Моё время|Кощей

---

Неделя, прожитая в четырех стенах, тянулась мучительно долго. Дни сливались воедино, образуя однородную массу времени, наполненную тревожным ожиданием. Я будто сама наложила на себя домашний арест. После телефонного разговора с Кащеем и моей демонстративной траты его денег на семью Марата, я инстинктивно поняла - нужно залечь на дно. Дать ситуации улечься, показать, что я не лезу на рожон, что я всего лишь послушная «инвестиция», которая сидит тихо.

Я помогала тете Диляре по хозяйству, перечитала все старые журналы и книги, что нашла в доме, и часами смотрела в окно на серый, заснеженный двор. Единственным развлечением были короткие, церемонные прогулки с Маратом. Мы выходили прямо перед подъездом, делали несколько кругов по расчищенным дорожкам, и он, мрачный и молчаливый, вел меня обратно. Эти прогулки напоминали вывод заключенного на прогулку в тюремном дворике. Мы не шли к гаражам, не заходили в магазин, не приближались к тому месту, где могла стоять его «Волга». Мы были как на минном поле, и Марат знал каждую опасную точку.

- Он ничего не сказал? - спросила я как-то раз, на пятый день нашего добровольного заточения. Мы стояли у качелей, и я наблюдала, как ветер срывает с крыш снежную пыль.

- Кто? - Марат спросил уставившись куда-то вдаль.

- Кащей. Тебе же звонил Колян или кто-то еще?

- Звонил, - коротко бросил он. - Спрашивал, как ты. Сказал, что все спокойно. Больше ничего.

«Все спокойно». Эти слова звучали зловеще. Они означали, что он контролирует ситуацию. Что он знает, что я сижу дома. Что его люди следят.

- А ты что ему сказал? - пристала я.

- Что ты болеешь. Простудилась, - Марат зябко дернул плечами и повернулся к дому. - Пошли, холодно.

Ложь о болезни была единственным разумным оправданием моего затворничества. Но я чувствовала, что время этой лжи на исходе. Сидеть вечно я не могла. И, что более важно, я не хотела. Страх постепенно начал сменяться раздражением. Я чувствовала себя птицей в золотой клетке, пусть и с очень грозным и привлекательным хранителем.

На седьмой день, ближе к вечеру, когда мы с Маратом как раз собрались на наш ежедневный пятиминутный моцион, в дверь постучали. Не звонок, а именно настойчивый, тяжелый стук костяшками пальцев.

Марат замер, и его лицо вытянулось. Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала одно: «Он».

Сердце ушло в пятки. Тетя Диляра, вытиравшая пыль в гостиной, насторожилась.
-Кто это там так стучит? Марат, открой.

Марат медленно, будто на эшафот, направился к двери. Я осталась стоять посреди комнаты, сжав руки в кулаки.

Дверь открылась. В проеме, заливая собой все пространство, стоял он. Кащей. Не Колян, не один из его ребят. Он сам.

На нем была не та самая косуха, а длинное, добротное драповое пальто, расстегнутое. Под ним - темный свитер. В руках он держал небольшую картонную коробку. Он стоял, не говоря ни слова, и его холодный, неумолимый взгляд скользнул по бледному лицу Марата, а затем нашел меня. На его губах играла та самая знакомая, кривая улыбка.

- Здрасьте, - произнес он наконец, и его низкий голос прозвучал в прихожей, как удар гонга. - Разрешите войти? Навестить больную.

Он переступил порог, не дожидаясь приглашения. Марат автоматически отступил назад, давая ему дорогу. Кащей снял обувь - странно вежливый и домашний жест, который, однако, не делал его менее опасным. Он прошел на кухню, где застыла с тряпкой в руках тетя Диляра.

- Диляра Соворова - кивнул он ей с подчеркнутым уважением. - Простите за вторжение. Принес кое-что для вашей гостьи. Слышал, нездоровится ей.

Он поставил коробку на кухонный стол. Тетя Диляра молча кивнула, ее глаза были полны тревоги. Потом она, бросив на меня испуганный взгляд, поспешно ретировалась в свою комнату, понимая, что здесь ей не место.

Кащей повернулся ко мне. Он оглядел меня с ног до головы.
-Ну что, поправляешься? - спросил он, и в его голосе слышалась насмешка. - А то мне сказали, ты тут безвылазно сидишь. Решил проведать. А то, не дай бог, серьезно заболела.

- Я... уже лучше, - с трудом выдавила я, чувствуя, как горят щеки. - Спасибо, что беспокоитесь.

- Всегда беспокоюсь о своих... инвестициях, - он произнес это слово с такой язвительной нежностью, что по моей спине пробежали мурашки. Его взгляд скользнул по Марату, который стоял в дверях кухни, словно вкопанный. - Марат, спасибо, что присматриваешь. Выйди-ка на минутку. Надо поговорить наедине.

Это был не вопрос, а приказ. Марат бросил на меня последний, полный безысходности взгляд и, стиснув зубы, вышел в коридор, притворив за собой дверь.

Мы остались одни. Кащей подошел к столу, снял крышку с коробки. Внутри лежали банки с какими-то импортными соками, шоколад, пачка дорогого чая и... небольшая, изящная коробочка. Он взял ее и протянул мне.

- На, это тебе. Чтобы поднять настроение.

Я на автомате взяла коробочку. Внутри, на черном бархате, лежали изящные серебряные сережки-гвоздики с маленькими фианитами. Они были простыми, но очень стильными. Не в духе показной роскоши, а с тем самым вкусом, который я бы выбрала сама.

- Кащей... это слишком, - попыталась я отказаться, но он уже закрыл мою ладонь с коробочкой своей большой, теплой рукой.

- Говорил уже - не отказывайся. Не люблю, когда отказываются. Носи на здоровье.

Его рука была шершавой, сильной. Он не отпускал мою, а его взгляд стал пристальным, изучающим.
-А теперь скажи мне правду. Почему ты неделю из дома не выходила? Боишься? Или играешь в какую-то игру?

Я попыталась выдернуть руку, но он держал крепко. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, не причиняя боли, но и не позволяя вырваться.
-Я... я правда не очень хорошо себя чувствовала, - солгала я, глядя в пол.

- Врешь, - тихо сказал он. - Я вижу, когда врут. Ты испугалась после нашего разговора. Испугалась последствий. Решила, что если спрячешься, я про тебя забуду. Так?

Я молчала. Он был прав.

- Глупая, - он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. - Я в тебе именно это и ценю - твою смелость. Твое безумие. А ты взяла и спрятала его. Закопала под одеялом. Это скучно, София. Очень скучно.

Его слова ранили больнее, чем крик. В них была презрительная жалость.
-Я не хотела быть скучной, - прошептала я. - Я просто... не знала, что делать.

- Жить, - он, наконец, отпустил мою руку. - Продолжать жить. Ходить на дискотеки. Гулять. Смотреть сериалы, в конце концов. Ты думаешь, я каждый день хожу и кого-то бью? У меня свои дела. А ты - мое... хобби. Приятное отвлечение. Не превращайся в обузу, которую нужно проверять под кроватью, не сбежала ли.

Он говорил жестко, без прикрас. Я была его «хобби». «Приятным отвлечением». Это было унизительно, но в то же время... освобождающе. Он не строил из этого великой трагедии или романтической истории. Это была простая, суровая констатация факта.

- Я поняла, - сказала я, поднимая на него взгляд. - Больше сидеть не буду.

- Вот и умница, - его улыбка вернулась. Он потянулся и неожиданно легонько ткнул пальцем мне в лоб. - А то я уж думал, зря я в тебя вкладываюсь. Деньги, кстати, я оценил. Ход оригинальный. Глупый, но оригинальный. На семью потратить... благородно. Но больше не надо. Семью Марата я и так под крылом держу. Через его брата. Так что не твоя это забота.

Он повернулся и направился к выходу. На пороге он обернулся.
-Завтра, часов в пять, я буду у магазина «Сокол». Если захочешь прокатиться - приходи. Если нет... - он пожал плечами, - твое дело. Сиди тогда дальше. Но знай, что второй раз я за тобой не приду.

Он вышел, не попрощавшись. Через секунду в кухню несмело вошел Марат. Он выглядел совершенно разбитым.

- Ну и? - спросил он. - Что он сказал?

Я смотрела на дверь, которую он только что закрыл, и медленно открыла ладонь. В ней лежали сережки.
-Он сказал, что я ему... скучная. И что завтра в пять он будет у «Сокола».

Марат присвистнул.
-Прямой вызов. И что ты будешь делать?

Я закрыла ладонь с сережками, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу. Страх никуда не делся. Но его перекрывало новое, острое чувство - азарт. Он назвал меня скучной. Он бросил мне вызов. И я никогда в жизни не могла пройти мимо вызова.

- Я пойду, - тихо сказала я. - Я не хочу быть скучной.

Марат просто покачал головой, но в его глазах я прочитала не осуждение, а некое странное уважение, смешанное с жалостью. Он понимал, что я делаю выбор. И этот выбор вел меня в самое пекло. Но, как ни парадоксально, именно там, в этом пекле, я снова начала чувствовать себя живой.