Глава 10.«Ты мне нравишься »
????
---
Конверт с деньгами пролежал на тумбочке в прихожей всю ночь, как обвинение. Я ворочалась, не в силах уснуть. Фраза Марата «аванс за молчание» звенела в ушах. Что он имел в виду? От чего мне нужно молчать? От того, что я из будущего? Или просто от того, что я видела — его пьяным, его мир, его «дела»? Я чувствовала себя в ловушке. С одной стороны — опасная, но манящая загадка по имени Кащей. С другой — суровая реальность мира, в котором я оказалась, с его жестокими правилами и неписаными законами.
Утром я проснулась с тяжелой головой и твердым решением. Я не могла просто сидеть и ждать, пока мою судьбу решат за меня. Мне нужны были ответы.
Марат за завтраком был угрюм и молчалив. Он избегал моего взгляда.
–Сегодня буду поздно, – бросил он, доедая кашу. – Дела. Ты… сиди дома. Никуда не ходи.
Он ушел, не попрощавшись. Я понимала, что он пытался оградить меня, но это лишь подстегнуло мое желание действовать.
Подождав, пока тетя Диляра уйдет на работу, я подошла к телефону-диску. Сердце бешено колотилось. Я набрала номер, который разглядела вчера на клочке бумаги, когда Колян звонил. Я надеялась, что он ответит.
Трубку сняли почти сразу. Мужской голос, не Кащея.
–Алло.
– Можно Кащея? – попыталась я сделать голос уверенным.
Пауза.
–А кто спрашивает?
– София.
Еще пауза, более протяжная.
–Жди у аппарата.
Я ждала, сжимая трубку так, что пальцы побелели. Послышались шаги, шорох.
– Ну, – в трубке прозвучал его низкий, узнаваемый голос. Без алкогольной хрипоты, твердый и четкий. – Что случилось?
– Я… я звоню по поводу конверта, – начала я, сбивчиво. – Спасибо, конечно, но я не могу их принять. Это слишком много. И… мне неудобно.
Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.
–Неудобно? – переспросил он. – А вчера за руль пьяного мужика садиться не было неудобно? А в подсобку к незнакомым мужикам заходить не было неудобно? А сейчас вдруг застеснялась?
Он поймал меня на слове. Я покраснела, благодарная, что он меня не видит.
–Это другое дело. А деньги… я ничего для вас не сделала.
– Ты мне нравишься, – сказал он просто, без всяких предисловий. – У тебя огонь внутри. В нашем скучном мире это редкость. Считай это инвестицией. В хорошее настроение.
– Я не хочу быть чьей-то инвестицией, – возразила я, чувствуя, как злость придает мне смелости. – И не хочу, чтобы надо мной висел какой-то долг.
– Долг? – в его голосе вдруг прозвучала опасная нотка. – Кто сказал про долг? Марат?
Я промолчала, и он, видимо, понял все без слов.
–Слушай сюда, девочка, – его голос понизился, стал почти интимным, но от этого не менее грозным. – В этом мире все построено на взаимности. Я тебя прикрыл. Подарил тебе… острые ощущения. Теперь твоя очередь. Я не требую ничего противного. Мне интересно с тобой. Ты не такая, как все. Вот и все. Деньги – чтоб ты не отвлекалась на ерунду. Хочешь – потрать. Не хочешь – выбрось. Но знай: отказ от подарка – это тоже знак. Оскорбительный знак. Ты меня оскорбить хочешь, София?
Он играл со мной, как кошка с мышкой. Ставя перед выбором, которого на самом деле не было. Принять деньги – стать его «инвестицией». Отказаться – оскорбить его, со всеми вытекающими.
– Я не хочу вас оскорблять, – тихо сказала я.
– Вот и умница, – его голос вновь стал обычным, даже довольным. – Значит, вопрос решен. Освободишься – заходи. Покатаемся. Ты хорошо рулишь.
Он положил трубку, не попрощавшись. Я стояла, все еще сжимая в руке гудящую трубку. Мне было и страшно, и… польщено. «Ты мне нравишься». «У тебя огонь внутри». Эти слова, сказанные таким человеком, заставляли кровь бежать быстрее. Он был опасен, непредсказуем, но он видел во мне что-то большее, чем просто потерявшуюся девочку.
Я медленно положила трубку на рычаги. Мое отражение в зеркале в прихожей было другим – не испуганным, а решительным. Он бросил мне вызов. И я его принимала.
Я подошла к тумбочке, взяла конверт. Он был теплым от моих нервных рук. Я не выброшу эти деньги. И не спрячу. Я их потрачу. Но не на себя. Это будет мой ответ. Мой способ сохранить лицо.
Я наскоро оделась и вышла на улицу. Я знала, куда иду. В тот самый универсам, где мы с Маратом покупали соки. Я закупилась самым дорогим, что могла позволить себе на эти деньги: хорошей колбасой, сыром, шоколадом, консервами, фруктами, которые были в дефиците. Я набрала несколько огромных пакетов.
С тяжелой ношей я вернулась домой как раз к возвращению тети Диляры. Ее глаза округлились при виде пакетов.
– София, родная! Это откуда? Ты что, все деньги…
– Это подарок, – перебила я ее. – От… от одного человека. Для вас. За вашу доброту.
Я вывалила все покупки на кухонный стол. Тетя Диляра смотрела то на меня, то на это изобилие с суеверным страхом.
– Доченька, а это кто же… такой щедрый?
– Не важно, – улыбнулась я. – Главное, что теперь у нас есть что вкусненького приготовить. И Марату на ужин сюрприз.
Я понимала, что поступаю рискованно. Кащей, возможно, узнает, на что я потратила его «аванс». Но это был мой способ сказать ему: «Я не куплена. Я благодарна, но остаюсь собой. И моя лояльность – семье, которая меня приютила».
Вечером Марат вернулся домой. Увидев накрытый стол с невиданными для их будней яствами, он остолбенел.
– Это что такое? – спросил он, глядя на меня.
– София все устроила! – воскликнула тетя Диляра, сияя. – Вот какой у нас благодетель появился!
Я посмотрела Марату прямо в глаза.
–Я потратила те деньги. На семью. На тех, кто мне действительно помог.
Он понял все без слов. Сначала его лицо исказилось от гнева, потом в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Он медленно кивнул.
– Ну… молодец, – с трудом выдавил он. – Только вот… он это оценит?
– А мне все равно, как он это оценит, – сказала я, и впервые за долгое время почувствовала, что говорю абсолютную правду. – Я сделала так, как считаю нужным.
Мы сели ужинать. За столом царила странная атмосфера – праздничная, но с подтекстом. Я смотрела на Марата, на тетю Диляру, на простую, но такую дорогую еду, и понимала: я провела свою первую черту. Я показала и Кащею, и самой себе, что у меня есть своя воля. И пусть игра только началась, теперь я знала, что не собираюсь быть просто пешкой. Я была новой, непредсказуемой фигурой на этой шахматной доске, и правила только предстояло написать.