2
Будильник прозвенел в семь утра.
Юнги машинально потянулся к телефону, выключил сигнал и уткнулся лицом в подушку. На секунду захотелось остаться так навсегда — в этом утреннем безмолвии, где ни звонков, ни студентов, ни... соседки, которая оказалась его бывшей.
Он перевернулся на спину, глядя в потолок.
— Просто совпадение, — пробормотал он себе под нос. — Мир тесен. Это не знак.
Он встал, принял душ, надел белые брюки и чёрное поло с молнией у воротника. Волосы — чуть взъерошены, как будто специально, но на самом деле просто не хватило терпения укладывать. Перед зеркалом на мгновение задержал взгляд — аккуратный, собранный, вроде бы ничего необычного. Только глаза выдавали усталость.
Собирая вещи, он поймал себя на мысли, что старается не слушать звуки за стеной.
Хотя знал — слышит её. Джихён.
Шаги, движение стула, тихий звон посуды. Всё так же размеренно, аккуратно, будто даже в собственном доме она не умеет быть неорганизованной.
Юнги выдохнул и накинул сумку на плечо.
— Просто соседка. Всего лишь соседка.
Он вышел из квартиры, привычно запер дверь, подошёл к лифту и нажал кнопку. Металлические створки с лёгким щелчком начали смыкаться, когда где-то сбоку раздался знакомый голос:
— Подождите! Придержите двери, пожалуйста!
Он машинально выставил руку. И в ту же секунду, когда двери снова открылись, в лифт вошла она.
Со Джихён.
Та самая, из-за которой он прошлой ночью так и не смог нормально уснуть.
Она замерла на пороге — словно тоже не ожидала увидеть именно его. На ней была чёрная водолазка, тёмно-синие джинсы и бежево-коричневая сумка через плечо. Всё выглядело просто, но почему-то безупречно.
— Ну... ты входить собираешься или нет? — хмуро проговорил Юнги, заметив, как двери начинают закрываться.
Она моргнула, будто очнулась, и вошла, нажимая кнопку нужного этажа.
— Спасибо, — коротко бросила она, вставая поодаль.
Неловкость была почти физической. В лифте звенящая тишина, будто воздух стал плотнее.
Юнги уткнулся взглядом в панель с кнопками, Джихён — в свой телефон.
Два человека, когда-то знавшие друг друга до мелочей, теперь не могли выдержать даже десяти секунд в одном пространстве.
Двери открылись. И прежде чем она успела сделать шаг, Юнги уже вылетел из лифта — слишком быстро, слишком демонстративно.
Он шёл по коридору, злясь сам на себя.
«Вот же, взрослая женщина, взрослый мужчина, преподаватели. Почему я веду себя, как подросток?»
Ответа не было. Только раздражение. И под ним — странная, едкая тоска.
Университет встретил привычным ритмом: звонки, студенты, коридоры.
Юнги ехал к кампусу, уткнувшись взглядом в дорогу, но мысли всё время возвращались к ней.
Коллега. Соседка. Прошлое, которое он вроде бы оставил за спиной.
Когда-то он думал, что чувства проходят — как выветрившийся запах духов, как старая мелодия, которую давно перестал напевать. Но теперь стоило ей просто сказать "спасибо", и всё — в груди снова гул, как от старого воспоминания, слишком громкого, чтобы его не слышать.
Он припарковался, выдохнул, проверил, нет ли сообщений от Тэхена, и направился в здание факультета.
Коридоры гудели, студенты спешили на пары. Он привычно поздоровался с несколькими, обменялся короткими фразами — пока вдруг не услышал знакомое имя:
— Профессор Со сказала, что у нас будет устная практика! — радостно сказала студентка.
Юнги остановился. Слегка повернул голову.
В нескольких метрах, у дверей аудитории, стояла Джихён.
Она разговаривала с группой студентов, что-то объясняя. Голос — уверенный, тёплый. На лице — лёгкая улыбка, от которой вокруг глаз появлялись крошечные морщинки. Она смеялась чему-то, и этот смех ударил по нему сильнее, чем хотелось бы.
Юнги поймал себя на том, что улыбается. Совсем немного. Почти незаметно.
Как будто память подсунула старую запись — ту, где они шли по вечернему Сеулу, спорили из-за переводов, потом целовались у книжного магазина.
Он резко выдохнул и будто встрепенулся.
— Хватит, — сказал себе под нос. — Это всё давно закончилось.
Но стоило ей поднять глаза — и их взгляды встретились.
Коридор на мгновение стал тихим.
Она смотрела на него спокойно, даже мягко. Как будто пыталась понять, что он чувствует.
А он — не дал ни секунды. Просто нахмурился, отвёл взгляд и захлопнул дверь своей аудитории, как будто этой границей мог отгородиться и от воспоминаний, и от неё.
Только вот сердце, упрямое и живое, стучало всё равно слишком громко.
День прошёл странно. С одной стороны — обычный, привычный, наполненный лекциями, бумагами и вопросами студентов. С другой — каждая мелочь раздражала. Даже кофе казался горче, чем обычно.
Юнги сидел в буфете с Тэхеном, и они привычно болтали между делом.
— Хари сказала, что подумывает вернуться в магистратуру, — рассказывал Тэхен, помешивая ложкой кофе. — А я всё думаю, справится ли она совмещать учёбу и работу.
— Она справится, — отозвался Юнги, не отрывая взгляда от чашки. — У неё есть ты, а ты у нас человек настырный.
Тэхен усмехнулся:
— Настырный — это мягко сказано. А ты сегодня какой-то... задумчивый.
Юнги хмыкнул.
— Просто мало спал.
Он соврал. Потому что «мало спал» означало «до трёх ночи думал, как так вышло, что моя бывшая живёт за стенкой».
Тэхен заметил это, но не стал расспрашивать. Вместо этого перевёл разговор на студентов, и Юнги был ему за это благодарен. Он старательно создавал видимость, что слушает, что всё под контролем.
Но как бы он ни отворачивался, взгляд сам собой находил её.
Джихён сидела с преподавателями иностранных языков, пила латте и что-то рассказывала. Смеялась. Легко, естественно. Её улыбка заставляла его внутренне сжиматься — не от ревности даже, а от того странного чувства, когда прошлое выглядит слишком живым.
Юнги даже не заметил, как Тэхен посмотрел на него с лёгкой улыбкой:
— Может, всё же подойдёшь?
— Даже не думай, — мгновенно отрезал Юнги. — Мне достаточно наблюдения издалека.
— Как в зоопарке, — тихо подколол Тэхен. — Наблюдение за редким видом, который вызывает эмоциональную нестабильность.
— Отвали, — пробормотал Юнги, но губы дрогнули в сдержанной усмешке.
К вечеру он чувствовал себя выжатым. Возвращаясь домой, поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не хотел возвращаться.
Слишком уж рядом теперь находилось прошлое, от которого он так долго убегал.
Он зашёл в квартиру, снял обувь, кинул ключи на тумбу и, не включая свет, прошёл на кухню. Сумка осталась где-то у стола, галстук — на спинке стула. Он надел серую свободную футболку, домашние брюки, прошёл ладонью по лицу.
Тихо. Слишком тихо.
Он поставил воду, собираясь сварить себе что-то простое — рамен или рис, — когда в дверь позвонили.
Он застыл.
В первый миг даже не пошёл к двери — просто стоял, прислушиваясь.
«Может, не открывать?» — мелькнула мысль.
Второй звонок подтвердил догадку: да, он знал, кто это.
Соседка. Джихён.
Он медленно подошёл, посмотрел в глазок — и действительно, она стояла там. Нервно переступала с ноги на ногу, в руках держала что-то вроде маленькой коробочки. Волосы были чуть растрёпаны, на ней — простая чёрная водолазка, джинсы. Без макияжа. Выглядела... по-домашнему. По-настоящему.
Юнги скривился, но уголки губ всё равно дёрнулись.
— Конечно, — пробормотал он себе под нос. — Куда же без вечернего цирка.
Он открыл дверь.
— Привет, — неловко сказала она. — Прости, что беспокою, но... у тебя случайно нет отвертки? Или какого-нибудь набора инструментов?
— А зачем? — лениво спросил он, облокотившись о дверной косяк.
— Мне сегодня привезли мебель. Стеллаж и комод. Только... — она виновато пожала плечами, — инструменты не положили.
Он посмотрел на неё молча пару секунд, потом тихо выдохнул и ушёл внутрь.
Джихён уже открыла рот, чтобы поблагодарить, но он вернулся, держа в руках небольшой чёрный кейс.
— Вот, — бросил он коротко.
Она протянула руку, чтобы взять, но он вдруг сказал:
— Пошли.
— Что? — она удивлённо моргнула.
— Я сказал, пошли. — Он уже надевал кроссовки. — Вдруг сломаешь что-нибудь. А этот набор мне ещё нужен.
Джихён уставилась на него с округлёнными глазами, а потом тихо фыркнула:
— Ты думаешь, я настолько беспомощная?
— Я знаю, — спокойно ответил он, проходя мимо.
Джихён приподняла брови, будто хотела возразить, но потом только пожала плечами.
Он вышел первым, не оглядываясь, а она шагнула следом, придерживая дверцу ногой.
И когда они шли по коридору к её двери, Юнги на секунду опустил взгляд, стараясь скрыть усмешку, что едва тронула угол его губ.
Он никогда не признается, что пошёл не из-за инструментов.
Просто слишком хорошо помнил, как неуклюже она держит молоток, как режет палец о гвоздь и потом долго ругается вполголоса.
И, чёрт возьми, он знал, что сегодня ей снова понадобится кто-то рядом.
Дверь щёлкнула, и они почти синхронно отступили в её прихожую — как актёры, которые помнят партитуру тела лучше, чем текст. Джихён на ходу закрыла за ними, прикусила губу, сдёрнула с ног белые кеды и толкнула плечом дверь в гостиную. Там, на ковре, уже лежали длинные, как зубцы гребня, планки книжного стеллажа, две боковины, пакет с фурнитурой и инструкция, которая хмурилась на него густой россыпью пиктограмм.
— Сюда, — сказала она и отступила, давая ему пространство.
Юнги кивнул, опустил тяжёлую пластиковую коробку с инструментами на пол. Металл внутри тихо дзынькнул. Он присел на корточки, защёлкнул замки, приподнял крышку и на секунду задержал взгляд на ровных клеточках бит, на молотке, на рулетке. Движения рук были безупречно спокойными — как будто пальцы помнили этот ритуал на уровне мышечной памяти. Нервничала только челюсть: он то сжимал зубы, то отпускал.
— Какая модель? — сухо спросил он, беря инструкцию.
— «Соната L», — ответила она. — Там... две секции, одна с закрытыми полками.
— Вижу, — он перевернул бумагу, скользнул взглядом по схеме. — Ключи-шестигранники в комплекте?
— Были. Но... — она скривилась. — Я их не нашла.
— Конечно, — фыркнул он и улыбнулся одними уголками губ. — Иначе зачем ты пришла ко мне.
Она не обиделась — или сделала вид. Притянула к себе пакет с фурнитурой, аккуратно вытряхнула на ковёр блестящие шурупы, заглушки, мебельные шканты и слегка растерялась — как прежде, когда они вместе пытались разобраться, в какую сторону вставляются слайдеры для ящиков.
Он молча достал два шестигранника из своего набора, отложил. Перчатки не надел — к тёплому дереву тактильная память подступала ласковее. Рассортировал фурнитуру по кучкам: длинные саморезы, короткие, пластины, уголки. Отмерил рулеткой боковины, приложил к ним планки, проверил совпадение отверстий. Всё шло спокойно, без лишних звуков. Разговор в это время сжимался до бытовых фраз.
— Подай шканты.
— Это? — она протянула.
— Нет, это анкера. Вон те, деревянные.
— А-а... прости.
— Ничего, — сухо. — Не первый раз.
Он сидел на полу, и футболка на спине натягивалась, когда он тянулся за отвёрткой. Джихён поймала себя на том, что смотрит. Неловко кашлянула, опустилась на колени напротив, подняла одну из полок.
— Держишь? — бросил он.
— Угу.
Он вставил шканты, провернул, подровнял ребро, прикрутил первый уголок. Металл скрипнул под усилием, шуруп мягко ушёл в стружку. В комнате пахло свежим МДФ, картоном и её парфюмом — лёгким, с терпкой зелёной нотой, которую он сразу узнал и которую тут же захотел забыть.
— Чай? — вдруг предложила она, будто споткнувшись на этом слове о собственное сердце. — Или кофе? У меня есть колд брю, кажется.
Он даже не поднял головы:
— Справишься с чайником — уже победа. Давай без экспериментов при электричестве.
Она замерла на секунду. Потом выпрямилась, подняла подбородок:
— Юнги.
— Что. — Он затянул последний шуруп, проверяя люфт. — Молоток.
— Ты правда не можешь говорить нормальным голосом? Ну, знаешь... как взрослый человек, а не как... — она поискала слово, махнула рукой. — Забудь. Молоток так молоток.
Он протянул ей рукоятку, она взяла, стукнула по шканту несмело, будто боялась, что дерево заорет. Он вздохнул, отнял у неё и выбил шкант до упора одним уверенным, точным движением.
— Не бей по краю, — коротко. — Ломается.
— Спасибо, я запомню, — в голосе у неё мелькнула ирония. — Ты всегда любил командовать.
— Потому что кто-то всегда лез с другой стороны отверткой в мою руку, — отрезал он.
Она прикусила губу, но промолчала. Встала, отнесла молоток ближе, вернулась. Их координация сложилась мгновенно — старая, привычная. Она удерживала вертикаль, он зажимал и вкручивал, она подавала, он собирал. Ладонью он однажды поймал её кисть, когда та потянулась за сверлом — слишком близко к режущей кромке.
— Осторожно, — тихо, рефлекторно. — Порежешься.
— Я помню, — так же тихо.
Собрали каркас. Поставили на бок, закрепили заднюю стенку из фанеры. Степлер защёлкал бодро, оставляя серебристые скобки по периметру. Она держала лист, он закреплял. Ничего не падало, не ломалось — будто дом соглашался на их совместные руки. Молчание перестало грызть, превратилось в поле — напряжённое, но ровное.
— Слон. — Вдруг сказал он, выравнивая край. — У тебя всё ещё слон на тумбочке?
Она моргнула.
— Ты помнишь?
— Тяжело забыть, когда об него постоянно мизинцем бьёшься, — уголки его губ дрогнули. — И когда тебя нет, он скрипит ещё громче.
Она улыбнулась — коротко, устало.
— Нет. Слон остался в той квартире. Я... оставила его там.
— Понятно, — только и сказал он.
Поставили стеллаж вертикально. Он держал, она прикручивала к стене страховочные уголки — дрелью, двумя каменными дюбелями, отмечая карандашом точки. Получалось. Она расцвела довольной улыбкой — той самой, от которой у него раньше всегда, по-настоящему, дурнело в голове.
— Видал? — она вопросительно вскинула бровь.
— Тебе повезло с гипсом. — Он наклонился, проверил уровень пузырьком. — Ровно встало.
— «Тебе повезло» — это твой новый способ сказать «молодец»?
— Я не раздаю медали за попадание шурупом в отверстие, — сухо.
— Он как всегда, — почти про себя сказала она. — Маленький, ехидный... но добрый внутри.
Он не отреагировал. Снял перчатки — когда успел их надеть, непонятно — растёр пальцы. Посмотрел на их совместное творение, чуть отступил назад.
— Готово.
— Спасибо, — искренне. — Правда.
— Я делал это не ради «спасибо», — отрезал он, но без злости. — Я делал это, чтобы не пришлось вызывать спасателей, когда ты с полкой на шее встанешь посреди комнаты.
— О, началось, — она закатила глаза. — Я просто хотела предложить чай, чтобы... — она смялась. — Чтоб ты передохнул.
— Я передохну дома, — спокойно сказал он. — Здесь много тебя.
— Я живу здесь, да, — мягко. — И с этим придётся... ну, как минимум смириться.
— А вот с чем я не собираюсь «смиряться», — он бросил отвёртку в футляр так, что металл звякнул.— это с твоим тоном. Просто ты... — он запнулся, скосил взгляд, как будто перехватил краем глаза собственную ошибку. — Просто мы тогда сделали то, что сделали.
Она вдохнула глубже— и будто решилась:
— Юнги, прошло четыре года. Мы — другие. Я не пришла сюда, чтобы тебя мучить. Я пришла, потому что это работа моей мечты. И... — тут она на секунду запнулась, опустила взгляд. — Я не знала, что ты здесь. Если бы знала, может, думала бы дольше. Но сейчас — я здесь. Ты здесь. И мы можем не устраивать войну. Мы можем вести себя... как взрослые.
— Это ты уже говорила. — Он поднял на неё взгляд — прямой, усталый, но яркий. — И в тот вечер тоже говорила.
Её пальцы сами сцепились. Она оперлась бедром о край стеллажа — как будто искала у дерева опору, которой не хватало внутри.
— Давай без... — начала она, но он резко перебил:
— В тот вечер ты тоже говорила: «Юнги, мы можем быть взрослыми. Мы не должны травмировать друг друга». А потом закрыла дверь.
Тишина. Она посмотрела на него, и он видел, как на поверхности её глаз кружатся все те же обрывки — нераспакованные, как коробки из магазина. И вдруг она сказала то, что всегда говорила ему, когда всё было плохо — как будто отдала нечто личное, чтобы проверить, не заросла ли трещина.
— Упрямый кот, — тихо. — Сядь. Выдохни. Скажи, что тебя бесит, и скажи, что тебе нужно.
Словно щёлкнуло. В нём, где-то в районе солнечного сплетения, всколыхнулась старая сцена — как пленка, которую кто-то прокрутил на свет.
...Здесь не было ковра, была другая квартира. Кухня, синие кресла-«ушки» у окна, чашка с недопитым чёрным чаем, который он забывал пить горячим. Он ходил по комнате, мелко, злой, сжатый, роняя на ходу короткие фразы:
— Я не приеду. Концерт, репетиция, дедлайн, в голове — шум. Я... я не вывожу сейчас людей.
Она стояла в проёме, облокотившись плечом, волосы собраны в небрежный хвост. Устало улыбалась.
— Упрямый кот. Сядь. Выдохни. Скажи, что тебя бесит, и скажи, что тебе нужно.
— Меня бесит, — он плюхнулся на кресло и провёл рукой по лицу, — что я ничего не успеваю, а ещё больше — что ты делаешь вид, будто тебя это не ранит.
— Ранит, — спокойно. — Но я тебя люблю. И мне нужно, чтобы ты был честным. Даже если честность — это «я не приеду».
Он тогда не сказал «спасибо». Он просто потянул её за руку, посадил к себе на колени и уткнулся носом в её плечо. Она гладила его затылок и повторяла — как мантру: «Упрямый кот. Выдохни».
...Кадр дрожал и погас, как лампа на дачном участке. Он снова оказался в её новой гостиной, рядом с построенным стеллажом, с инструментами в коробке, с её пальцами, цепляющими край футболки.
— Не начинай, — он хрипло выдохнул, будто отогнал эту картинку ладонью. — Не нужно вытаскивать старые слова. Я не домашний питомец.
— Я знаю, что ты — человек, — спокойно. — Которого я знала лучше всех. Наверное, всё ещё знаю. И это ненадолго, Юнги. Я не прошу тебя любить меня снова. Я прошу тебя не причинять себе боль из-за меня.
Он посмотрел на неё — долго, с нажимом, как экзаменатор, который ещё не готов поставить «сдал». И отступил на шаг. Щёлкнул замками на коробке, сложил инструменты, поднял. Подошёл к двери.
— Ты говоришь «давай вести себя как взрослые», — сказал он уже в прихожей, — а сама приходишь с пирогом к соседу, который тебя ненавидит.
Она дернулась — не от слова «ненавидит», скорее, от того, как оно прозвучало: устало, ровно, почти без яда. Она выдохнула:
— Я не принесла пирог, чтобы тебя мучить. Я принесла пирог, потому что мы теперь соседи. И потому что... — она пожала плечами, опустила взгляд, улыбнулась чуть виновато. — Потому что знать, что ты за стеной, и не сделать ничего доброго — это совсем не я.
Он не ответил. Взялся за ручку двери.
— Спасибо за помощь, — сказала она ему в спину. — И... если вдруг понадобится соль — у меня есть.
— У меня тоже, — отрезал он и всё-таки посмотрел на неё через плечо. Взгляд столкнулся с её спокойными, тёплыми глазами — теми самыми, в которых было слишком много воспоминаний. Они замерли друг напротив друга — как на сломанной секунде, когда лифт зависает между этажами. Потом он коротко кивнул, открыл дверь и шагнул в коридор.
Закрыл за собой. Провернул ключ. Дошёл до своей двери — три шага, ещё два, шёпот ковра под кроссовками. Вошёл. Снял обувь. Поставил коробку с инструментами на тумбу, слишком тщательно, прямо по краю — будто если сдвинет, рухнет всё. Руки дрожали чуть-чуть. Он выругался тихо, глухо, в сторону.
Кухня встретила тишиной и застывшим с вечера воздухом. Он открыл холодильник, посмотрел на полку с яйцами, майонезом и чили-пастой, закрыл. Открыл снова — на автомате — и снова закрыл. Вода из-под крана текла жаркой струйкой, но он её не слышал. В голове шуршал фанерный лист, звякали шурупы, хрустел шкант под молотком, а поверх этого — её «упрямый кот».
— Чёрт, — сказал он вслух. — Чёрт.
Он упёрся ладонями в столешницу, согнул спину, опустил голову. Минуту стоял так, слушая собственное дыхание — нечёткое, быстрым трепетом. Всё тело было тугим, как хорошо натянутый барабан: лёгкое касание — и звук. Звук — злость. Но злость на что?
На неё — за то, что пришла, сияя, пахнущая тем же парфюмом, с пирогом, словно между ними не было пустыни. На себя — за то, что глубоко внутри, под слоями сарказма и разжёванных обид, что-то дрогнуло и встало: узнавание. На память — за то, что играла фильмы без спроса. На руки — за то, что помнили её запястья и автоматически берегли чужую кожу в пяти сантиметрах от режущей кромки.
Он выпрямился, открыл шкаф, достал стакан, налил воды. Выпил половину залпом, остальное — маленькими глотками. Вспомнил, как она стояла, облокотившись о стеллаж, и смотрела, как пузырёк уровня выводит зелёную линию в центр. Вспомнил, как сказала «мы можем не устраивать войну». Прикусил щёку — чтобы не взорваться на тихое «мы». И всё равно в груди горячо качнулось: злость эту фразу любила.
Он обошёл гостиную — два круга, как зверь в клетке. Остановился у окна. За стеклом вечер окончательно слёг в мягкую тьму; в соседнем доме светились прямоугольники чужих жизней. Где-то внизу мяукнул кот, кто-то щёлкнул зажигалкой. Он выдохнул в стекло, туманное пятно расплылось.
— Всё ещё красивая, да? — вслух, тихо, с насмешкой к самому себе. — Ну и что.
Волна злости прошла, пришла следующая — другой температуры: не кипящая, а вязкая. Не отпускает. Он хотел бы сейчас работать — утопить всё это в тексте лекции, в правках, в скуке отчётов, в музыке. Включил ноутбук — экран вспыхнул холодным прямоугольником. Он машинально открыл документ, пробежал глазами список тем на следующую неделю. Поля расплывались, так и не превращаясь в буквы. На минуту выключил. Сел на край дивана. Уперся локтями в колени. Потёр переносицу.
В голове раз за разом повторялась сцена у её двери: «пошли», её удивлённые глаза, «вдруг сломаешь», как будто он не мог не поддеть, как будто только из этой колкости складывался безопасный тоннель между ними. И тут же — сцена на полу: её пальцы рядом с его пальцами, его «осторожно», её «я помню».
— Злюсь, — произнёс он наконец, как диагноз. — Потому что чувствую. И потому что не умею перестать.
Он откинулся на спинку дивана, запрокинул голову. Потолок был чистый, ровный, белый, как новая страница. На белом хорошо писать чёрным. Он попробовал сложить мысль в аккуратное предложение, но вместо этого вышел выдох — длинный, бесформенный. Потом короткий смешок — без радости.
— Кот, — сказал он сам себе. — Упрямый кот.
Встал. Пошёл в ванну. Открыл кран, плеснул водой на лицо. Холод обнял виски, позвоночник, вымыл из головы остаток её парфюма. Смотрел в зеркало: знакомое лицо, чуть уставшее. Ни сверхдрамы, ни нового человека — тот же, что утром ехидно улыбался в коридоре. И всё же — что-то сидело под кожей, гулкое, упрямое.
Он выключил свет в ванной, вернулся в гостиную. На секунду задержался у двери, прислушался — тишина стены казалась толстым ватным пледом.
Снял футболку, бросил на спинку стула. Подошёл к окну ещё раз, провёл ладонью по холодному стеклу, как будто гладил невидимую шерсть. И, не включая света, пошёл на кухню налить себе ещё воды. За стеной кто-то тихо двигался — возможно, она раскладывала книги в новый стеллаж. Он поймал себя на том, что слушает, и разозлился опять — лёгкой злостью, почти нежной.
Дверь в спальню он прикрыл ладонью, как делают, когда рядом спит кто-то, кого ты не хочешь будить. Хотя будить тут было некого — кроме собственных мыслей. Он лёг, вытянулся, закрыл глаза. В темноте пульс медленно сместился с висков в солнечное сплетение, стал ровнее. И вот уже злость отступила на шаг, оставив после себя простую, понятную усталость.
Последнее, что он увидел внутренним взглядом, прежде чем провалиться в сон, — её профиль, освещённый тёплой лампой, и стеллаж, который стоял теперь ровно. Он сделал его ровным. Конечно, ровным. Как будто порядок снаружи может приучить сердце не спотыкаться.
Он усмехнулся в темноту и, не меняя мысли, провалился.