Глава 16. Волнение
Июль встретил выпускной день нестерпимой жарой, которая, казалось, плавила асфальт и заставляла воздух над университетским двором дрожать. Но ничто не могло омрачить праздничной, почти электрической атмосферы, витавшей в воздухе. Выпускники, словно стая взволнованных птиц, толпились у главного корпуса в ожидании торжественного шествия.
И среди этой толпы Глеб Квадратноголовый был не просто заметен. Он был иконой стиля нового времени — его времени.
Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и его образ был выверен до мельчайших деталей. Идеально скроенный чёрный костюм подчёркивал его вытянувшуюся, поджарую фигуру. Из-под пиджака резко и дерзко выделялась рубашка цвета старого золота, оттеняя бледность его кожи и тёмные волосы. Галстук того же золотого оттенка был налёт небрежно, но стильно.
На голове — чёрная шляпа с узкой золотой лентой, надвинутая на бок так, чтобы не скрывать лицо. Чуть растрёпанные чёрные волосы выбивались из-под неё, обрамляя острые черты. В проколотой брови и в четырёх проколах уха теперь были не стальные, а матово-чёрные украшения — маленькие шарики и штанга, похожие на капли ночи. Пальцы его длинных, изящных рук, покоившиеся на ручке трости с чёрным набалдашником (чисто для стиля, не более), были увенчаны идеальным чёрным маникюром. На запястье поблёскивало массивное золотое кольцо, перекликающееся с браслетом на запястье.
Он был воплощением элегантного бунтарства. Смесь денди и панка, учёного и хулигана. И он знал об этом. Его янтарные глаза, скользя по собравшейся толпе, излучали спокойную, почти ленивую уверенность.
Первой его нашла Бэд. Она, в своём подчёркнуто дорогом и безупречном платье цвета утренней зари, свистнула, оценивая его взглядом.
— Ну кто бы мог подумать, что мой брат-панк превратится в икону стиля, — протянула она, поправляя невидимую пылинку на его лацкане, — выглядишь... сногсшибательно. Почти жаль, что ты мой брат.
— Почти? — ухмыльнулся Глеб.
— Почти, — она подмигнула, — не зазнавайся. Красный диплом ещё не вручили.
Подошли друзья. Нео присвистнул, а Ники тут же принялась фотографировать Глеба на телефон. Алф и Джаст, выглядевшие по сравнению с ним скромно, но очень по-семейному, синхронно покачали головами.
— Пугод, ты серьёзно? — Протянул Алф. — Ты сейчас затмишь всех, включая ректора.
— Так и задумано, — парировал Глеб с лёгкой ухмылкой.
Даже Хайди, мрачный и неизменно чёрный с ног до головы, кивнул ему с невольным уважением:
— Прикид огонь. Надо будет и мой стиль пересмотреть.
Но самый важный момент наступил, когда появился Дмитрий Владимирович Кочанов. Профессор был в своём строгом, тёмном костюме, но без галстука. Его взгляд нашёл Глеба в толпе, и он медленно, не спеша, направился к нему. Он обошёл его вокруг, изучающе, как редкий экспонат.
— Квадратноголовый, –— произнёс он наконец. В его голосе звучала лёгкая, почти неуловимая нота одобрения, — выглядите... убедительно. Поздравляю.
И Лена. Она появилась как всегда неожиданно. В строгом платье-футляре глубокого изумрудного цвета, которое скрывало и одновременно подчёркивало изменившуюся фигуру. Её взгляд скользнул по Глебу и в глазах вспыхнула искра — не гнева, не насмешки. Чистого, незамутнённого эстетического удовольствия.
— Золотой мальчик, — произнесла она, проходя мимо. И это прозвучало не как колкость, а как констатация факта.
Торжественная церемония прошла как в тумане: речи, аплодисменты, вручение дипломов. Когда декан объявил: «С отличием окончил университет Квадратноголовый Глеб Викторович!», Глеб поднялся на сцену. Его чёрно-золотая фигура на фоне скучных костюмов преподавателей выглядела, как взрыв сверхновой. Он получил свой красный диплом, пожал руку ректору и, повернувшись к залу, на секунду поднял диплом над головой. Его взгляд встретился с взглядом Кочанова — и профессор, к изумлению всего зала, коротко, но отчётливо кивнул.
После официальной части начался фуршет. Глеб был в центре внимания. К нему подходили, поздравляли, фотографировались. Он был любезен, но слегка отстранён, словно сохраняя дистанцию между своим новым, блестящим образом и внутренней, всё ещё колючей сутью.
В какой-то момент он отошёл в сторону, к открытому окну, и закурил. К нему подошёл Кочанов.
— Ну что, золотой мальчик, — произнёс профессор, и в уголке его глаза дрогнула редкая складка — подобие улыбки, — куда теперь? В большую науку?
— В большую жизнь, Дмитрий Владимирович, — ответил Глеб, выпуская дым кольцом, — а там посмотрим.
Они стояли молча, плечом к плечу, глядя на празднующую толпу. Два полюса. Учитель и ученик. Прошлое и будущее. И в этом молчании было больше понимания, чем во всех словах, сказанных за вечер.
Выпускной Глеба закончился. Началось что-то новое. И он был готов к этому — в своём золоте и чёрной стали, с холодным огнём в глазах и тихим, едва родившимся теплом внутри.
После того как официальные речи смолкли, а дипломы были бережно спрятаны в самые надёжные сумки, энергия толпы не утихла, а лишь сменила вектор. Кто-то поехал домой к родителям, кто-то — в рестораны с семьями. Но ядро — Глеб, его друзья и неугомонная Троица — двинулось туда, где заканчивались все их университетские дороги. В клуб «Формула».
Это было место-легенда: подвальное помещение с липкими полами, граффити на стенах, изображающими химические формулы и похабные рисунки, и звуковой системой, которая трещала на максимальной громкости. И большая надпись на пол стены, кричащая: «Здесь был Панк».
Здесь, на первом курсе, Глеб впервые напился с новоиспечёнными друзьями. Здесь же они потом, уже на втором курсе, отгребали от Якудз после того, как Глеб задел кого-то из них. Здесь же всем курсом отмечали сдачу сессии, а Бэд потом неделю оттирала со своей белоснежной куртки непонятные пятна.
И вот они вернулись сюда, но уже другими.
Глеб в своём золото-чёрном великолепии смотрелся здесь, как инопланетянин. Его костюм и шляпа резко контрастировали с потрёпанным интерьером. Он снял пиджак, расстегнул ещё пару пуговиц на рубашке, сдвинул шляпу на затылок — и образ тут же приобрёл нужную долю бунтарского шика.
Троица сразу же ринулась к барной стойке, заказывая самое дешёвое пиво и самогон «для своих». Точнее, заказывала Пушка, которой пару недель назад исполнилось восемнадцать, Невос и Эвил стояли позади с горящими глазами. Нео и Ники сразу же полезли в самое пекло танцпола, где Нео, как обычно, отплясывал так, будто его бьёт током. Алф и Джаст устроились за столиком, сплетя руки под столом, и с улыбкой наблюдали за хаосом.
Глеб купил бутылку виски — уже не ту дешёвую бормотуху, что пил раньше, а что-то приличное и разлил по стопкам тем, кто был рядом: Хайди, мрачно кивнувшему в знак благодарности, Клешу и Секби, сцепившимся в углу, Сантосу и Клайду, которые пришли вместе, но старались делать вид, что это случайность.
— За что? — Крикнула Пушка, поднимая свою стопку с самогоном.
— За тех, кто выжил! — Прокричал в ответ Нео с танцпола.
— За «Формулу»! — Добавил Алф.
— За нас! — Закончил Глеб и его голос перекрыл грохот музыки.
Они выпили. Глеб почувствовал знакомое жжение в горле, но на этот раз оно не несло с собой желания забыться. Оно было... праздничным.
Обошёл клуб, касаясь рукой стен, словно прощаясь. Вот угол, где он впервые поцеловался с какой-то девчонкой с фармы. Вот место у туалета, где он тушил окурок о лысину охранника. Вот дверь в подсобку, где они с Нео однажды прятались от долгов и не только...
К нему подошла Лена и выглядела она непривычно расслабленной.
— Ностальгируешь, Квадратноголовый? — Крикнула она ему на ухо, чтобы перекрыть музыку.
— Констатирую факты, — ответил он, — здесь был пройден важный этап со всеми вытекающими.
— И втекающими, — ухмыльнулась она и в её глазах плеснулась та самая, старая, острая Лена. Та, что была до всего этого кошмара.
Они простояли так минутку, плечом к плечу, наблюдая, как Троица пытается научить Хайди какому-то дикому танцу.
— Спасибо, что пришла, — сказал Глеб.
— Куда я денусь, — махнула она рукой, — здесь же всё моя молодость. Или то, что от неё осталось.
— Тебе всего двадцать семь, молодость, — со смешком произнёс Глеб.
Лена на это лишь закатила глаза с улыбкой.
***
Музыка в «Формуле» вышла на тот уровень громкости, когда она перестаёт быть просто звуком и превращается в физическое давление на стены. Воздух был густым от пота, дешёвого парфюма и алкогольных паров. Глеб, пробираясь сквозь толпу к туалету, чувствовал, как вибрация басов отдаётся в его костях. Он был на взводе — праздничном, но уже усталом.
Он толкнул дверь в мужскую комнату. Здесь было немногим тише, пахло хлоркой, сигаретным дымом и чем-то кислым. Глеб направился к писсуару, как вдруг его взгляд упал на дальнюю кабинку. Дверь в неё была не до конца закрыта, прижата чьим-то ботинком. И в щель было видно...
Глеб замер. Его мозг, затуманенный виски, на секунду отказался обрабатывать информацию.
В тесном пространстве кабинки, прижавшись к стене, стояли двое. Высокий, мощный Хайди, его лицо было искажено не привычной мрачной усмешкой, а какой-то дикой, животной яростью. Руки в чёрных перчатках без пальцев впились в плечи другого человека, прижимая его к кафелю.
И этим другим человеком был... Артур Николаевич Арлабус.
Бывший (Глеб сам не понимал, в какой момент он стал таковым) глава Якудз, преподаватель, всегда такой холодный и надменный, был прижат к стене. Его идеальная причёска была растрёпана, дорогой пиджак смят. Но на его лице не было страха или гнева, только ожесточённое, яростное принятие. Он не пытался вырваться, наоборот, его собственная рука впилась в куртку Хайди, притягивая ближе. Их тела были сцеплены в жестоком, почти боевом поединке, но это был не бой. Это было нечто иное.
Глеб увидел, как Хайди что-то прошипел, уткнувшись лицом в шею Арлабуса. Тот в ответ запрокинул голову, обнажив горло, и его губы сложились в беззвучный стон. Это было одновременно отвратительно и... интимно до боли. Старая, гнилая связь, разорванная предательством, теперь пульсировала в этой вонючей кабинке, как незаживающая рана.
Их взгляды — полные ненависти, голода, какого-то древнего, тёмного понимания — встретились со взглядом Глеба в щели. Хайди вздрогнул, его глаза расширились от ярости и шока. Арлабус тоже увидел его и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на стыд, но тут же погасло, сменившись ледяным вызовом.
Глеб не стал ничего говорить, просто медленно, очень медленно отступил назад, не отрывая от них взгляда, вышел из туалета и закрыл за собой дверь.
Он прислонился к стене в коридоре, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Перед его глазами стояла эта картина: два врага, два павших титана, разрывающие друг друга на части в грязном клозете. Это было не про секс, а про власть, про боль, про невозможность разорвать связь, которая стала ядовитой, но осталась единственно реальной.
Он понял всё. Понял, почему Хайди так легко сместил Арлабуса. Понял ту странную, напряжённую энергетику между ними. Это была не борьба за власть. Это был развод. Самый грязный, самый болезненный развод двух людей, которые когда-то были чем-то большим, чем просто учитель и ученик.
Глеб сгрёб ладонью пот со лба. Его праздничное настроение испарилось, оставив после себя горький, металлический привкус. Он посмотрел на дверь в туалет, за которой продолжалось то безумие, и почувствовал... не отвращение. Скорее, леденящее душу понимание.
Они все были сломаны. Каждый по-своему. И их демоны находили друг друга в самых тёмных углах, чтобы продолжить свою вечную войну.
Он развернулся и пошёл обратно в зал, к музыке, к свету, к своим друзьям. Но теперь он знал, что даже в самой громкой музыке есть тихие, тёмные ноты. И что его собственная война была ещё впереди. И она, возможно, будет не менее грязной и болезненной, чем та, что он только что увидел.
***
Позже, когда виски сделал своё дело, а музыка стала ещё громче, Глеб оказался в центре танцпола. Его чёрно-золотая фигура двигалась с какой-то новой, животной грацией. Он не паясничал, как Нео, просто отдавался ритму, закрыв глаза, позволяя музыке вытряхивать из себя последние остатки напряжения. Его чёрные украшения поблёскивали в стробоскопах, золото на запястье ловило свет.
К нему присоединилась Бэд, сбросившая каблуки и танцевавшая босиком, с диким огнём в глазах. Потом — Нео и Ники, а затем вся Троица. И даже Хайди, в конце концов, пустился в пляс, мрачно и сосредоточенно, как на боевом задании.
Это был не просто выпускной. Это была последняя ночь их старой жизни. Их последний общий выдох перед тем, как разбежаться по своим взрослым, сложным мирам. Они были вместе — весёлые, пьяные, безумные и бесконечно родные. И Глеб, с его новыми проколами, чёрным лаком и золотом, был их королём на одну ночь.
Под утро, когда музыка стихла и остались только самые стойкие, Глеб стоял на пороге «Формулы», глядя на розовеющее небо. Рядом с ним молча стояли Хайди, Нео и Алф.
— Ну что, — хрипло произнёс Нео, — это было хорошо.Друзья не совсем поняли, говорил он про выпускной или про годы обучения.
— Есть такое, — согласился Глеб и все остальные.
Он повернулся и в последний раз посмотрел на тёмный проём клуба. На место, где кончилось его детство и где началась его взрослая жизнь.
Он снял с себя золотой браслет и кольцо и сунул их в карман. Остался только чёрный лак на ногтях и сталь в брови. Символы. Его личные символы.
— Поехали, — сказал он друзьям, — впереди новый день.
И они пошли по пустынным утренним улицам — банда выпускников, у которых в карманах лежали дипломы, а в сердцах — тяжёлое, светлое и бесконечно дорогое воспоминание об этой ночи.
Следующее утро после выпускного било по головам не только похмельем, но и ярким июльским солнцем, бессовестно лезущим в глаза. Частный групповой чат, который Алф переименовал в «Безбашенные выпускники-химики», с утра взорвался сообщениями.
Первым, как всегда, написал Нео, должно быть, проснувшийся с дикой жаждой и потребностью высказаться.
Нео: Ребзя, я помню как мы танцевали, шли... а потом как я блевал у подъезда. Это норма?
Ники: Это ты на мои новые кроссовки блевал. Мы тебя разобрали по запчастям и занесли. Всё норма.
Алф: А кто мне на куртку виски пролил? Я пахну как алкоголик с опытом.
Джаст: Ты и есть алкоголик с опытом, просто обычно не пахнешь.
Пушка: А мы с Эвилом и Невосом на крыше гаража встретили рассвет. Круто было.
Невос: Кто-то потерял кастет. Чёрный, с надписью. Теперь он мой.
Сообщения сыпались друг за другом — обрывки воспоминаний, тупые шутки, вопросы о потерянных вещах. Все были в одинаковом состоянии — разбитые, но счастливые. Все, кроме одного.
Алф: А где Пугод? Он вчера вообще выглядел как именинник, который всех перетанцевал.
Нео: Он с нами до угла дошел, сказал: «все, я спать» и ушёл к себе.
Джаст: Наверное, спит ещё. Его же там малость прижарило.
Ники: Глеб, ты живой? Отзовись!
Хайди:...
Прошёл час. Два. Шутки поутихли, сменившись лёгким недоумением.
Нео: Ну чё он там, проспал уже наверное. Глеб, выходи, квесты проходить!
Алф: Может, телефон сел? Он же там фотки все время скидывал вчера.
К обеду недоумение начало потихоньку перерастать в тревогу. Нео, который сегодня должен был последний раз зайти в ВУЗ, написал:
Нео: Я мимо его дома проезжал. Окно в его комнате открыто, свет не горит. Странно.
Ники: Может, к Бэд уехал?
Бэд: Нет и на звонки не отвечает. Это не похоже на него. Даже в самые его... трудные периоды, он всегда брал трубку от меня.
Тишина из чата стала расползаться в реальность. Все помнили его странное, отрешённое поведение в конце вечера. Помнили, как он стоял и смотрел на «Формулу», словно прощаясь.
Хайди, обычно молчаливый, всё же вклинился в разговор.
Хайди: Он вчера что-то видел в туалете. Я его там встретил. Он такой... бледный стал.
Нео: Что? Что он видел?
Хайди: Не твоё дело. Но он выглядел так, будто ему показали ад в миниатюре.
Это сообщение повисло в чате тяжёлым камнем. Все вдруг осознали, что их Глеб, их колючий, неуязвимый Пугод, который только вчера сиял, как золотой идол, мог просто испариться.
Бэд: Всем оставаться на месте. Я еду к нему. У меня есть ключ.
Нео: Я с тобой!
Алф: Мы все с тобой.
Через сорок минут они стояли у двери квартиры Глеба. Бэд дрожащей рукой вставила ключ в замок. Дверь открылась.
В квартире было пусто и идеально чисто. Посреди комнаты на полу аккуратно стоял его рюкзак. Рядом — свёрнутый в трубочку диплом в красной корочке.
На столе лежал его телефон. Рядом с ним — ключи от квартиры и кошелёк. Всё, без чего нельзя выйти из дома.
И не было самого Глеба.
Они обыскали всю квартиру — крошечную кухню, ванную, комнату. Нигде. Окно в его комнате было открыто настежь, и ветер шевелил занавески. На кровати лежала его золотая рубашка, аккуратно сложенная. А его чёрный костюм, галстук и шляпа висели на спинке стула.
Он ушёл. Исчез, оставив после себя всё, что делало его Глебом Квадратноголовым — студентом, выпускником, другом. Остался только пустой дом и тихий, нарастающий ужас в сердцах тех, кто его знал.
Бэд: Его нет. Он ушёл. И я не знаю, куда и зачем.
Тишина в чате «Безбашенные выпускники-химики» стала звенящей. Сообщения прекратились. Тревога, которая сначала была лёгким облачком, теперь накрыла всех тяжёлым, свинцовым колпаком. Бэд, побледневшая как полотно, одним движением скинула каблуки и бросилась к своей машине.
— Я еду на дачу, — бросила она в оцепеневшим друзьям, уже набирая скорость, — он мог туда уехать. Должен был!
Машина вырвалась из города, подпрыгивая на колдобинах просёлочной дороги. Бэд давила на газ, не обращая внимания на знаки, её пальцы белыми пятнами сжимали руль. В голове стучало: «Только бы там. Только бы сидел на крыльце, хмурый и колючий, как всегда».
Она влетела на участок, не заглушая двигатель, и выскочила из машины. Дача стояла тихая, заброшенная. Замок на двери висел нетронутый. Она с силой дёрнула его — он поддался с знакомым щелчком (она же и вставляла его последнего затворничества Глеба).
— Глеб?! — Её крик пропал в гнетущей тишине сада. Ответило только пение птиц.
Она вломилась внутрь. Внутри пахло пылью и затхлостью. Всё было так, как он оставил после своего последнего визита. Никаких следов недавнего присутствия: ни крошки на столе, ни намокшего полотенца в ванной. Бэд обежала все комнаты, заглядывая под кровати, в чулан — везде пустота и тихий укор.
Она прислонилась к косяку двери, чувствуя, как подкашиваются ноги. Его здесь не было. И не было очень давно.
Она достала телефон. В чате уже висели десятки сообщений.
Нео: Ну что?
Алф: Бэд, выкладывай уже!
Хайди: Он там?
Она с трудом выдавила из себя ответ:
Бэд: Его тут нет и не было. Всё заперто.
В чате воцарилась мёртвая тишина. Её нарушил Хайди:
Хайди: Тогда он либо мёртв в канаве, либо... Он что-то задумал. То, о чём никто не должен знать.
Нео тут же создал новый чат: «Поиск Пугода (без паники)». Туда добавили всех, включая Троицу и даже осторожно подключили Лену и Кочанова.
Начался адский хаос скоординированных действий. Нео и Алф с Джастом прочёсывали район вокруг «Формулы» и его дома, опрашивая всех подряд — бомжей, таксистов, бабулек у подъездов. Ответ один: «Не видели такого».
Троица использовала свои сомнительные, но эффективные методы: они вломились в подсобку клуба и проверили камеры наблюдения (которые, как оказалось, уже давно не работали), а потом пошли шастать по ближайшим стройкам и гаражам с криками: «Пугод, выходи!».
Лена, используя свои служебные возможности, тихо проверила все больницы и морги города. Результат — ноль.
Кочанов... Кочанов молчал. Он не писал в чат, но Бэд знала — он звонил всем своим старым связям, проверяя самые тёмные и невозможные варианты.
К вечеру все собрались у Бэд. Карты города, распечатанные из интернета, были испещрены крестиками и пометками «проверено». Все версии были исчерпаны.
— Он просто испарился, — прошептала Ники, ломая руки.
— Так не бывает, — мрачно возразил Хайди, — его кто-то взял или он сам намеренно ушёл.
И тут Нео, сидевший в углу и лихорадочно листавший переписку на телефоне, поднял голову. Его лицо было бледным.
— Ребзя... а Санчез? Тот чудак с биофака? Он тоже молчит. И вчера в клубе его не было, и сегодня его никто не видел.
В комнате повисла гробовая тишина. Все вдруг вспомнили того самого, яркого, как попугай, парня с белыми волосами и его нездоровый интерес к Глебу.
Бэд: Всем. Всем! Кто знает что-то про Санчеза? Где он живёт? С кем общается? Срочно!
Но чат молчал. Никто ничего не знал. Санчез всегда был призраком и теперь, возможно, он утащил с собой в небытие и их Глеба.
А сам Глеб в это время был уже далеко за городом. Он сидел в полупустой электричке, уставившись в промокающее от дождя окно. В его кармане лежал новый, «чистый» телефон и пачка наличных. На нём была простая чёрная футболка и потрёпанные джинсы. Никакого золота, никакого лака, только сталь в брови и холодная решимость в глазах.
Он смотрел на убегающие назад поля и думал о том, что его война только началась. А первым её этапом стало его собственное прошлое. Он его просто отрезал, как ненужный балласт.
Он был никем и это было его главным оружием. Он вернётся, но сильно позже.
Лето, которое должно было стать самым беззаботным в их жизни — первое лето после выпуска, — превратилось в один сплошной, тягучий кошмар поисков. Ощущение бессилия висело в воздухе, густое, как смог.
Первые недели были самыми активными и отчаянными. Бэд, Нео, Хайди и Алф с Джастом буквально прочёсали весь город. Они обзванивали больницы, морги, вокзалы, расклеивали ориентировки с его последней фотографией — в золотой рубашке и с дипломом в руках, но город молчал. Глеб исчез бесследно, словно его и не было.
Кочанов, используя свои старые, ещё доакадемические связи, наводил справки в криминальных кругах. Ответ был один: «Не наши. Не брали». Это было и облегчением, и новым тупиком.
К августу стало ясно: Глеб не жертва. Он исчез намеренно, бросил по своей воле. Оставил одних с их тревогой и вопросами.
И именно тогда фокус внимания незаметно сместился. С того, кто ушёл, на тех, кто остался. А главной точкой приложения заботы стала Лена с маленьким Борей.
Инициативу неожиданно взяла на себя Троица. Вернее, её ядро — Пушка и Эвил. Невос помогал, но больше занимался технической стороной — он взломал все городские камеры, к которым был доступ, пытаясь вычислить маршрут Глеба в ту ночь (безуспешно).
Пушка, с её гиперактивностью и внезапно проснувшимся материнским инстинктом, стала кочевать между своей съёмной квартирой и домом Лениной мамы. Она не спрашивала, не лезла с расспросами, просто приходила и делала.
— Жирафа, я тут купила кучу этих... памперсов. Куда их складывать?
— Лен, а он уже на кашу перешёл? Я тут рецепт от своей бабушки выудила, сейчас сварю!
— Дайте мне его, я погуляю, а вы поспите.
Она могла часами возиться с Борей, нося его по дому и объясняя ему устройство мира на своём языке, полном сленга и отборного мата. Борис, к удивлению всех, её обожал и находился в счастливом визге при её появлении.
Эвил, более молчаливый и практичный, взял на себя мужскую работу — таскал коляску по лестнице, чинил калитку, ездил за продуктами. Он был тенью, твёрдой и надёжной опорой в быту.
Однажды Пушка застала в доме Лены незнакомую девочку-подростка. Высокую, худую, с умными, слишком взрослыми глазами и знакомым, ледяным выражением лица. Это была Катя. Дочь Кочанова.
Они уставились друг на друга — рыжая бестия с пирсингом и юная аристократка в идеально скроенном платье.
— Ты кто? — Нахмурилась Пушка.
— А ты? — Парировала Катя, поднимая подбородок.
— Я... я тут за братиком твоим присматриваю, а ты?
— Я его сестра. Имею право.
Поначалу было напряжение. Две абсолютные противоположности, но их объединяло одно — маленький Боря. Катя, с её недетской серьёзностью, могла часами сидеть у его кроватки, читая ему вслух не сказки, а научные статьи (она была уверена, что это полезнее). Пушка же устраивала ему «развивающие дискотеки» под свой панк-рок.
И как-то раз они обнаружили, что сидят на кухне вдвоём, пьют чай и едят печенье, которое испекла Пушка (невероятно сладкое и почти несъедобное).
— Он на отца похож, — вдруг сказала Катя, ломая печенье о край стола, — тот же взгляд.
— Зато характер, гляжу, будет мамин, — фыркнула Пушка. — Упёртый, блин. Никак с ложкой не договоримся.
— Это хорошо, — неожиданно улыбнулась Катя, — значит, прорвётся.
Так родился их странный альянс — Пушка и Кавеори. Они вместе сидели с Борей, спорили о музыке и книгах, и Пушка потихоньку учила старшую... расслабляться. Показывала ей глупые мемы, водила на крыши, чтобы просто посидеть и помолчать.
Это не было весельем, только тихая, упрямая работа по сохранению того клочка нормальности, что у них остался. Они создали свой маленький, хрупкий мирок вокруг ребёнка, который ничего не знал ни о пропажах, ни о мести, ни о взрослой боли.
Лена, наблюдая за ними, иногда позволяла себе выдохнуть. Она видела, как Пушка, вся такая колючая и неформатная, нежно качает Борю, напевая ему какую-то блатную песню. Видела, как Катя, всегда такая сдержанная, смеётся над её дурацкими шутками.
Это не заполняло пустоту от отсутствия Глеба, но давало слабую, тёплую надежду на то, что жизнь, какая бы она ни была, всё равно продолжается. Даже если её главный затейник и вдохновитель куда-то пропал.
А где-то далеко, в другом городе, человек со стальной серьгой в брови и холодными глазами по чужим документам покупал билет на поезд. Его война только начиналась, но он даже не представлял, какой тыл остался ему за спиной. Тыл, который держался на хрупких плечах рыжей панк-девчонки, четырнадцатилетней девочки и женщины, которая научилась спать с одним глазом, прислушиваясь к дыханию сына.