Моё время|Кощей

---

Следующая неделя стала для меня сплошным серым кошмаром, растянувшимся в бесконечную череду одинаковых, тоскливых дней. Первое, что я осознала, проснувшись на следующее утро в своей холодной квартире, – это абсолютная тишина. Не та, благословенная тишина одиночества, а гнетущая, зловещая. Телефон молчал. Ни звонков от Марата, ни от тети Диляры. Никаких следов того, что я кому-то нужна.

Я попыталась пойти на работу. Когда я переступила порог больницы, дежурная медсестра, обычно приветливая, посмотрела на меня с холодным недоумением.
–София, тебя же... – она запнулась, покраснела. – Тебя уволили. Вчера пришел человек из отдела кадров, сказал, что твои документы не прошли проверку. Ты больше не числишься.

Удар был точным и безжалостным. Словно отрубили руку. Работа была моим единственным легальным способом выживания, моим островком стабильности. Теперь и его не было.

Я вышла на улицу и почувствовала на себе взгляды. Они были другими. Раньше на меня смотрели с любопытством, со страхом, с восхищением. Теперь – с опаской, с предупреждением, с отстраненностью. Я была прокаженной. Словно на мне поставили невидимую, но всем заметную печать: «ЧУЖАЯ. НЕ ТРОГАТЬ. ЕЕ НЕТ».

На второй день я, движимая отчаянием и глупой надеждой, решила зайти к Марату. Я подошла к знакомому подъезду, но не успела даже поднять руку, чтобы нажать на кнопку домофона, как из-за угла вышли Зима и Турбо. Они не были агрессивны. Они просто встали между мной и подъездом, сложив руки на груди. Их лица были каменными.

– Тебе тут не рады, София, – сказал Зима без предисловий. Его голос был лишен всяких эмоций. – Уходи. Пока можешь уйти сама.

– Я хочу просто поговорить с Маратом, – попыталась я возразить, но голос мой прозвучал жалко и слабо.

– Марат тебя видеть не хочет, – отрезал Турбо. – И ты его больше не увидишь. Камень с неба упал – ищи, где лежит. Ты упала. Теперь лежи и не шевелись.

Я посмотрела на них, на этих двоих, с которыми мы совсем недавно дурачились, с которыми я сидела в качалке, которым помогала. Теперь между нами выросла стена. Стена из страха перед ним. Я развернулась и ушла, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы унижения.

На третий день я попыталась пойти в магазин. В моем обычном «Соколе» продавщица, всегда улыбавшаяся мне, вдруг сделала вид, что не замечает меня, обслуживая других покупателей. Когда я наконец подошла к кассе, она, не глядя на меня, бросила:
–Товар только для своих. Уходи.

Деньги, данные Кащем когда-то, таяли на глазах. Я сидела на кровати и пересчитывала оставшиеся купюры. Их хватило бы еще на месяц аренды и на скудную еду. А потом – пустота. Без работы, без поддержки, без друзей в этом жестоком мире.

Четвертый и пятый дни слились воедино. Я почти не выходила из квартиры. Страх парализовал меня. Каждый шорох за дверью, каждый звук двигателя на улице заставлял меня вздрагивать. Я боялась, что он пришлет кого-то «поговорить». Я боялась даже выглянуть в окно. Я превратилась в затравленного зверя в клетке.

Я пыталась придумать план. Уехать? Куда? В другой город, в другую республику? Без документов, без денег, без связей? Это было равносильно самоубийству. Остаться? Значит, жить в постоянном страхе, в изгнании, медленно умирая от голода и одиночества.

На шестой день случилось то, чего я боялась больше всего. Вечером в дверь постучали. Не громко, но настойчиво. Сердце упало. Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял не Кащей и не его пацаны. Стоял Андрей.

Он был один. Его лицо, как всегда, ничего не выражало. Я, дрожащими руками, открыла дверь.

– Можно? – спросил он тихо.

Я кивнула и пропустила его. Он вошел, оглядел мою бедную, почти пустую комнату и сел на единственный стул. Я осталась стоять.

– Ты жива, – констатировал он. – Это хорошо.

– Пока что, – горько ответила я.

Он помолчал, глядя на свои руки.
–Он не шутил, София. Ты для него больше не существуешь. И для всех нас тоже. – Он поднял на меня взгляд. – Но я пришел не от его имени.

– Зачем? – спросила я, не веря своим ушам.

– Чтобы дать тебе шанс, – он вытащил из кармана куртки небольшой сверток и положил его на стол. – Здесь немного денег. Не тех, что он тебе дал. Мои. И адрес. В другом районе. Дальше отсюда. Там сдают комнату. Хозяйка – моя тетка. Она не будет задавать вопросов.

Я смотрела на сверток, не в силах пошевелиться. Это была соломинка. Последний шанс.
–Почему? – прошептала я. – Почему ты это делаешь?

Андрей встал и подошел к окну, глядя на темнеющий двор.
–Потому что ты спасла Ералаша. И потому что я видел, какая ты была с нами в больнице. Ты не чужая. Ты просто… оказалась не в том месте. – Он повернулся ко мне. – Он никогда не простит тебе твою тайну. Никогда. Ты для него – слабость, которую он проявил, и ошибка, которую он исправил. Единственный твой выход – исчезнуть. По-настоящему.

Он прошел к двери и, уже выходя, обернулся.
–У тебя есть до утра. Если решешь уехать – будь на вокзале в семь. Я отвезу тебя. Если нет… – он пожал плечами, – тогда прощай, София.

Дверь закрылась. Я осталась одна со свертком на столе и с самым тяжелым решением в своей жизни. Остаться и медленно угаснуть под гнетом его ненависти и всеобщего остракизма? Или бежать, как преступница, в неизвестность, в еще большую бездомность?

Я просидела всю ночь, глядя на тот сверток. Я думала о Кащее. О его ярости в кладовке. О его холодных глазах. О тех редких моментах нежности, что теперь казались сном. Я думала о Марате и тете Диляре. О больнице. О той призрачной жизни, что у меня была.

Под утро, когда за окном посветлело, я поняла, что выбора у меня нет. Андрей был прав. Остаться – значит сдаться. Значит позволить ему уничтожить меня морально, а, возможно, и физически.

Я встала, собрала свои немногочисленные вещи в ту же спортивную сумку. Я оделась, взяла сверток с деньгами и адресом и, в последний раз оглядев свою первую в этом времени квартиру, вышла.

На улице было холодно и пустынно. Я шла к автобусной остановке, ведущей на вокзал, и чувствовала, как с каждым шагом во мне что-то отмирает. Надежда. Вера. Все то, что связывало меня с этим миром.

У вокзала, как и было условлено, стоял Андрей. Он молча кивнул, взял мою сумку и повел меня к старой «Ниве». Мы сели, и он повез меня через весь спящий город. Мы не разговаривали. Не было слов, которые могли бы выразить то, что происходило.

Он привез меня на другую окраину города, к ветхому двухэтажному дому. Помог договориться с теткой, суровой, молчаливой женщиной, которая лишь кивком показала мне на маленькую комнату с кроватью и столом.

Андрей стоял в дверях, готовый уйти.
–Это все, что я могу сделать, – сказал он тихо. – Дальше – сама.

– Спасибо, – прошептала я. Это было единственное, что я могла сказать.

Он кивнул и ушел. Я осталась одна. В новой комнате. В новом, чужом районе. С чужими людьми вокруг. Изгнанная. Потерянная.

Первая неделя моей новой, настоящей изоляции подошла к концу. Жизнь, которую я знала, умерла. Впереди была только пустота и борьба за выживание в мире, который окончательно и бесповоротно отвернулся от меня. И над всем этим витала тень одного человека – человека, которого я, против всякой воли, все еще любила, и который стер меня из своей жизни, как ошибочно написанную букву.