте, профессор Мин», привычно не поправлял никого: «преподаватель» — «профессор», какая, к чёрту, разница для тех, кто спешит.
Он остановился у автомата с кофе, сам удивившись, что, кажется, сегодня ему нужна вторая порция. Подхватил стакан, прижал крышку. В этот момент сзади мелькнул обрывок фразы — живая, звонкая:
— ...А Джихён сонсэнним такая классная! Она нам объяснила разницу между Present Perfect и Past Simple на примерах из сериалов, представляешь?
— И акцент у неё... ух, — отозвался другой голос, мужской, — я будто кино смотрел.
Юнги скривил губы в привычной полуусмешке. «Ага. Классная. Умела она зацепить аудиторию. Всегда умела».
— Да ладно, — третий голос, сомневающийся, — она же новенькая. Посмотрим ещё, как дальше будет.
— Дальше будет так же, — неожиданно подумал он и вздохнул. «Потому что она готовится. Потому что она умеет. Потому что... хватит».
Он сделал глоток — слишком горячо — зажмурился, выдохнул, дождался, пока обжигающее уйдёт. Потом развернулся и пошёл к своей аудитории.
У двери остановился, привычно перекинул сумку на другое плечо. Внутри уже расселась половина группы: кто-то листал конспект, кто-то шептался, кто-то сидел в наушниках. Юнги провёл взглядом по рядам и невольно поймал отражение в стекле двери напротив — той самой, где теперь была её диспозиция. Там, через узкую полоску коридора, стояла Джихён и смеялась — тихо, с прищуром, показывая большой палец студентке, видимо, за хорошую фразу.
Он поймал себя на том, что улыбается. По-настоящему. Ещё секунда — и образ прошлого развернулся бы во весь рост: они вдвоём на кухне, он за пианино, она — на табурете, слушает, как он примеряет мелодию, кивает в такт. Но Юнги хлопнул себя по внутренней рукоятке мозга — словно выключатель — и хмуро отрубил картинку.
В это самое мгновение она повернула голову, и их взгляды столкнулись. Прямо в стекле, как в кривом зеркале, в котором всё равно видно слишком ясно. И он — первым — опустил глаза, дёрнул дверь своей аудитории и вошёл.
— Доброе утро, — сказал он группе, и голос его стал строгим, привычным, рабочим. — Тема сегодняшнего семинара...
Дверь закрылась за его спиной, отрезав коридор, и с ним — всё, что отвлекало. Остались студенты, тетради, чёткие формулировки и ровный ритм речи.
И, пожалуй, едва заметная, но очень упрямая мысль: «Доброе утро» — иногда лучшее, что можно себе позволить. Пока.
Буфет гудел, как улей. Кто-то спорил о дедлайнах, кто-то делил на четверых последнюю порцию кимчи-чиге, приборы звякали, кофе шипел, выдыхая паром усталость утренних пар. Юнги с Тэхёном заняли столик у окна: на подоконнике — кривой фикус в металлическом кашпо, за стеклом — распластанная над кампусом бледная зима, внутри — пар от чашек и лёгкая, почти домашняя болтовня.
— Как там первая? — Тэхён поставил кружку, поддел ложкой пенку и посмотрел поверх очков. Сегодня на нём был песочный костюм, белая рубашка с мягким воротником — слишком аккуратный для буфета, но на нём это выглядело естественно.
— Живы, — Юнги отхлебнул кофе, сморщился: горячо, — и даже, кажется, понимают, что я говорю. Невероятное достижение.
— И это говорит человек, которого студенты цитируют в чатах, — хмыкнул Тэхён. — «Мин-сонсэнним сказал, что пунктуация — это музыка». Я вчера слышал, как один первокурсник объяснял этим одногруппнице, почему она должна поставить запятую.
— Пунктуация — это боль, — поправил Юнги. — Но пусть будет музыка, если им так легче.
Пару минут они ели молча — у каждого свой ритм: Юнги привычно облокачивался на стол локтем и ел быстро, почти незаметно, Тэхён резал всё аккуратными кусочками, как будто преподавал пример тарелке. Ритм разговора тоже выстраивался сам собой — спокойный у Тэхёна, с сухими искрами сарказма у Юнги.
— Слушай, — Тэхён сделал вид, что невзначай возвращается к теме, ради которой и заводил весь этот «как прошёл день». — А ты как... с появлением Джихён? Нормально?
Юнги уткнулся во вторую чашку — взял ещё эспрессо, хотя знал, что сердце потом будет колотиться. Никаких уводов в сторону не получилось — вопрос лёг на стол, как нож.
— Было бы смешно сказать «без проблем», — ответил он. — Но я держусь.
— Я не сомневаюсь, — кивнул Тэхён. — Просто... это непростая конфигурация. Коллеги — уже поле минное. Бывшие коллеги — добавь тумана. А здесь у тебя сразу оба пункта.
— Если бы только коллеги, — выдохнул Юнги, снова отодвинув чашку. Угол губ едва дёрнулся. — Если бы она просто работала в моём корпусе... Но знаешь, что смешнее?
— Что? — Тэхён поднял бровь.
— Угадай, кто мой новый сосед. Точнее — соседка.
Осознание медленно проступило на лице Тэхёна: от вежливого удивления к чистому «да ты издеваешься».
— Серьёзно? — он даже подался вперёд. — Вы живёте на одном этаже?
— Дверь в дверь. Лифт один, лестница одна. Слышимость, к счастью, нормальная, — Юнги покрутил ложку в пальцах, будто это был ключ, который так и не решился повернуть. —Приносила пирог для «новых соседей». Представляешь? Классика жанра.
— И что ты сделал? — Тэхён уже откровенно улыбался.
— Сказал «спасибо» и захлопнул дверь, — честно ответил Юнги. — Ладно, не захлопнул. Принял пирог, закатил глаза, ушёл. А потом... потом собрал ей тумбу. Инструменты, оказывается, забыли вложить.
Тэхён тихо фыркнул.
— Мда. Любовь — это когда собираешь тумбу и делаешь вид, что просто не доверяешь человеку отвёртку.
— Не любовь, — отрезал Юнги. — Рефлексы. Мышечная память. И желание, чтобы она не порезалась к чёрту.
— Всё ещё заботишься, — мягко сказал Тэхён. В голосе не было укора, только констатация факта.
Юнги пожал плечом. Сказать «нет» язык не повернулся; сказать «да» — значило признаться больше, чем хотел.
— Ты видел её сегодня? — спросил Тэхён уже осторожнее, перемежая паузы глотками чая.
— У лифта утром, — без эмоций. — И в коридоре. И в расписании. И теперь, похоже, мы будем пересекаться в буфете. Замечательный сюжет для морально-этического семинара.
— Ну, если что, я готов модерировать, — невинно предложил Тэхён.
— Завались, — беззлобно бросил Юнги и на автомате посмотрел в сторону раздачи.
Она была там — будто по тайному таймингу, который Вселенная составила специально, чтобы проверять его на прочность. Серый оверсайз-пиджак, белый топ, короткая складчатая юбка, чёрные сапоги до колена — строгая геометрия вещей и мягкая линия улыбки. Джихён разговаривала с девочками-первокурсницами у автомата, смеялась, кивала, ставила кофе на поднос, забирала салат. Юнги поймал себя на том, что смотрит слишком долго, и заставил себя вернуться к еде. Вкус пропал.
— Ирония, — буркнул он, — в том, что она вписывается сюда, как будто всегда тут была.
— Она правда хороший педагог, — спокойно согласился Тэхён. — И... — он взглянул на друга поверх кружки, — она всё ещё твоя история. Не оборачивайся — идёт сюда.
— Не смей, — тихо сказал Юнги. — Даже не думай.
Но Тэхён уже поднял взгляд, улыбнулся так, как умеют только старшие братья, и помахал рукой.
— Джихён, — негромко окликнул он. — Хотите к нам присесть? Кажется, все столики заняты.
Джихён обернулась, увидела их обоих. Полсекунды — и выражение лица сменилось с «делового» на осторожно-тёплое. Она кивнула и подошла.
— Здравствуйте, — аккуратно поставила поднос и посмотрела сначала на Тэхёна: безопасная траектория. — Надеюсь, я не помешаю.
— Вы нам даже полезны, — ответил Тэхён с привычной, почти профессорской вежливостью. — У меня как раз вопрос к кафедре иностранных языков: что вы думаете о разборе песен на занятиях? Повышает мотивацию или уводит в сторону?
— Если грамотно встроить в тему — повышает, — улыбнулась Джихён. — Песни — это живой язык, контекст, сленг, фонетика. Я вела модуль по дикции на примере The Beatles — студенты были в восторге.
Юнги сидел прямо, сдержанно, как на худсовете. Он кивнул ей вежливо — не больше.
— Как ты? — спросил Тэхён у Джихён, будто между ними не было четырёх лет молчания. — Как вообще адаптация? Новые стены, новые люди.
— Быстро, — ответила она. — Я люблю переезды, они напоминают, что жизнь не застряла. Город — тот же, но улица другая, кафе другие, дорога до работы другая — и ты вдруг видишь себя под новым углом.
— Филологический ответ, — кивнул Тэхён. — Мин, запиши себе в цитатник.
— Уже записал, — сухо сказал Юнги, вытирая пальцем невидимую крошку со стола.
Несколько секунд на их троих опустилась тишина — не глухая, скорее настороженно-вежливая. Джихён сделала глоток кофе, поймала взгляд Тэхёна, который успокаивающе улыбнулся; она ответила короткой благодарной улыбкой. Юнги держал чашку двумя пальцами, как будто она была слишком горячей.
— Тэхён, — Джихён первой нашла нейтральную тему. — Я слышала, ты ведёшь новый курс по современному роману. Можно будет как-нибудь заглянуть? Мне интересно, как ты строишь дискуссию, особенно с первыми курсами.
— Конечно, — оживился Тэхён. — Приходи. А я, если не против, загляну к тебе на фонетику. Всегда хотел посмотреть, как ты «шт» от «щ» различаешь у корейцев.
— С удовольствием, — она улыбнулась уже искренне. — Там много забавных лайфхаков с зеркалами.
— Вы такие милые, — вмешался Юнги без улыбки, — аж приторно стало. Может, десерт закажем, чтобы сахар уравновесить?
Тэхён перевёл на него взгляд: «правда?». Джихён тоже посмотрела — ровно, без упрёка. Юнги пожал плечом, будто оправдываясь: «что есть».
— Я на пару, — он поднялся первым, сдвинул стул чуть резче обычного. — Увидимся.
— Увидимся, — мирно сказал Тэхён.
— Хорошего занятия, — тихо добавила Джихён.
Юнги не ответил — только кивнул и ушёл, растворяясь в коридорном шуме. Секунда — и его уже не было видно в толпе.
Тэхён чуть повёл плечом, словно снимая напряжение, и повернулся к Джихён.
— Он... — подбирал слова, чтобы не прозвучать ни как прокурор, ни как психотерапевт. — Он держится. Но ты знаешь Юнги — он всё переживает глубоко и тихо. Не дави на него, ладно? Дай ему ритм. Он сам подойдёт, когда перестанет защищаться.
Джихён слушала внимательно. На секунду сжала губы, кивнула.
— Я понимаю. И не хочу лезть с разговорами, пока он сам не захочет. Я просто... не рассчитывала, что мы окажемся так близко — и по работе, и по... двери. Это как судьба, которая решила, что мы плохо сделали домашку и заставила переписать.
— Судьба любит ретейки, — усмехнулся Тэхён. — Только тут нет преподавателя, который поставит зачёт. Придётся самим.
— Согласна, — она взглянула в сторону, где исчез Юнги. — Спасибо, что позвал. Это... облегчает.
— Отчасти я сделал это эгоистично, — признался Тэхён. — Мне надоело смотреть, как вы делаете вид, что друг друга не существует. В любом случае, — он поднялся, — мне тоже пора. Если что — зови. И правда, не дави: он очень тяжело переживал ваше расставание. Очень.
Джихён едва заметно кивнула. В горле будто пересохло — она взяла стакан воды и ещё раз посмотрела на пустой проход между столами, где только что стоял Юнги. Взгляд машинально задержался на его чашке — тонкий ободок чёрного кофе на белом фарфоре. Почему-то этот след показался самым точным портретом того, как он сейчас живёт: лаконично, чётко, без лишнего сахара.
— Спасибо, Тэхён, — сказала она уже в спину мужчине. — Я запомню.
Он ушёл, растворившись в общем шуме, и Джихён осталась за столом одна — не одинокая, а именно одна: давала себе время. Она медленно доела салат, не спеша допила кофе и только потом поднялась. В коридоре было звонко от шагов и смеха; в голове — чуть тише, чем утром. Она понимала, что сегодня перешла одну маленькую, но важную черту: встала рядом, а не напротив. Этого достаточно для конца дня. Или, если повезёт, для начала чего-то другого.
На этом обед закончился, и вместе с ним — вторая часть третьей главы.
Вечерний воздух в подъезде пах краской и пылью — кто-то недавно перекрашивал стены. Юнги зашёл первым, приглушённо захлопнул дверь за собой, сбросил шарф, сунул ключи в карман и привычно направился к почтовым ящикам. Металлический ряд под тусклой лампочкой всегда немного звенел, когда кто-то открывал дверцу.
Он вставил ключ, проверил почту — газеты, счёт, ненужная реклама. Уже собирался захлопнуть дверцу, когда услышал, как снаружи тихо щёлкнул замок и в подъезд вошла она.
Те же каблуки. Та же походка — осторожная, но уверенная.
Юнги замер, не оборачиваясь. Потом, почти беззвучно, выдохнул:
— Ты издеваешься, да?..
— Добрый вечер, — спокойно, будто ничего необычного не происходило. — Уже виделись сегодня, но, думаю, повторить можно.
Он всё-таки повернулся.
Джихён стояла в проёме, придерживая дверь рукой, на щеке — бледное отражение света от уличного фонаря. В руках — пакет с книгами, чуть сбившаяся с плеч сумка. Смотрела прямо, но с лёгким вопросом во взгляде.
— Добрый вечер, — ответил он сухо и захлопнул дверцу почтового ящика. — Повторение — мать приличий.
Они одновременно пошли к лифту.
Щёлкнула кнопка вызова, в коридоре на миг воцарилась тишина, только где-то наверху жужжал подъезжающий лифт. Когда створки открылись, они шагнули внутрь почти синхронно.
Неловкость висела в воздухе, как электричество перед грозой. Оба смотрели куда угодно, только не друг на друга. Юнги сунул руки в карманы, бросил короткий взгляд на панель.
Лифт звякнул. Двери открылись, и они вышли в коридор почти одновременно.
И ровно в тот момент свет моргнул — раз, два — и погас.
— Э-э... — выдохнул Юнги, моргая в темноту. — Это что за...
— О, точно... — тихо, почти шёпотом сказала Джихён. — Сегодня же была рассылка. На пару часов отключат свет. Я совсем забыла.
Он собирался что-то отрезать — вроде «подумаешь, пару часов», — но замер. Голос у неё дрогнул, как будто вместе с электричеством выключили и её спокойствие.
И тут память, как будто специально дождавшаяся момента, щёлкнула внутри — ровно так же, как лампочка перед тем, как перегореть.
...Тогда тоже был вечер, только не ноябрьский, а летний. Воздух пах липой и жаром асфальта. Они сидели в его квартире — он с ноутбуком, она с книгой, открытой наполовину. И вдруг — хлопок, тишина и тьма.
— О, нет, — тихо протянула Джихён. — Только не это.
— Просто выбило пробки, — успокаивающе сказал Юнги, вставая. — Сейчас починю.
— Не надо! — её голос сорвался. — Пожалуйста, не уходи.
Он остановился. Тогда он ещё не знал, насколько сильно она боится темноты — детская травма, где-то из глубины, где ты ничего не видишь и кажется, что весь мир исчез. Он подошёл обратно, нашёл её руку и сжал.
— Эй. — Голос мягкий, тихий. — Я здесь. Всё хорошо.
— Мне просто... — она сглотнула. — Не люблю, когда темно. Становится тесно.
Он усадил её ближе, обнял. На ощупь нашёл её волосы, пахнущие жасмином, и сказал то, что тогда вырвалось само:
— Тогда будем сидеть в темноте вместе. Если страшно — я рядом.
Они смеялись потом, пили чай при свечах, и она дразнила его, называя «ночным фонариком».
...Темнота вернулась — но уже другая. Настоящая. С запахом свежей краски, а не липы.
Юнги тихо выдохнул и проговорил:
— Пошли ко мне.
— Что? — она моргнула, едва различимая в полумраке.
— Ко мне, говорю. Пока свет не дадут. В коридоре стоять будешь, что ли?
Джихён колебалась секунду, потом кивнула.
В квартире Юнги пахло кофе и древесиной. Он прошёл на кухню, достал из ящика пару свечей — старых, оставшихся с прошлой зимы — и зажёг. Пламя качнулось, мягко осветив полки, стол и её лицо.
Она стояла, не зная, куда деть руки.
— Садись, — сказал он, поставив свечу на стол. — Только не переверни, а то пожарники приедут.
— Да, сэр, — хмыкнула она, садясь.
Пару секунд они молчали. Потом он не выдержал:
— Почему ты так боишься темноты?
— Долгая история, — ответила она. — И не думаю, что тебе интересно.
— Может быть, и нет. Но я помню. — Он посмотрел на неё внимательно. — Помню, как ты тогда за руку меня держала.
Джихён опустила взгляд.
— Я тоже помню.
Молчание стало мягче. Он поставил на стол две кружки, налил воду из чайника, добавил чай. Они оба делали вид, что не замечают, как руки дрожат.
— Забавно, — произнёс Юнги, разламывая печенье, — мы живём в двух шагах друг от друга, работаем в одном месте, и всё равно ведём себя как чужие.
— Наверное, потому что так безопаснее, — сказала она. — Если не трогать старые шрамы, они вроде как не болят.
— Но ты же понимаешь, что это бред. — Он чуть усмехнулся. — Они всё равно болят, просто тише.
— Я понимаю. — Она подняла глаза. — Поэтому, может, стоит хотя бы попытаться просто... нормально общаться. Без уклонов, без колкостей. Мы ведь не враги, правда?
Он долго молчал. Потом медленно кивнул.
— Не враги.
Снаружи послышался тихий треск — свет мигнул, вернулся. Комната сразу стала другой: яркой, чуть чужой.
Джихён моргнула, словно очнулась.
— Спасибо, — сказала она, вставая. — За... компанию. И за чай.
— Не за что. — Он пожал плечом. — Обращайся, если вдруг снова... свет вырубят.
Она улыбнулась — коротко, почти неуверенно.
— Постараюсь не попадать в темноту слишком часто.
— Не всегда от нас зависит, — тихо сказал он.
Она кивнула, взяла сумку и направилась к двери. Уже на пороге обернулась:
— Спокойной ночи, Юнги.
— Спокойной, Джихён.
Дверь закрылась мягко, без звука.
Юнги остался стоять в прихожей, прислонившись плечом к стене. Комната снова погрузилась в полумрак — лампа на кухне горела вполсилы, свеча догорала на столе. Он смотрел на дверь, за которой она исчезла, и впервые за долгое время не чувствовал злости. Ни обиды, ни раздражения. Только тихую, холодную пустоту.
И — если быть честным, хотя он себе в этом не признается — едва заметное тепло.
Потому что рядом с ней, даже в темноте, ему было спокойно.
А спокойствие — слишком редкая роскошь, чтобы не заметить, как сильно её не хватает.