Глава 38.
Дома.
— Она опять плачет, — сказала Мирай, не открывая глаз.
— Я слышу, — ответил Эрнест, уже накидывая футболку.
Третья ночь подряд была такой.
Ника просыпалась через каждые два часа — и каждый раз, будто впервые в жизни, удивлялась, что мир ещё не закончился.
Крик был громким, требовательным, живым.
Эрнест взял её на руки.
Тонкие пальчики цеплялись за воздух, лицо — морщилось, как у старушки,
а крошечное тело дрожало, будто она знала: её обнимают — и значит, всё будет хорошо.
---
Утро начиналось с тех же звуков — шорох пелёнок, тиканье часов, зевки.
Мирай сидела на диване в одной майке, с тёмными кругами под глазами, и смотрела в точку.
— Я уже не чувствую спину, — прошептала она.
— Я не чувствую лица, — ответил Эрнест.
— Зато она чувствует всё. И даёт нам это понять.
Он сел рядом. Обнял.
— Мы справимся.
— Сначала я. Потом ты. Потом снова я.
— Командная работа.
— Команда на грани нервного срыва.
Они засмеялись. Устало, но по-настоящему.
---
Иногда Мирай плакала. Просто так.
Без причин, без слов.
Гормоны, бессонница, груз любви, который оказался тяжелее, чем казалось.
И тогда Эрнест просто садился рядом.
Молчал. Держал за руку.
Иногда гладил по волосам. Иногда просто давал ей выговориться.
— Я плохая мать, — сказала она однажды.
Он не ответил сразу. Потом — тихо:
— Плохая мать — та, кто не приходит, когда ребёнок плачет.
— Я…
— Ты бежишь даже тогда, когда не можешь встать. Это — больше, чем любовь.
---
В один из вечеров, когда Ника наконец заснула, они сидели на кухне.
У Мирай в руке — кружка тёплого чая. У Эрнеста — пустая чашка кофе.
— Она похожа на тебя, — сказала она.
— У неё твои губы.
— Но твой лоб.
— И характер. Уже сейчас — страшно.
Они переглянулись.
— Спасибо, — сказала она вдруг.
— За что?
— За то, что не испугался.
— Я испугался. Но остался.
— Это и есть храбрость.
Он взял её за руку.
И в этот момент в квартире стояла такая тишина, которая бывает только между двумя людьми, которые всё поняли.