Моё время|Кощей

30 ноября
---

Неделя пролетела в странном, натянутом ритме, напоминавшем затишье перед бурей. Я нашла свой собственный, хрупкий баланс. Днем, после ночной смены, я заходила в качалку – уже не как незваный гость, а почти как свой человек. Я проверяла заживающие раны парней, меняла повязки Марату на его рассеченной брови, следила за сломанным ребром у Турбо. Это стало своеобразным ритуалом. Они ворчали, но подчинялись, и в их глазах я читала уже не просто терпимость, а уважение. Я была своей. Той, кто вытащила их с того света и теперь не давала загноиться ранам.

Пару раз я пересиливала себя и заходила в гости к Марату. Эти визиты были похожи на глоток свежего воздуха. Тетя Диляра встречала меня со слезами на глазах, хватала в охапку, кормила до отвала и заваливала вопросами. Кирилл, ее муж, молча клал мне на тарелку самый большой кусок мяса и одобрительно хлопал по плечу. В эти вечера я снова чувствовала себя частью семьи. Мы сидели за столом, смеялись, я рассказывала безобидные истории из больничной жизни, и на время забывала о всей сложности своего положения. Это была иллюзия нормальной жизни, но я цеплялась за нее, как утопающий за соломинку.

В больнице тоже было на удивление спокойно. Никаких крупных потасовок, только бытовые травмы и хронические больные. Я даже начала ловить себя на мысли, что привыкаю к этому новому существованию. Работа, качалка, дом. Все шло слишком хорошо.

И лишь одна темная туча омрачала этот относительный покой – Кащей. Он уже оправился от ранения и снова был в строю. И он не забыл. Словно назойливая оса, он постоянно кружил где-то на периферии моей жизни. Марат, смущаясь, передавал, что Кащей «спрашивает». Зима как-то пробормотал, что «шеф не в духе» и хочет меня видеть. Сам Кащей не появлялся, но его присутствие ощущалось в каждом таком перешептывании, в каждом напряженном взгляде пацанов, когда они смотрели на меня. Я делала вид, что не замечаю. Я строила из себя крепость, а его требования и намеки были пушечными ядрами, которые отскакивали от моих стен. Я не отвечала на его негласные вызовы. Я игнорировала его так яростно, как только могла.

И вот настал мой выходной. После тяжелой ночной смены я провалилась в сон как в бездну и проснулась только тогда, когда за окном уже сгущались вечерние сумерки. Голова была тяжелой, тело – вялым и разбитым. Я лежала в своей спартанской постели, слушая, как в соседней квартире кто-то включает телевизор. Я спала в шортах и лифчике – за неделю я уже привыкла к этому минимализму и свободе в своей берлоге.

Жажда заставила меня подняться. Я босиком, не включая свет, побрела на кухню. В полусне я нащупала кружку, подставила ее под струю холодной воды и стояла, уставившись в темное окно, пытаясь стряхнуть остатки сна. Я поднесла кружку к губам, собираясь сделать глоток, и в этот момент мой мозг, наконец, обработал информацию, полученную боковым зрением.

Я медленно, очень медленно повернула голову.

За кухонным столом, в всего лишь в трех метрах от меня, сидели три человека. Кащей. Рядом с ним, по стойке «смирно», застыли Зима и Турбо.

Я замерла. Кружка выскользнула из моих онемевших пальцев и с грохотом разбилась о раковину, обдав мои босые ноги ледяной водой. Но я не чувствовала ни холода, ни осколков. Я просто смотрела на них, на их силуэты в сгущающихся сумерках, и мой разум отказывался верить в происходящее. Как они вошли? Зачем? И главное – я стояла перед ними в одном лифчике и коротких шортах.

Прошла минута. Может, две. В комнате стояла такая тишина, что был слышен лишь тихий вой ветра за окном.

И эту тишину разорвал низкий, спокойный голос Кащея.
–Ну что, просыпаться будешь, или так и простоишь в этом… интересном образе до утра?

Его слова, произнесенные с той самой, знакомой до боли, усмешливой интонацией, врезались в мое сознание, как нож. Я ахнула, осознав наконец всю глубину своего положения, и, прикрыв грудь руками, пулей вылетела из кухни в свою комнату. Я захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и, тяжело дыша, пыталась прийти в себя. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Стыд, ярость и шок боролись во мне за первенство.

Я натянула первую попавшуюся футболку – большую, мешковатую, – с силой распахнула дверь и вернулась на кухню. Я была пунцовой от гнева.

– Какого ЧЕРТА вы тут делаете? – прошипела я, сжимая кулаки. Мои глаза метали молнии, переходя с одного на другого. – Кто вас впустил? Вы что, вообще в курсе, что такое личное пространство? Или у вас в голове кроме ваших тупых разборок ничего не помещается?

Я смотрела прямо на Кащея. Он сидел, развалившись на стуле, и смотрел на меня с невозмутимым видом, на его губах играла та самая, раздражающе самодовольная ухмылка.

– Личное пространство? – переспросил он, притворно удивленно. – А поцелуй в лоб в больничной палате – это что, часть твоего личного пространства? Или, может, общепринятая форма вежливости у медсестер? Интересный обычай. Мне понравилось.

Я увидела, как глаза Зимы и Турбо стали круглыми, как блюдца. Они переглянулись, явно услышав эту новость впервые. Мой гнев достиг точки кипения.

– Ты… ты сталкер! – выкрикнула я, трясясь от бессильной ярости. – Ты выследил меня! Вломился в мой дом! Я сейчас милицию вызову!

– Вызывай, – парировал он, все так же спокоен. – Объяснишь им, откуда у тебя деньги на квартиру? И кто тебе, без документов и прописки, устроил работу в больнице? Думаю, им будет очень интересно.

Его слова обезоружили меня. Он был прав. Мое положение здесь было шатким, как карточный домик.

– А насчет того, чтобы навестить больного… – он продолжил, и в его голосе вдруг прозвучала неподдельная обида, столь нехарактерная для него. – Я, можно сказать, на том свете побывал. Думал, хоть кто-то порадуется, что я живой. А ты… ты сбежала, как будто тебя огнем обожгло. И всю неделю от меня пряталась, как мышь от кота. Не по-джентльменски, София. Очень не по-джентльменски.

Он посмотрел на Зиму и Турбо.
–Выйдите.

Те, не говоря ни слова, послушно вышли в прихожую, оставив нас одних. Я осталась стоять посреди кухни, вся пылая от стыда и злости.

– Ну? – я скрестила руки на груди. – Что ты хочешь? Извинений? За то, что спасла тебе жизнь?

Он медленно поднялся со стула. Он был таким высоким, что, казалось, заполнил собой всю маленькую кухню. Он подошел ко мне. Я инстинктивно отступила, но он был быстрее. Он легко, почти без усилий, подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности.

– Отпусти! Сию же секунду!

Но он не слушал. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Тот самый, мой, дурацкий поцелуй, который я ему подарила. Только теперь это было не нежно, а с вызовом. С утверждением своего права.

– Нет, – просто сказал он.

Я закрыла лицо ладонями, пытаясь скрыть свое алое, пылающее лицо.
–Отпусти меня, Кащей, пожалуйста…

– Константин – поправил он меня, и его голос вдруг стал тише, почти ласковым. – Мое имя Константин. И нет, не отпущу. Ты мне нравишься, София. Твоя дерзость. Твои золотые руки. Даже твоя глупая, упрямая независимость. Я по тебе скучал. Больше, чем готов признаться.

Он пронес меня через всю комнату и толкнул дверь в мою спальню. На пороге я мельком увидела Зиму и Турбо, стоявших в прихожей. Их рты были открыты от изумления, глаза вылезали из орбит. Картина их шефа, несущего на руках орущую на него девчонку, явно не укладывалась в их картину мира.

– Вырывайся, вырывайся, – с усмешкой пробормотал Кащей, входя в комнату. – Люблю, когда огонь.

Он подошел к кровати и не то что положил, а скорее кинул меня на матрас. Я отскочила, как мячик, но он был уже рядом. Он лег на меня сверху, придавив своим весом. Я забилась, пытаясь вытолкнуть его, но он был недвижим, как скала. Потом он перевернулся на бок, но не отпустил меня. Его рука обвила мою талию и притянула меня к себе так плотно, что я почувствовала каждую мышцу его торса через тонкую ткань футболки.

Я лежала, не в силах пошевелиться, в шоке. Одна рука инстинктивно уперлась в его грудь, другая беспомощно сжала край простыни. Лицо мое горело огнем, сердце стучало где-то в горле. Я пыталась вырваться, но его хватка была стальной.

– Отстань… – прошептала я, но в голосе уже не было прежней силы, только усталое бессилие.

– Устал бороться с тобой, – тихо сказал он, и его дыхание коснулось моей шеи. – И ты устала. Признай это.

И в тот момент, когда я собралась с силами для нового рывка, я поняла – он затих. Его дыхание стало ровным и глубоким. Он… уснул. Обняв меня, прижав к себе, он просто уснул, будто нашел, наконец, долгожданный покой.

Я лежала неподвижно, прислушиваясь к его дыханию. Его тело было теплым и тяжелым. Запах его кожи, смешанный с легким ароматом дорогого мыла и чего-то неуловимого, чисто мужского, заполнил собой все пространство. Ярость утихла, оставив после себя лишь странное, оглушающее недоумение и… смутное ощущение защищенности. Это было безумием. Он вломился в мой дом, унизил меня, а теперь спит в моей кровати, как ни в чем не бывало.

Я пыталась сопротивляться, но усталость брала свое. Тепло его тела, непривычная близость, моральное истощение – все это делало свое дело. Мои веки стали тяжелыми. Борьба с ним, борьба за выживание в этом мире – все это отступило на второй план перед простой, животной потребностью в сне. Я почувствовала, как сознание начинает уплывать. Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в сон, – это ощущение его сильной руки на моей талии и тихий, ровный стук его сердца под моей ладонью. Это был самый парадоксальный, самый необъяснимый и самый глубокий сон за все время моего пребывания здесь.