Ты никогда не будешь одинок

"...Да, я предпочту быть обожателем, чем бойцом, ведь всю свою жизнь я вел бесконечные сражения. Спокойствие для меня стало недостижимой мечтой, а тень укрытия — моим постоянным спутником. Я так долго делился своими чувствами, надеждами и страхами, что забыл, каково это — быть в единстве с самим собой. Любовь, как нежный цветок, расцвела и увяла, оставив меня одного на этом пустынном острове тишины. Я растворился в ней, как капля дождя в море, и теперь лишь ощущаю холодный ветер одиночества, который шепчет мне о том, что я потерял..."

- Пак Чиа была замечательным человеком... - произнес мужчина, стоя напротив ямы, куда вскоре будет помещен гроб. Его голос дрожал, словно срывался с последнего предела.

На этом ужасном событии, которое разбило множество сердец, собрались люди, каждый из которых носил в себе свою непереносимую утрату. Проповедник, держа в руках книгу, обвитую в атласную ткань, казался не в силах найти слова, которые могли бы облегчить эту бездонную боль. Пак Тэмин, пряча лицо в ладонях, словно пытался затерять свою душу в темноте, глотал жгучие слезы, осознавая, что не смог спасти свою бывшую супругу. Вокруг него стояли знакомые, коллеги Чиа, даже ее начальник пришел сюда, чтобы проститься с той, кто была для них светом. Их лица были лишены выражений — пустота поглотила их.

Сзади, в тени этой горестной толпы, стояла Мирай. Она сжимала кофту Чонгука так, словно пыталась удержать его от падения в бездну. Тихие всхлипы вырывались из ее груди, но она старалась не привлекать внимания. Чон лишь крепко держал её рядом и гладил по голове, не произнося ни слова, но его присутствие было единственным утешением в этом море страха и отчаяния.

А сбоку от пары находились родители Мирай. Ната, сжимая атласный платок, прижимала его к лицу, будто он мог забрать всю ту невыносимую боль, что разрывала её сердце на части. Слезинки, скатываясь по щекам, оставляли за собой следы горечи, словно маленькие реки, уносящие с собой надежду. Каждый всхлип, вырывающийся из её груди, звучал как эхо утраты, отражая ту пустоту, которую оставила Пак Чиа.

Михно, обняв жену за плечи, сжимал губы в тонкую линию, стараясь подавить собственные слезы. Его взгляд был полон грусти и безысходности, как будто он осознавал, что ни одно слово не сможет утешить Нату или вернуть то, что было потеряно. Он чувствовал, как её тело дрожит от рыданий, и его собственная душа разрывалась от этой боли. Каждый раз, когда Ната всхлипывала, у него внутри словно щелкала невидимая пружина — и он понимал, что эта трагедия затронула не только их семью, но и всех, кто знал Чиа.

Рядом с отцом, правее от проповедника, стояла Бувай с каменным лицом. Она иссушила все свои слезы за три долгих дня, проведенных в бесконечном рыдании и безмолвной агонии. Таблетки, которые врач прописал ей, оказались бесполезны — адская боль в душе была сильнее любого препарата. За её спиной стоял Чимин и похлопывал по плечу Тэмина, понимая его страдания — они оба были пленниками одной и той же трагедии.

Людей было немного, всего лишь самые близкие, тех, кто знал Пак Чиа и любил её. Тэмин старательно отбирал тех, кто сможет поддержать друг друга в этот тяжёлый час, но в сердце у него была пустота, которую ничто не могло заполнить. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шёпотом соболезнований и приглушёнными рыданиями.

Но среди собравшихся не было Юн Хвасы, мамы Чиа. Эта мысль пронзала Тэмина, как холодный острый нож. Старушка, которая всегда была опорой для своей дочери, теперь сама оказалась в бедственном положении — её хватил удар. Ведь никто и никогда не готов принять смерть собственного ребенка. Это было слишком тяжело, слишком неправильно.

Тэмин смотрел на лица друзей и родственников, и видел в них ту же безысходность, что и в своём сердце. У всех на глазах стояли слёзы, а в воздухе витала гнетущая атмосфера утраты. Каждый из них чувствовал, как эта боль проникает в самую глубину души, заставляя их замереть на месте.

- Она была для кого-то другом... коллегой... сестрой и дочерью... женой... мамой...

На последних словах Бувай ощутила резкую боль в сердце — она прижала руку к груди, пытаясь схватить его и сжать с такой силой, чтобы остановить это невыносимое страдание. Мир вокруг нее стал серым и пустым; яркие краски жизни исчезли, оставив только тени.

Мужчина продолжал:

- Она была добрым человеком, всегда готовым помочь другим. Ее теплая улыбка согревала сердца. Пусть ее путь в дальние страны будет легким, и там она обретет покой. Чиа больше не будет больно.

Каждое слово звучало как последний удар молота по камню — оно разносило осколки надежды в разные стороны. Бувай почувствовала, как ее сердце разрывается на части.

После всех сказанных слов от проповедника, в воздухе повисла гнетущая тишина. Бригада из четырех мужчин медленно подняла гроб, словно он был сделан из хрупкого стекла. Проповедник, с печальным выражением на лице, накрыл его менгденгом — траурным паспортом из красной материи, на котором было написано имя Пак Чиа. Он разместил ткань так, чтобы начало слов было у изголовья, как будто собирался укрыть душу покойной от всех невзгод.

Бувай ощутила, как сердце сжалось от горечи. Мысль о том, что её мама не успела поменять фамилию, пронзила её как нож. Она прикрыла глаза, пытаясь остановить слёзы, которые катились по щекам, оставляя за собой солёные дорожки. Девушку легко качало из стороны в сторону, будто она сейчас залпом выпила бутылку вина — это была не опьянённость, а усталость и боль, которые сжимали её грудь.

Когда мужчины аккуратно поместили гроб на своё место, проповедник постелил белую скатерть рядом с ямой. Затем он достал бутылку с соджей и пару рюмок. Тэмин начал первым, и все остальные последовали за ним, как будто это был ритуал прощания. Он наполнил свою рюмку, залпом выпил содержимое и наклонился в глубоком поклоне, словно искал прощения у духа умершей, благодарил за могилу, которую им предоставил дух земли.

Последней была Бувай. С дрожащими руками она наполнила свою рюмку, и, не в силах больше сдерживаться, выпила её до дна. Встала на колени и сделала поклон — этот жест был полон страсти и скорби, как будто она пыталась передать все свои чувства в этот последний прощальный акт.

Затем они все вместе бросили по три горсти земли на гроб. Каждый комок земли падал с тяжестью, как бы закрывая последнюю главу жизни Пак Чиа. Лишь после этого начали закапывать гроб, а скатерть с содержимым захоронили вместе с ней.

"Я долго оставался в тишине, как будто слова застряли в горле, не находя выхода. Но вот, в этом молчании, я вдруг ощутил странное спокойствие, когда коснулся твоей жесткости. Она была как холодный ветер, пронизывающий до костей, но в то же время даривший мне ясность. Эта контрастная сила пробуждала во мне чувства, о которых я давно забыл, заставляя сердце биться быстрее. Я понял, что даже в этой суровости есть что-то притягательное, что-то, что заставляет меня стремиться к тебе, словно к огню, несмотря на риск обжечься."

— Дома останешься на время? — тихо спрашивает отец, его рука осторожно гладит волосы Бувай, словно пытается успокоить не только её, но и себя. В этом жесте чувствуется вся тяжесть момента, вся безысходность.

После мероприятия все разошлись, и лишь Тэмин забрал с собой Чонгука, Чимина, Бувай и Мирай — неразлучную команду, которая теперь выглядит так, будто потеряла свою душу. Смех и радость ушли, оставив только тишину, которая давит на грудь.

— Да, я думаю... — шепчет Бувай, её голос звучит так тихо, что кажется, будто он потерян навсегда. Внутри неё словно застряло что-то важное, что не может вырваться наружу.

— Ты когда пойдешь к Вонхо?

— Второго апреля.

Тэмин кивает, его лицо отражает усталость и заботу. Он уже сделал всё, что мог: собрал свои вещи, подготовил документы для Бувай. Эта квартира теперь полностью её. Он обещал поддерживать дочь, если она решит уволиться с работы, присылать деньги, чтобы она могла побыть одна наедине со своими мыслями — как она и просила.

Когда Тэмин проходит мимо Чимина в коридоре, он строго приказывает:

— Ни на шаг не отходи от Бувай. Я не готов потерять ещё и дочь.

— Возьми пока академический отпуск в университете, — говорит Мирай, подсаживаясь рядом с Бувай.

Они все сидят на кухне, атмосфера пропитана горечью утраты. Бувай открывает бутылку соджу и разливает по рюмкам друзьям и себе. Это прощание с Чиа, это поминки по жизни, которая больше не будет такой.

— Да... — отвечает Бувай механически и выпивает залпом.

Но алкоголь не приносит ей облегчения; вместо этого он лишь подчеркивает ту пустоту, что разрастается внутри неё. В груди зияет огромная дыра, из которой начинает сквозить холод.

— Только вот с работы придется уволиться, я уже отцу это говорила, — добавляет она, наливая себе новую рюмку.

В этот момент Чимин останавливает её, аккуратно забирая бутылку из рук. Она лишь кивает ему в ответ; сейчас у неё нет сил бороться.

— Идите домой, ладно, Мирай? — поворачивается она к подруге, — Мы сейчас всё равно поедем в Сеул, чтобы решить все проблемы здесь и сейчас...

— Ты будешь в порядке? — настойчиво спрашивает Ким, его голос полон беспокойства.

— А мне деваться некуда... — тяжело выдыхает Бувай.

Эти слова звучат как приговор. Она понимает, что впереди только трудные дни и ночи, полные воспоминаний о том, кого больше нет.

"Я томлюсь в ожидании того, кто сможет освободить меня от оков, но прошу, не делай мне одолжения. На протяжении всей своей жизни я ощущал, как тяжесть этого бремени давит на мою душу, словно невидимые цепи, связывающие меня с тьмой. Каждый день — это борьба, каждый миг — это испытание, и я мечтаю о том, кто сможет снять с моих плеч эту непосильную ношу, но не ради милости, а ради истинного освобождения."

По дороге в Сеул Бувай, сжимая в руках телефон, пыталась собраться с мыслями. Сердце её колотилось, как будто предчувствуя бурю, которая ждёт впереди. Она набрала номер Тэхена, и, когда его голос раздался в трубке, в ней зажглась искорка надежды.

— Тэхен, мне нужна твоя помощь... — произнесла она, и слова вырывались из неё с трудом, словно каждое из них было обременено тяжестью её горя. Она объяснила ситуацию, и в её голосе звучали отчаяние и уязвимость.

— Я сделаю всё, что смогу, — ответил Тэхен, и в его словах она услышала искренность, которая согрела её душу. 

Это был тот самый момент, когда друзья становятся опорой в самые тёмные времена. Он обещал взять на себя все заботы и вырвать для неё академический отпуск, словно это было его личным делом чести.

Вскоре к делу подключились Намджун и Сокджин. Они объединили усилия, чтобы защитить её от безжалостной рутины учебы и позволить ей немного передохнуть. В деканате они договорились о том, что до первого мая Бувай сможет восстановить свои силы, дать себе время на горевание и размышления. Это было как глоток свежего воздуха в бесконечном океане боли.

Когда разговор с Тэхеном подошёл к концу, Бувай долго благодарила его. Каждый её слово звучало как молитва, полная надежды и признательности. Тэхен лишь смущённо отмахивался от её слов, словно не понимал, какую важность это имело для неё.

— Просто держись, Бувай. Если тебе станет тяжело, просто напиши мне. Я всегда рядом, всегда на связи. Даже если это будет просто сообщение, типа, как обычная точка... — я сразу же приеду к тебе, — уверял он её, и в этих словах звучала такая искренность, что Бувай почувствовала себя менее одинокой.

Когда ребята подъезжали к работе Бувай, их сердца были тяжёлые, как свинец. На пороге их встретил Хосок, его лицо было затянуто тёмными облаками печали. Чимин уже успел сообщить ему о трагедии, и теперь он с горечью обнял Бувай, словно пытался передать ей частичку своего тепла, чтобы хоть немного смягчить её боль. Его шёпот о соболезнованиях был полон искренности, но слова казались пустыми в свете её утраты. Он добавил, что Югем уже ждёт её и готов помочь решить любой вопрос. Эти слова звучали как обещание, но не могли затушить огонь её горя.

Когда Бувай исчезла за дверью, Хосок обернулся к Паку и усмехнулся, но в его улыбке не было радости — только горькая ирония.

— Что такое? — нахмурил брови Чимин, чувствуя, что в воздухе витает что-то неясное.

— Ты изменился... Хотя теперь я понимаю, почему она тогда не смогла ответить мне взаимностью... — произнёс Хосок, похлопав Чимина по плечу. Его голос звучал так, будто он раскрыл тайну, которую давно носил в себе.

— Я не понимаю тебя... — признался Чимин, его лицо исказилось от недоумения и тревоги.

Друзья вошли в главный зал, где царила привычная суета, но атмосфера казалась им чужой и холодной. Они уселись за свободный столик, просто чтобы дождаться Бувай.

— А это уже не важно... — тихо произнёс Хосок.

В кабинете директора разгорелся настоящий шторм эмоций. Югем, с глазами полными слёз, умолял Бувай остаться, не поддаваться порыву, ведь жизнь не останавливается, и всегда нужно иметь запасной путь для возвращения. Его голос дрожал от волнения, но Бувай была непреклонна. Она знала, что ей нужен отпуск за свой счёт с последующим увольнением. В её сердце уже созревало решение: она не вернётся назад. Если начнёт новую главу, то только с чистого листа.

Время шло, и после долгих уговоров, Югем, наконец, сдался. Он выдал необходимые бумаги для подписи Бувай, а сам, с тяжёлым сердцем, опустился в своё кресло, словно груз ответственности придавил его к сиденью. Он следил за каждой её буквой, как будто от этого зависело что-то большее.

— Если что, знай, тебя здесь всегда примут... — произнёс он, поднимаясь и забирая бумаги. Его рукопожатие было тёплым, а улыбка — полна надежды.

— Спасибо вам большое за проведённое время вместе... — ответила Бувай, и в её голосе звучала искренность. — Я буду помнить о вас и, если что, буду знать, что могу вернуться.

В этот момент на лице Бувай мелькнула тень улыбки — первый проблеск света за весь день. Но в её душе разрасталась тоска; она действительно будет скучать по этому месту, по своим коллегам и по работе. Она любила свою работу всей душой, и эта мысль была как нож в сердце. Каждое воспоминание о том, что она оставляет позади, словно отражение в мутной воде, вызывало у неё горькое чувства — радость от воспоминаний и горечь от расставания.

В общежитии Бувай неожиданно предложили переехать в отдельную комнату, так как её соседки, готовясь к выпуску, собирались покинуть это место. Администрация уверяла, что так ей будет спокойнее за свои вещи — в уединённой комнате она сможет наслаждаться тишиной и приватностью. Чимин, всегда готовый прийти на помощь, с энтузиазмом взялся за дело. Они вместе собрали все её вещи в огромные картонные коробки, которые, казалось, были полны не только предметов быта, но и воспоминаний. Бувай лишь упаковала пару необходимых вещей, чтобы они были под рукой в Инчхоне.

— Может, я поживу с тобой? — неожиданно спросил Чимин, усаживаясь на пустую кровать, на которой пока только лежал матрас. Он начал изучать новую маленькую комнатку, которая казалась всего лишь двенадцатью квадратными метрами. В ней стояла одна голая кровать без постельного белья, две полки, шкаф, письменный стол напротив окна и крошечная кухня с простым гарнитуром и настенными шкафами.

— Зачем? — удивлённо спросила Бувай, застёгивая свою дорожную сумку.

— Чувствую особую необходимость быть рядом... — ответил он с лёгкой улыбкой.

— А что у тебя с работой? — насторожилась она.

— Так я могу по вечерам приезжать к тебе... — его голос звучал уверенно и тепло.

— Посмотрим... — ответила Бувай, но в её голосе уже слышалась нотка сомнения.

Чимин, не дожидаясь ответа, забрал у неё сумку и закинул её себе через плечо. Бувай встала напротив него, находясь посередине комнаты, и внимательно всматривалась в его глаза. Она аккуратно провела рукой по его щеке, словно искала утешение в этом жесте.

— Спасибо... — произнесла она тихо, и, взяв его за руку, они вместе вышли из комнаты.

Возвращаясь в родительский дом, который теперь стал её личным убежищем, Бувай приняла решение на время запереть спальню родителей на ключ. Эта комната, пропитанная воспоминаниями о матери, хранила в себе не только вещи, но и атмосферу, которую она не была готова отпустить. Запах любимых духов, мягкие оттенки обоев, уютные мелочи — всё это было слишком близко и слишком болезненно. Бувай хотела, чтобы дух матери остался там, в этой закрытой комнате, как бы защищая его от внешнего мира. Возможно, в будущем она найдет в себе силы что-то изменить: сделать ремонт или просто переставить мебель так, как ей будет удобно. Но пока... пусть дверь останется закрытой, как незавершённый гештальт, как невыносимая пустота.

— Я завтра рано утром покину тебя, ты не против...? — тихо произнес Чимин, обнимая её сзади. Его голос звучал мягко, но в нём слышалась нотка тревоги.

Он аккуратно повёл Бувай в спальню; ночь уже почти достигла своего пика, и день выдался тяжёлым для обоих. Им обоим нужно было отдохнуть.

— Не удивляйся, если я не буду отвечать... — резко посмотрела на него Бувай. В её глазах читалась обеспокоенность, и Чимин невольно напрягся от её взгляда. — Мне просто нужно будет отлежаться и восстановить силы... Думаю, мы увидимся второго апреля, когда я вернусь в Сеул... ладно?

— Держу на слове... — ответил он с лёгкой улыбкой, хотя внутри него всё же оставалась тревога. Он не верил её словам так, как хотел бы.

Сев на край кровати, он пригласил Бувай к себе, обнял её и начал нежно гладить по спине. В этом простом жесте была вся его поддержка и забота; он хотел быть рядом, даже если слова не могли выразить всего того, что они оба чувствовали.

— Вообще-то, — Чимин наклонился и нежно чмокнул её в макушку, словно пытаясь передать тепло своих чувств, — твой отец велел мне следить за тобой...

— Не удивлена, — тихо ответила Бувай.

Она медленно легла ему на бедра, и в этот момент слёзы начали катиться по её щекам. Рана в груди, которую она пыталась игнорировать, снова открылась, причиняя невыносимую боль.

— Я не против... но на пару дней хочу побыть одна... — произнесла она, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Хорошо, я тебя услышал, — сказал Чимин, его голос был полон понимания и поддержки.

"Я так глубоко погрузился в мир своих ошибок, что каждое новое промах становится знакомым, как старая, изношенная обувь. Усталость от постоянных переживаний словно тяжёлый камень лежит на моей душе, не давая мне вздохнуть полной грудью. Мысли кружатся в голове, как неугомонные птицы, и я мечусь за ними, пытаясь поймать хоть одно живое мгновение, но оно ускользает, оставляя лишь горечь разочарования. Мне не нравится это бесконечное блуждание в лабиринте собственных размышлений, где каждый поворот приводит меня к новым терзаниям."