Глава 36.Спасительница
---
Выбравшись из машины в темном переулке, я почувствовала, как последние силы покидают меня. Адреналин, который гнал меня вперед в «Ласточке», начал отступать, сменяясь леденящей дрожью и осознанием всего ужаса происшедшего. Но останавливаться было нельзя.
– Андрей, Турбо, помогите Зиме и Марату, – скомандовала я, сама подходя к Кащею. Он стоял, прислонившись к машине, его дыхание было хриплым и прерывистым. – Держись, – коротко бросила я, закидывая его руку себе на плечи.
Он был невероятно тяжел. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Он старался опираться на собственные ноги, но было видно, что каждое движение причиняет ему адскую боль. Я шла, спотыкаясь о неровности асфальта, чувствуя, как его кровь просачивается через ткань моего топа на плечо. Пахло потом, кровью и страхом.
– Брось меня, – прохрипел он, едва шевеля распухшими губами. – Уходи сама.
– Замолчи, – сквозь зубы процедила я, из последних сил таща его к запасному выходу качалки, который знала от Вовы. – Не для того я тебя вытаскивала, чтобы ты тут помер.
Мы доплелись до неприметной металлической двери. Я изо всех сил постучала в нее кулаком, молясь, чтобы Вова был внутри. Секунды тянулись как часы. Наконец дверь со скрипом приоткрылась, и в щели показалось настороженное лицо Вовы. Увидев нас – меня, перемазанную кровью, и полумертвого Кащея за моей спиной, – его глаза округлились от шока.
– Соф… Что… что случилось? – он распахнул дверь шире, и его взгляд упал на остальных, кто ковылял за нами. – Боже правый…
– Вова, помоги! Протащи их в подсобку, быстро! – взмолилась я, чувствуя, как ноги подкашиваются.
Вова, не задавая больше вопросов, перехватил Кащея, взвалив его на себя с той силой, что он наработал за месяцы тяжелого труда. Его лицо стало сосредоточенным и суровым. Он прокричал что-то вглубь помещения, и через мгновение к нам подбежали еще двое качков, работавших на ночной смене. Вместе они быстро перетаскали всех раненых в маленькую подсобку, где хранился инвентарь и где стояла раковина с холодной водой.
Я, не теряя ни секунды, схватила аптечку, которую Вова когда-то показывал мне – здесь она была внушительных размеров, на случай травм. Внутри было все необходимое: бинты, антисептики, пластыри, хирургические нити и иглы.
– Вова, кипятка! И алкоголя, чистого! – бросила я ему, уже расстегивая окровавленную рубашку Кащея, чтобы оценить повреждения.
Комната наполнилась стонами, прерывистым дыханием и запахом крови. Я работала на автомате, как когда-то в поликлинике, но сейчас ставки были выше. Я начала с Кащея – его состояние было самым тяжелым. Ребра, сломанные кастетом Вадима, лицо, превращенное в кровавое месиво. Я промывала раны, останавливала кровь, накладывала швы. Мои руки дрожали, но движения были точными. Я чувствовала на себе его взгляд, темный и неотрывный, полный какого-то немого вопроса.
Потом был Марат с вывихнутой рукой, Зима с глубокой раной на голове, Турбо с разбитой губой и, вероятно, сотрясением. Андрей отделался легче всех – синяками и ссадинами. Я перемещалась между ними, мои шикарные широкие брюки цвета слоновой кости были испачканы грязью и кровью, скульптурный топ превратился в окровавленную тряпку, а эффектные красные туфли скользили по лужам на полу.
Я была вся в крови. Чужой крови. Она засохла на руках, на лице, на одежде. Я была похожа на хирурга после многочасовой операции или на жертву жуткого преступления.
Когда последняя рана была обработана, последний шов наложен, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием, я прислонилась к стене и закрыла глаза. Руки и спина невыносимо болели.
Именно тогда Марат, сидя на корточках и поддерживая свою забинтованную руку, нарушил молчание. Его голос был хриплым, но твердым.
– София… Зачем? Зачем ты это сделала?
Я открыла глаза. На меня смотрели все. Андрей, Зима, Турбо. И Кащей. Их взгляды были полны одного и того же вопроса – недоумения, недоверия и какой-то зарождающейся надежды.
– Да, – подхватил Андрей, с трудом ворочая распухшей челюстью. – Мы… мы же тебя предали. Я тебя шантажировал, заставлял уйти. Марат тебя использовал как разменную монету. А он… – он кивнул в сторону Кащея, – он чуть не сломал тебя. Почему ты нас спасаешь?
Я молчала, глядя на их избитые лица. Все их «гадости» всплыли в памяти яркими, болезненными картинками. Страх, унижение, ощущение полной беспомощности. Они были правы. У меня не было ни одной логической причины их спасать. Логика диктовала оставить их там, в той подсобке, получить по заслугам.
Но там, в «Ласточке», глядя на их жалобные, полные страха глаза, я поняла одну простую вещь. Я не хотела быть как они. Я не хотела быть как Вадим. Я не хотела играть по их правилам, где люди – всего лишь пешки, разменная монета или вещи, которые можно ломать и выбрасывать.
Я оттолкнулась от стены и медленно подошла к Кащею. Он сидел на ящике с гантелями, его спина была прямой, несмотря на боль. Его лицо, даже изуродованное побоями, сохраняло остатки того леденящего достоинства. Он смотрел на меня, не мигая, пытаясь разгадать загадку, которой я для него была.
Я остановилась прямо перед ним. В комнате замерли все, даже дыхание, казалось, остановилось. Вова, стоявший у двери, смотрел на нас, полный недоумения и тревоги.
И тогда я наклонилась. Медленно, давая ему время отстраниться, если он захочет. Но он не шевельнулся. Его темные, почти черные глаза были прикованы к моему лицу.
Я поцеловала его. Нежно, несмотря на его распухшие, окровавленные губы. Это был не поцелуй страсти или примирения. Это был поцелуй… выбора. Поцелуй, который ставил точку. Я выбирала сторону. Не Вадима, не его. Я выбирала саму себя. И тот призрачный шанс на что-то иное, что он предлагал своими словами о «стыде» и «возвращении», какими бы лживыми они ни были.
Поцелуй длился всего мгновение. Я выпрямилась и, не говоря ни слова, опустилась на пол рядом с его ящиком, прислонившись головой к его колену. Я была пуста. Во мне не осталось ни сил, ни эмоций, ни слов.
Вова шагнул вперед, его лицо выражало полную растерянность.
–София, что происходит? Ради всего святого, объясни! Кто это? Почему они все избиты? Почему ты… ты вся в крови? Что случилось?
Я не ответила. Я просто сидела, чувствуя тепло Кащеева тела через ткань его брюк, и смотрела в одну точку на грязном полу. Я молчала, пока Вова задавал вопросы, пока остальные перешептывались, пока в комнате снова воцарялась напряженная тишина.
Я молчала, пока тяжесть век не стала невыносимой. Сознание начало уплывать, картины прошедшего дня смешивались в калейдоскопе ужаса и решимости. Я слышала, как Вова накрыл меня чем-то теплым – вероятно, своим тренировочным худи. Последнее, что я почувствовала, прежде чем погрузиться в беспокойный сон, была чья-то рука – большая, с обломанными ногтями, – которая легла мне на голову с неожиданной, осторожной нежностью. И пока я засыпала, в полной тишине, я услышала тихий, хриплый голос Кащея, обращенный ко всем:
– Все. Оставьте ее. Пусть спит.