Моё время|Кощей

????
---

Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, как будто пробираясь сквозь толстый слой ваты. Первым пришло ощущение тяжести – свинцовой, всеобъемлющей. Потом я почувствовала боль. Но это была уже не та всепоглощающая, разрывающая на части агония, что я помнила из темноты. Теперь она была приглушенной, глубокой. Голова раскалывалась, будто по черепу били молотком, а в боку тупо ныло, отдавая в ребра при каждом вдохе. Я лежала и просто дышала, стараясь не шевелиться, слушая свое тело.

Потолок. Я открыла глаза и уставилась в него. Он был низким, белым, с сеткой тонких трещин, расходящихся от углов, как паутинка. Не мой потолок с глянцевой побелкой и точечными светильниками. Чужой. Я осторожно приподнялась на локтях, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Головная боль застучала с новой силой. Я зажмурилась, переждала волну тошноты и, наконец, осмелилась оглядеться.

Комната. Та самая. Я ее уже видела, сквозь пелену потери сознания, но теперь все предстало передо мной в жуткой, кристальной ясности. Небольшая, заставленная мебелью. Стол, покрытый клеенкой с выцветшим узором. На стене – тот самый ковер с оленями, которые смотрели на меня стеклянными глазами. И тумбочка. Я медленно, очень медленно спустила ноги с кровати, ощущая, как ноют мышцы. Держась за бок, будто боялась, что он вот-вот разойдется по швам, я сделала несколько шагов к тумбочке.

На ней лежали несколько фотографий в простых деревянных рамках и несколько медалей. Я взяла одну из них в руки. Парень в спортивном костюме, с открытым, еще по-юношески озорным лицом. Вова. Вова Адидас. Мой палец непроизвольно провел по стеклу, по его изображению. Это не было похоже на сон. Слишком реально. Я чувствовала шершавость дерева рамки, запах старой бумаги и пыли, слышала за стеной чьи-то приглушенные шаги. Слишком реально, чтобы быть галлюцинацией. Слишком нереально, чтобы быть правдой.

Я так и стояла, уставившись на фотографию, пытаясь силой мысли вернуть себя в свою квартиру, в 2025 год, в тепло своего пледа, когда сзади раздался голос, заставивший меня вздрогнуть.

– Брат мой. В Афгане щас служит.

Я обернулась, все так же держась за ребра. В дверном проеме стоял Марат. Невысокий, коренастый, в простой домашней футболке и тренировочных штанах. Его лицо было серьезным, изучающим. Я молча кивнула, не зная, что сказать, и опустилась на край кровати, на которой только что лежала. На кровать Вовы.

Марат вошел в комнату, прикрыл за собой дверь и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжелым, не сулящим ничего хорошего.

– Ну, рассказывай, – начал он без предисловий. Голос у него был хрипловатый, с характерным казанским акцентом. – Кто ты? Откуда? И откуда знаешь мое имя?

В голове пронеслась паника. Что сказать? Правду? «Здравствуй, я из будущего, ты – персонаж культового сериала, а твой брат, скорее всего, погибнет на этой войне»? Меня бы либо сдали в психушку, либо просто выгнали на улицу, посчитав сумасшедшей. А куда мне идти? В 1985 год? Одна, без денег, без документов? Страх сковал горло. Оставался один выход – отчаянная, детская ложь.

Я прижала ладони к вискам, сделала вид, что мне больно, и прошептала, стараясь, чтобы голос дрожал:
–Не знаю… Я ничего не помню.

– У тебя с собой ни документов, ни одной подсказки на твое имя, – не отступал Марат. Его взгляд был буравящим, он не верил ни одному моему слову. – Как тебя зовут?

Пришлось дать хоть какую-то информацию. Вымышленное имя.
–София… – выдохнула я. – Где я? Какой сейчас год?

– Ты дома у меня, – ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. – И, как я вижу, ты совсем головой долбанулась. Сейчас 1985 год, октябрь.

Услышав эту дату, я не смогла сдержаться. Все сомнения рухнули в одно мгновение.
–1985?! – крикнула я и вскочила с кровати, забыв про боль. Я подбежала к окну и рванула за штору. За стеклом открывался вид на типичный советский двор: серые пятиэтажки, похожие на коробки, облезлые качели, заснеженные газоны. Все было покрыто слоем снега. Ноябрь только начался, а зима уже вступила в свои права. Это был не декорация. Это была реальность. Другого времени.

– Больная, что ли? – услышала я за спиной спокойный голос Марата.

Слов не было. Только одна, горькая и бессильная фраза, сорвавшаяся с губ.
–Блять…

Ноги подкосились, и я опустилась на пол. Слезы хлынули сами, горячие и соленые, катясь по щекам и оставляя мокрые следы на стареньком линолеуме. Я не рыдала, я просто сидела и плакала, смотря в одну точку, ощущая полное крушение своего мира.

– Ты чего нюни распустила? – Марат, кажется, был скорее озадачен, чем тронут. – Ты где живешь?

– У меня нет дома, – прошептала я, глотая слезы. – Я не знаю, где я живу.

– Ты че, блять, с небес свалилась? – в его голосе прозвучало уже откровенное раздражение.

Я посмотрела на него, на его хмурое, не по-детски серьезное лицо, и горькая ирония ситуации вдруг стала такой очевидной.
–Как видишь, походу, да.

В этот момент в комнату вошла женщина. Невысокая, с добрым, усталым лицом и теплыми глазами. Тетя Диляра. Мама Марата.

– Ты чего на полу сидишь? Вставай, ложись на кровать! – ее голос прозвучал одновременно заботливо и строго.

Я послушно, как автомат, поднялась и легла на кровать, уставившись в потолок.

– Ты откуда, девочка? – спросила она, подходя ко мне и поправляя одеяло.

– Она сама не знает, и не помнит, – ответил за меня Марат. – Даже не знает, где живет и откуда.

– О, господи… И что же делать? – тетя Диляра вздохнула, но в ее взгляде читалась не подозрительность, а жалость. – Ладно, не важно. Ты была три дня без сознания, покушай.

Она вышла и через минуту вернулась с тарелкой горячего супа. Простого, картофельного, с морковкой. Пахло он как сама забота и детство.

– Спасибо большое, тетя Диляра. Очень вкусно! – сказала я, заставляя себя улыбнуться. И тут же похолодела. Я только что назвала ее по имени.

Я медленно перевела взгляд на Марата. Он стоял у стены, и его лицо стало каменным. Глаза сузились, в них читалось уже не просто подозрение, а настоящая настороженность.

– Тебе Марат мое имя назвал? – спросила тетя Диляра с улыбкой.

Я, не в силах вымолвить ни слова, просто кивнула, не отрывая взгляда от ее сына. Тот молчал, и его молчание было красноречивее любых криков.

Тетя Диляра, ничего не заметив, убрала тарелку и вышла, приказав мне отдыхать. Дверь закрылась, и мы остались с Маратом наедине. Воздух в комнате стал густым и тяжелым.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг ко мне. Его движения были резкими, напряженными.
–Ты откуда знаешь имя моей мамы? – он произнес слова медленно, отчеканивая каждый слог.

– Не знаю, – снова солгала я, чувствуя, как подступает новая волна паники. Это был худший из возможных ответов, и я это понимала.

– Ты вообще больная? – его голос начал набирать громкость. – Откуда ты нас знаешь?! Кто ты такая!

Он крикнул последние слова, и от этого крика моя головная боль вспыхнула с новой, ослепляющей силой. Я вжалась в подушку, схватившись за голову, и зажмурилась, пытаясь блокировать и боль, и его ненавистный взгляд.

Наступила пауза. Я слышала его тяжелое дыхание. Он пытался взять себя в руки.
–Ладно… – выдохнул он. – Тебе сколько лет, хотя бы?

Это был безопасный вопрос.
–Восемнадцать, – ответила я, все еще не открывая глаз.

Потом, собрав волю в кулак, я снова поднялась и подошла к зеркалу, висевшему на стене. Такое же лицо. Те же черные, как смоль, волосы, спадающие тяжелыми волнами ниже пояса. Те же темные, почти черные глаза и очень бледная, почти фарфоровая кожа. Та же я. Но в другом времени. Я тяжело выдохнула и снова вернулась на свое место.

– Мне четырнадцать лет, – вдруг сказал Марат, все так же наблюдая за мной.

Что-то во мне дрогнуло. Четырнадцать. Он был всего-навсего ребенком. Ребенком с грубыми манерами и суровой жизненной школой, но все же ребенком. А я только что дрожала перед ним, как мышь перед котом. Эта нелепость, этот абсурд всей ситуации вдруг нахлынули на меня такой волной, что я не сдержалась. Из горла вырвался смех. Сначала тихий, потом все громче, почти истеричный.

– Дура, че ржешь? – Марат нахмурился, его щеки покраснели от обиды.

Но я не могла остановиться. Это был смех отчаяния, усталости и полного краха реальности.

И тут в меня прилетела подушка. Несильно, но метко. Я ахнула, смех мой оборвался. Я посмотрела на него. Он стоял, насупившись, как разъяренный бычок, и в его глазах читался вызов.

Ответный смех, уже настоящий, легкий, сорвался с моих губ. Я схватила другую подушку и со всего размаха швырнула в него.
-Тупорылая дура!-Крикнул Марат

–Заткнись, долбаеб! – крикнула я.

– Больная, слезь! – огрызнулся он, уворачиваясь.

– Ты тупой, не бей!

Началась самая настоящая битва. Мы носились по маленькой комнате, лупили друг друга подушками, спотыкались о табуретки, ругались матом так, будто знали друг друга всю жизнь. Перья из старого поролона летали по воздуху. В какой-то момент я запиналась о край ковра и плюхнулась на пол, а он тут же набросился на меня с очередным «зарядом». Мы были как два сорванца, выплескивая в этой дурацкой драке все накопленное напряжение, страх и непонимание.

Наконец, силы нас покинули. Мы стояли друг напротив друга, запыхавшиеся, растрепанные, с растрепанными волосами и покрасневшими лицами. В руках у каждого была помятая подушка.

Марат вытер пот со лба тыльной стороной ладони и, глядя на меня, спросил:
–Мир?

В его глазах уже не было ни злобы, ни подозрения. Было усталое принятие какого-то странного, но свершившегося факта.
–Мир, – кивнула я и протянула ему руку.

Мы пожали друг другу руки, как после настоящего поединка, и затем оба, словно по команде, повалились на пол, раскинув руки и глядя в потолок. Дышать было тяжело, но хорошо.

– А вы где меня нашли? – спросила я после долгой паузы, повернув голову в его сторону.

– На дороге лежала, – ответил он, не глядя на меня. – Еще чуть-чуть – и тебя грузовик сбил. Благо, Андрей тебя увидел.

– Пальто? – уточнила я, уже почти без страха.

– Да, Пальто, – он повернулся на бок и уперся головой в кулак, глядя на меня с возродившимся любопытством. – А ты его откуда знаешь?

Я посмотрела ему прямо в глаза и, наконец, честно ответила:
–В душе не ебу.

Мы снова лежали молча, и это молчание было уже комфортным. Потом дверь снова открылась. На пороге стояла тетя Диляра. Она посмотрела на нас, валяющихся на полу среди перьев, на растрепанные подушки, и покачала головой, но в уголках ее губ играла улыбка.

– Ну, дураки – сказала она. – София, раз уж ты никуда не торопишься и не помнишь, где твой дом, оставайся пока у нас. Старший, Вова, в Афгане, его кровать пустует.

Я хотела поблагодарить ее, сказать что-то душевное, но смогла лишь кивнуть, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. В этой простой, такой естественной для них доброте было что-то такое, от чего хотелось плакать.

Вечером мы ужинали на кухне. Было комфортно и уютно. Над столом висела лампа под абажуром, отбрасывая теплый желтый свет на скатерть. Пахло картошкой, котлетами и домашним компотом. Вскоре пришел и Кирилл Суворов, отец Марата. Мужчина с усталым, но добрым лицом и спокойными глазами. Ему, видимо, уже все рассказали. Он не стал меня допрашивать, лишь внимательно посмотрел на меня, когда мы знакомились, обнял за плечо и сказал густым, грудным голосом:

– Ничего, дочка. Бывает. Голова – она вещь сложная. Поправишься – все вспомнишь. А пока наш дом – твой дом. Всегда хотел дочку, а не каких-то бездарей сыновей.

Он подмигнул Марату, и тот фыркнул, но было видно, что он не в обиде.

Мы сидели за столом, я ела самую простую, но невероятно вкусную еду, а они рассказывали мне о Казани, о своем районе, о школе. Я делала вид, что слушаю впервые, задавала наивные вопросы, и они с готовностью отвечали. Я смотрела на их лица – на тетю Диляру, уставшую, но светящуюся внутренним светом, на Кирилла, спокойного и основательного, на Марата, который, увлекаясь рассказом о какой-то дворовой истории, жестикулировал и уже совсем не казался хмурым и опасным.

И в какой-то момент, слушая их смех, глядя на падающий за окном снег, я поймала себя на мысли, что боль в боку почти утихла, а головная боль и вовсе прошла. Страх никуда не делся. Он сидел где-то глубоко внутри, холодный и неумолимый. Но поверх него появилось что-то еще. Что-то теплое и хрупкое, как первый лучик солнца после долгой ночи. Ощущение, что я не одна в этом чужом и пугающем мире. И это ощущение, пусть и обманчивое, было сейчас единственным, что у меня было.