Моё время|Кощей

---

Неделя пролетела как один долгий, насыщенный день. Жизнь в новом ритме начала обретать черты нормальности. Ночные смены в больнице, несмотря на усталость, стали моим спасением. Здесь, в царстве хлорки, строгих правил и тихих ночных стонов, я нашла не только работу, но и нечто большее – уважение. Валентина Ивановна, начальница отдела кадров, посматривала на меня теперь с одобрением, а Маргарита, старшая медсестра, начала поручать мне все более сложные задачи, далеко выходящие за рамки обязанностей санитарки. «Руки золотые», – как-то раз бросила она мне, наблюдая, как я накладываю сложную повязку. Эти слова грели душу сильнее любого денежного вознаграждения.

Я нашла и подобие дружбы. С Ольгой и Светланой мы пили чай в перерывах между вызовами, и их простые, житейские рассказы о семьях, о проблемах с дефицитом, о детях стали для меня окном в настоящую, непарадную жизнь этого времени. Дядя Вася, вечно угрюмый санитар, однажды молча протянул мне бутерброд с колбасой, когда я забыла еду дома. Это был высший знак признания.

Все было хорошо. До той самой ночи.

Дежурство началось как обычно. Тихие разговоры в сестринской, плановые обходы. И вдруг – знакомый, леденящий душу звук из приемного отделения. Громкие, резкие голоса, топот десятков ног, сдавленные стоны. Сердце упало. Мы с Ольгой переглянулись – мы обе знали, что это значит.

– Стычка, – коротко бросила она, уже вставая и поправляя халат. – Похоже, крупная.

Мы вышли в коридор. Картина была пугающе знакомой, но в этот раз масштаб был иным. Человек двадцать, не меньше. Молодые парни, некоторые еще почти мальчишки, в порванной и окровавленной одежде. Воздух гудел от мата, криков и запаха свежей крови. И тут до меня донеслись обрывки разговоров, от которых похолодела кровь.

– …Кащея в операционную, быстрее!
–…Суворов, держись, щас обработаем…
–Зима, дай посмотреть, что с рукой…

«Универсам». Мои ребята. Нет. Не мои. Но что-то внутри сжалось в тугой, болезненный комок.

Маргарита, как всегда, была в своей стихии. Ее голос, резкий и властный, резал суматоху.
–Тяжелых – в операционные! Ольга, Светлана, готовьте инструменты! София, ты с нами! Опыт у тебя есть, врачей не хватает, будешь ассистировать!

Меня бросило в водоворот событий. Я бегала, подавала, перевязывала, успокаивала. Руки работали на автомате, а в голове гудело одно имя. Кащей. Его пронесли мимо меня на носилках. Он был без сознания, лицо землисто-серое, а на его боку, чуть выше талии, зияла страшная, рваная рана, из которой сочилась темная кровь.

Потом был операционный зал. Я мыла руки, дрожа от нервного напряжения, пока хирург, пожилой и видавший виды Анатолий Сергеевич, коротко инструктировал меня.
–Ножевое. Глубокое. Задело мышцы, возможно, повредил брюшину. Будем ревизию делать. Подавай, что скажу, и не мешай.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Когда я вошла в операционную, Кащей уже лежал на столе под ярким светом ламп. Вид его обнаженного торса, могучего и испещренного шрамами, и эта новая, ужасная рана на нем, вызвали у меня приступ тошноты. Но я сглотнула и заняла свое место.

Операция прошла в напряженном молчании, нарушаемом лишь тихими командами Анатолия Сергеевича и моими короткими ответами. Я подавала инструменты, промокала кровь, держала крючки. Хирург работал быстро и четко. К счастью, внутренние органы не были затронуты серьезно. Нож прошел по касательной, порвав мышцы и задев брюшину, но не пробив ее. Мы ушили повреждения, обработали и зашили рану.

Когда все было кончено, и Кащея на каталке повезли в палату, я стояла, прислонившись к холодной стене, и тряслась. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и леденящий ужас. Он мог умереть. Прямо здесь, на моих глазах.

И тут меня осенило. Марат. Он же был с ними! Я вспомнила обрывки фраз. «Суворов». Я рванула из операционной, не снимая окровавленного халата.

Коридоры были забиты ранеными. Я металась между ними, вглядываясь в лица. И наконец, в одном из дальних уголков перевязочной, я увидела их. Всю четверку. Марат, Андрей, Зима, Турбо. Они сидели на полу, прислонившись к стене, в грязи и крови. У Марата была рассечена бровь, и кровь запеклась на половине лица. Андрей держался за руку, которая висела плетью. Зима хромал, а у Турбо была огромная ссадина на щеке.

Увидев меня, они напряглись. В их глазах читалась усталость, боль и… что-то похожее на стыд.

Не говоря ни слова, я схватила Марата за здоровую руку и потащила за собой.
–Идите все! – бросила я через плечо остальным.

Они, покорные, как дети, поплелись за мной. Я загнала их в пустой процедурный кабинет и захлопнула дверь.

– Садись, – приказала я Марату, указывая на кушетку.

Он послушно сел. Я взяла со стола вату, антисептик и начала обрабатывать рану над его глазом. Он морщился, но молчал. Потом я так же молча, сконцентрировавшись на работе, осмотрела руку Андрея – вывих плеча. Со знанием дела, вспомнив уроки травматологии, я вправила его. Андрей вскрикнул, но затем с облегчением выдохнул. Я перевязала ногу Зиме, зашила глубокий порез на руке у Турбо. Я работала быстро, эффективно, не гляя им в глаза. Внутри все кипело – от злости, от страха, от непонятной жалости.

И когда я наложила последнюю повязку, случилось то, чего я сама от себя не ожидала. Слезы, которые я сдерживала всю ночь, хлынули ручьем. Я не могла их остановить. Я смотрела на этих четверых оборванных, избитых пацанов, которые были для меня единственным подобием дома в этом мире, и рыдала.

– Дурачки… Идиоты… – всхлипывала я, не в силах вымолвить ничего связного.

И тогда я сделала это. Я резко шагнула к Марату и обняла его, прижавшись лицом к его плечу, пахнущему кровью и пылью.
–Я так по вам скучала… – прошептала я, захлебываясь слезами. – По всем вам…

Затем я, не отпуская Марата, потянулась и обняла Андрея, потом Зиму, потом Турбо. Это был странный, нелепый групповой объятия в тесной больничной комнатке. Они застыли в оцепенении, не зная, как реагировать. Потом Марат нерешительно похлопал меня по спине.

– Да ладно тебе… Живые же… – пробормотал он.

– Что случилось? – спросила я наконец, отстраняясь и вытирая лицо рукавом халата.

– Дела, – угрюмо бросил Зима. – «ДомБыт» дорогу перешел. Пришлось объяснять, кто тут главный.

– И чуть не объяснились на том свете, – с дрожью в голосе сказала я. – Кащей… он как?

– Тяжелый, но живой, – тихо произнес Андрей. Это были первые его слова за весь вечер. – Спасибо, что помогла.

В этот момент в дверь постучали.
–София! Ты тут? Помочь нужно!

Меня снова позвали. Врачей катастрофически не хватало. Я кивнула ребятам и вышла, оставив их в кабинете.

Следующие несколько часов прошли в сумасшедшем ритме. Я ассистировала еще на двух операциях, делала переливания крови, накладывала десятки швов. Но мысли мои постоянно возвращались к нему. К Кащею. К его бледному, безжизненному лицу на операционном столе.

Когда основной хаос улегся и самые тяжелые были прооперированы, я, наконец, выкроила минутку. Я сняла окровавленный халат, умыла лицо ледяной водой и пошла в палату интенсивной терапии, куда его перевели.

Он лежал один в полутемной палате. Капельница с физраствором и обезболивающим была подключена к его руке. Дышал он ровно, но глубоко, во сне. Лицо его, обычно такое жесткое и уверенное, сейчас казалось уязвимым и по-детски беззащитным. Щербинка между зубов была скрыта сомкнутыми губами. Мне стало до боли его жалко. Вся моя злость, все обиды куда-то испарились, оставив лишь щемящее чувство вины и… чего-то еще, более теплого и тревожного.

Я неслышно подошла к его койке. Я не могла удержаться. Я осторожно, почти с благоговением, положила ладонь ему на лоб. Он был прохладным и влажным. Потом мои пальцы сами собой спустились к его щеке, и большой палец принялся нежно гладить его скулу, ощущая колючую щетину.

И в этот момент его глаза открылись. Сначала мутные от наркоза, они постепенно прояснились и уставились на меня. На его губах появилась слабая, но узнаваемая ухмылка.

– Что, доктор, – его голос был хриплым и слабым, но в нем все еще слышались нотки привычной насмешки. – Осматриваешь? Нравится, что видишь?

Я аж подпрыгнула от неожиданности и резко отдернула руку, как обожженная. Щеки мои запылали.
–Я… я просто проверяла температуру, – сглупила я, отходя от кровати.

– Проверяла, – он усмехнулся и попытался приподняться, но застонал от боли и снова упал на подушку. – Садись. Раз пришла, значит, поговорить хочешь.

Я нехотя присела на табурет рядом с койкой.
–Как себя чувствуете?
–Жив, спасибо тебе, как я слышал. Говорят, ты тут главным хирургом работала. – Он смотрел на меня пристально. – Откуда, София? Где ты была все это время? Где живешь? Почему сбежала?

Его вопросы сыпались, как из пулемета. Я опустила глаза и принялась разглядывать узор на больничном одеяле. Я снова стала «партизанкой». Молчание было моим единственным оружием.

– Молчишь? – он вздохнул, и в его голосе послышалась усталость. – Ладно. Не хочешь – не надо. Но знай… – он замолчал, собираясь с силами. – Та ночь… когда ты ушла… Я потом чуть с ума не сошел. Думал, с кем-то тебя потерял. Или что с тобой что-то случилось.

Я подняла на него взгляд. Он говорил это без привычной иронии, почти искренне.
–Я… я не с кем-то, – тихо сказала я. – Я сама по себе.

– Так даже хуже, – он покачал головой. – Одна в этом городе… Глупо. Опасно.

Мы сидели молча. Я смотрела на его лицо, на повязку на боку, и меня переполняли противоречивые чувства. Он был опасным, властным, жестоким человеком. Но он был также тем, кто вызвал во мне самые сильные эмоции за все это время. И сейчас, видя его слабым и раненым, я не могла оставаться равнодушной.

Я не знаю, что на меня нашло. Возможно, усталость, возможно, остатки адреналина, а возможно, то самое, необъяснимое влечение, которое я к нему испытывала. Я снова поднялась, наклонилась над ним и, прежде чем он успел что-то сказать, быстро, почти нежно, поцеловала его в лоб.

– Выздоравливайте, – прошептала я и, не глядя на его реакцию, развернулась и почти выбежала из палаты.

За дверью я прислонилась к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Что я наделала? Зачем? Я услышала из палаты его тихий, хриплый смех. Он, черт возьми, смеялся!

Я не стала возвращаться. Я сбросила с себя остатки медицинской униформы, оделась в свою уличную одежду и вышла из больницы. Рассвет только-только начинал окрашивать небо в серо-розовые тона. Я шла домой быстрым шагом, почти бегом, и в голове у меня крутился один и тот же вопрос: «Зачем? Зачем я это сделала?»

Этот поцелуй не был поцелуем влюбленной. Это было что-то другое. Прощение? Жалость? Или признание того, что, несмотря ни на что, он занял в моей жизни слишком много места?

Дома я скинула с себя одежду, не раздеваясь, плюхнулась на кровать и натянула одеяло на голову. Я не хотела ни о чем думать. Ни о Кащее, ни о Марате, ни о работе. Я просто хотела спать. Заснуть и забыться. Хотя бы на несколько часов. Чтобы утром… а что будет утром? Я не знала. Единственное, что я понимала – игра с огнем продолжалась. И на этот раз я сама подбросила в нее горючего.