Пересдача чувств

В одном небольшом городе жили похожие как две капли воды брат с сестрой. Он — застенчивый, но очень способный мальчик, постоянно ищущий ответы на те вопросы, на которые нет ответа у взрослых. Она — бойкая, смелая и юркая девочка, всегда готовая в любой момент сорваться в приключение.

И насколько бы одинаковыми они не были внешне, они совершенно разные внутри. Но кое-что их объединяло — любовь друг другу. Они всегда могли выйти на подмену друг другу, помочь, за ноги вытаскивали из самых страшных проблем.

Такие разные, но такие одинаковые... Их путали иногда даже собственные родители. Одинаковые русые непослушные волосы до плеч, яркие бирюзовые глаза... Светлая кожа, на которой россыпью звезд располагались темные пятнышки витилиго.

И вот однажды, когда город утопал в рыжем вечернем свете, а тени становились длиннее и таинственнее, случилось нечто, что положило начало их величайшему приключению.

Илия, как обычно, сидел в углу комнаты, уткнувшись носом в пожелтевшие страницы старого фолианта, что нашёл на чердаке. Книга была полна странных схем и символов, которым не было названия ни на одном известном языке.

— Смотри, Лена, — прошептал он, проводя пальцем по причудливому рисунку, изображавшему дерево с хрустальными листьями, — они же не настоящие, верно? Таких не бывает.

Лена, которая в это время изобретала новый способ забраться на книжный шкаф без стула, мгновенно соскочила на пол.

— Всем чего-то не бывает, пока кто-то не найдёт! — Уверенно заявила она, подходя и заглядывая через его плечо. — Что это за книга? Похоже на шифровку. Может, там карта сокровищ?

Она потянулась перелистнуть страницу, но в ту же секунду её пальцы коснулись пергамента, а пальцы Илии всё ещё лежали на рисунке. Раздался тихий щелчок, будто повернулся невидимый ключ в скрытом замо́ке. Книга вдруг вырвалась из их рук, раскрылась посередине и зависла в воздухе, а от её страниц повалил густой, серебристый туман.

Он был густой, как молоко, и холодный, как зимний ветер. Он заполнил комнату за секунды, скрыв от глаз стены, потолок и привычный мир за окном.

— Держись за меня! — крикнула Лена, ни на секунду не теряя присутствия духа, и схватила брата за руку.

— Я не отпущу, — твёрдо ответил Илия, сжимая её ладонь.

И тут туман рассеялся так же внезапно, как и появился. Но комната была уже не их. Книга с грохотом упала на пол, но это был не пол их дома, а мягкий, изумрудный мох. Они стояли в лесу, где деревья были выше самых высоких башен их города, с ветвей свисали не листья, а самые настоящие хрустальные колокольчики, которые тихо звенели на ветру. Воздух звенел магией и пах незнакомыми цветами.

Они стояли, не в силах вымолвить и слова, всё ещё крепко держась за руки. Их одинаковые бирюзовые глаза были широко распахнуты от изумления, а россыпь звёзд на их коже, казалось, светилась в этом неземном сиянии.

И тут из-за ствола могучего дерева появилась маленькая фигурка. Это было странное существо, похожее на лису с крыльями бабочки и глазами-сапфирами. Оно посмотрело на них, склонив голову набок.

И существо вдруг пропело тонким, серебряным голоском:

— О, двойник, чей лик раздвоен, но чья суть едина в вере. Вы попали в мир ино́й, где тропа легла пред вами. Здешний ключ у вас в руках, в книге, что меж мирами.

Мир наш, Сильверин, зовётся, он от сглаза дремлет в силе. Но ушёл хранитель знаний, с ним и магия угасла. Чтоб вернуть его из плена, нужна двойная сила.

Лена первая нашла в себе голос.

— То есть эта книга... была дверью? — Она посмотрела на упавший на мох фолиант.

— А это существо... оно говорит, что мы здесь не случайно, — тихо, уже анализируя, сказал Илия, — нам нужен кто-то. Хранитель.

Крылатая лиса кивнула и махнула хвостом, указывая вглубь леса, где терялась тропинка, выложенная светящимися камнями.

Лена сжала кулаки, а в её глазах зажглись знакомые Илии огоньки азарта.

— Что ж, раз мы здесь оказались, значит, так надо. Не оставлять же этого хранителя в беде!

Илия глубоко вздохнул. Его учёный ум кричал о невозможности происходящего, но рука сестры в его руке и её непоколебимая уверенность были реальнее любой науки.

— Хорошо, — сказал он, — но мы делаем всё осторожно и не расцепляем руки.

И вот они пошли, как в воду, по тропе из светящихся камней, держась крепко за руки. Их ждал мир, где трава шептала под ногами, реки пели песни, а опасность таилась в самой красивой тени. Но они были вместе, а значит, всё было возможно.

Они шли, не размыкая рук, сквозь чащу, где ветви цеплялись за их плечи, словно пытались удержать. Переходили ручьи, вода в которых звенела, как стекло, и обходили омуты, храпящие во сне. Они были неразлучны, как того и договорились.

Но случилось так, что тропа сузилась, и им пришлось идти друг за другом. Лена шла впереди, раздвигая папоротники, размером с колесо телеги.

— Держи меня за руку! — Крикнула она, протягивая ладонь назад.

— Крепко! — Отозвался Илия и его пальцы сомкнулись на её запястье.

И в тот миг из-под самой земли, из тени папоротника, вырвалась та самая хтонь. Нечто в длинном, чёрном плаще, что стелилось по земле, не шевелясь. Пустота под капюшоном была страшнее любой маски, а костяные пальцы, белые и острые, метнулись к Илие.

Он вскрикнул от неожиданности и ужаса и его рука рефлекторно разжалась. Этого мгновения хватило. Холодные пальцы обхватили его, плащ взметнулся, и тень поглотила мальчика. Не крик, не шум — лишь тихий, леденящий душу шелест исчезнувшей материи. И его не стало.

— Раф! — Закричала Лена, но в ответ была лишь гнетущая тишина леса.

Она металась, звала, плакала, но Сильверин молчал. И от этого безмолвия, от этой внезапной пустоты в её ладони, мир поплыл перед глазами. Повалились деревья, померк свет хрустальных листьев, и её собственная боль, острая и всепоглощающая, вырвалась наружу чёрным вихрем.

А когда она смогла снова открыть глаза... она сидела на пыльном полу собственного чердака. Сквозь слуховое окно лился обычный вечерний свет её мира. Пахло старыми книгами и пылью, а не магией. В руках она сжимала не руку брата, а тот самый старый фолиант. Он был молчалив и обычен.

Рыдание подкатило к горлу. Она потеряла, отпустила его руку. Боль была такой физической, словно у неё вырвали часть самой себя. Лена схватилась за грудь, не в силах дышать, и слёзы хлынули ручьём, оставляя тёмные дорожки на пыльном полу.

И тут произошло странное: из тени, из-за старого сундука, бесшумно вышел большой, угольно-чёрный кот. Его янтарные глаза, полные немого понимания, были зациклены на ней. Он подошёл и упёрся лбом в её колено, принялся мурлыкать низко, глубоко, словно пытаясь прогнать боль своей собственной вибрацией.

Вслед за ним появилась изящная кошка с шелковистой шерстью и белым, идеально завязанным бантом на шее. Она легла рядом, свернувшись калачиком, и принялась вылизывать Ленину руку своим шершавым язычком, будто стирая следы слёз.

А в открытое окно, бесшумно взмахнув крыльями, влетела сова. Бурая, серьёзная, с огромными, мудрыми глазами. Она села на спинку старого кресла, посмотрела на Лену и тихо уханула — звук был похож на утешение.

Они не говорили и их молчаливое участие, их тёплое, живое присутствие стало якорем в море отчаяния. Кот мурлыкал, кошка лизала ей руку, сова смотрела, принимая её боль в свою тихую, ночную душу.

Лена не рвалась сразу же искать дверь обратно. Она понимала — эта боль была теперь частью пути. Её нужно было принять, пережить, прочувствовать до дна, чтобы идти дальше и стать сильнее. Она обняла чёрного кота, уткнулась лицом в его тёплую шерсть и позволила себе плакать. Плакать, пока боль не превратилась из острого ножа в тупую, но терпимую тяжесть.

Она потеряла часть себя, но не была одна. Её скорбный страж — упрямый кот, нежная кошка и мудрая сова — сторожили её покой, давая ей время собрать осколки своего сердца в новую, пусть и навсегда изменённую форму.

И в тишине чердака, под взглядом животных-утешителей, рождалась не новая отчаянная погоня, а тихая, непоколебимая решимость.

***

Лена проснулась с лицом мокрым от слёз и тяжёлым комом в груди. Сон был настолько ясным и тактильным, что ещё несколько минут она не могла отличить его от реальности. Она чувствовала на ладони шершавый язык кошки, слышала низкое мурлыканье кота и видела перед собой огромные, мудрые глаза совы. И пустоту в другой руке, где должен был быть Илия.

Она схватила телефон и набрала Бэд. Та ответила с первого гудка, голос сонный, но настороженный.

— Лен, что случилось? Всё в порядке? А с малышом?

—Я видела сон, — выдохнула Лена и голос её дрогнул, — про нас. Про... него.

Она стала рассказывать: сначала сбивчиво, потом всё увереннее, погружаясь в воспоминание о сне, как в другую реальность. Про книгу, про лес с хрустальными листьями, про крылатую лису. Про то, как они с братом не разжимали рук и про чёрную тень, что забрала его, оставив в её ладони ледяную пустоту.

— А потом... потом я очнулась на чердаке, одна. И мне было так больно, Насть, так пусто... — её голос сорвался. Она замолчала, пытаясь совладать с дыханием.

— Я здесь, я слушаю, — тихо сказала Бэд на другом конце провода.

— И тогда пришёл он, — продолжила Лена, уже тише, — чёрный упрямый, с янтарными глазами, кот. Он упёрся лбом мне в колено и замурлыкал. Потом кошка... изящная, с белым бантиком на шее, стала лизать мне руку. А потом сова влетела в окно, села и смотрела на меня своими огромными глазами. И они... они просто были со мной. Не уходили, пока я не выплакалась.

На другом конце провода повисла тишина. Затем раздался короткий, сдавленный звук — не то вздох, не то усмешка.

— Ну надо же, — произнесла Бэд и в её голосе сквозь остатки сна пробилась знакомая, язвительная нотка, — приснились тебе твои звериные покровители. Упрямый чёрный кот, говоришь? Ну прямо вылитый наш колючий ёжик, который места себе не находит. Только тот мурлыкать вряд ли станет, скорее укусит за палец.

Лена слабо улыбнулась в трубку, вытирая ладонью щёки.

— А кошка с бантиком... это я? — Продолжала Бэд и теперь в её тоне явственно слышалась ухмылка. — Изящная, с идеальной причёской даже во сне? Ну спасибо, польщена. А сова сидит себе на дереве, всех видит, всё знает, но помалкивает. Ни дать ни взять наш профессор-призрак.

Она замолчала, и Лена слышала, как она закуривает на том конце провода.

— Ну и сон, сестрёнка, прямо бестиарий наш внутривузовский приснился. Только главного героя не хватает — жирафа, то есть, — голос Бэд стал мягче, — это тебе всё перемолотое вылезает: и страхи, и надежды. Вся наша братия пришла тебя успокаивать, даже во сне от нас покоя нет.

Лена закрыла глаза, снова чувствуя призрачное тепло кошачьих тел.

— Они помогли, — тихо призналась она, — мне не стало легче, но тише, как будто я не одна в этой пустоте.

— Ты и не одна, — твёрдо сказала Бэд, — у тебя есть упрямый кот, который носит чёрное и хмурится. Есть кошка с бантиком, которая вечно врет, что всё в порядке, и даже сова есть, которая, я уверена, тоже как-то по-своему переживает. Так что держись, Рафа, мы все тут, даже во сне.

***

Двадцать первое марта. День, который Глеб предпочитал забывать. В этом году он проснулся с тяжёлым, знакомым чувством — ожиданием пустоты. Он не ждал подарков и звонков. Привык к тому, что все забывают и в этом был свой горький комфорт.

Но всё пошло не так с самого утра.

Первым позвонил Нео. Не с привычными подкатами, а с искренним, чуть взволнованным: «С днём рождения, мудила! Готовься, сегодня накроем!» и бросил трубку, не дав ничего спросить.

Потом пришла смска от Хайди. Короткая и без эмоций: «С др. Держись.» Для Хайди это было почти признание в вечной дружбе.

На пороге появилась Бэд. Не с дорогим подарком, а с огромным домашним пирогом, который она, судя по всему, пекла сама — на щеке у неё было пятно муки, а волосы были собраны в неопрятный пучок.

— Не смотри так, я не подавлюсь от сантиментов, — отрезала она, давая ему в руки ещё тёплый противень, — это тебе, чтобы ты поменьше всякую дрянь ел. И да... с днём рождения, братик.

Она ушла, оставив его в лодке с пирогом и нарастающим ощущением сюрреалистичности.

В университете его ждал главный сюрприз — Дмитрий Владимирович Кочанов. На паре он не просто кивнул ему — он задержал на нём взгляд. И в этих обычно пустых глазах было что-то новое. Уважение, может быть. И что-то ещё, чего Глеб не мог расшифровать. После пары профессор подошёл к нему.

— Квадратноголовый, ваша работа по стабилизации мембран... есть интересные моменты. Зайдите ко мне завтра, обсудим. — пауза. И тише, почти невнятно — С днём рождения.

Глеб остался стоять с открытым ртом. Кочанов не просто помнил — он проявил инициативу. Впервые за долгие месяцы.

Одногруппники — Нео, Алф, Джаст и Секби — окружили его после пар. Они были неестественно весёлыми, шумными, хлопали его по плечам, тащили в столовую, где уже был накрыт стол с пиццей и газировкой. Они кричали «Сюрприз!» и смеялись от его ошарашенного лица.

— Ты думал, мы забыли? — Ухмыльнулся Нео. — Да мы с прошлого года готовились!

— Готовились к тому, чтобы обожраться пиццей за мой счёт? — Съехидничал Глеб, но внутри что-то ёкнуло. Они помнили.

Даже Троица подкатила на самокатах к универу и вручила ему свёрток, замотанный в чёрную изоленту. Внутри оказался кастет с выгравированной надписью «За науку!».

— Чтобы не расслаблялся, — многозначительно сказала Пушка, подмигнув.

Всё это было странно. Тепло, но... неестественно. Как будто они играли в счастливую семью, стараясь скрыть какую-то тайну. Глеб ловил на себе взгляды, полные какого-то особого ожидания, видел, как они перешёптываются и замолкают, когда он приближается.

Вечером он шёл домой, в своей старой куртке, с кастетом в кармане и ощущением лёгкой странности. Его телефон взорвался сообщениями из общего чата, куда его, оказывается, снова добавили. Смешные гифки, поздравления, даже старые фото с прошлых дней рождений.

Он зашёл в подъезд, поднялся к своей квартире... и замер. Из-под двери лился свет. И доносились голоса. Много голосов.

Он вставил ключ в замок с трясущимися руками. Дверь распахнулась.

— С днем рождения!

Крик оглушил его. В его скромной квартире было битком набито народу: вся группа, Троица, Хайди с Ники, даже Клеш и Секби прижались к углу. В центре комнаты стояла Бэд с огромным тортом в виде молекулы ДНК, и улыбалась своей самой язвительной улыбкой.

А у окна, чуть в стороне, прислонившись к косяку, стоял Дмитрий Владимирович Кочанов с бокалом в руке. И кивнул ему, когда их взгляды встретились.

Глеб обвёл взглядом всю эту невероятную картину: его друзья, сестра, его... учитель. Все здесь ради него.

И тут его взгляд упал на одинокую фигуру, сидящую в углу на кухонном стуле. Лена. Она сидела, закутавшись в большой кардиган, с бледным, уставшим лицом. Но на губах играла лёгкая, почти невесомая улыбка, и она смотрела прямо на него.

И в этот момент Глеб всё понял: вся эта странная неестественность, все эти взгляды и шёпоты. Они не просто вспомнили. Они... простили. Решили, что пора, что его боль — это и их боль тоже. И они вернули его домой.

Глеб не смог сдержаться. Слёзы, которых не было столько месяцев, выступили на глаза. Смахнул их тыльной стороной ладони и рассмеялся — тихо, счастливо, по-настоящему.

— Ну что, именинник, — подошла к нему Бэд, обняв за плечи, — рассказывай, как ты нас всех удивишь в этом году?

И Глеб смотрел на всех этих людей, на этот безумный, единственно возможный свой мир, и чувствовал, как лёд внутри окончательно тронулся. Не с грохотом, а с тихим, нежным звоном. Как те хрустальные листья во сне Лены.

Вечеринка стихла. Шумные голоса сменились тихим перешёптыванием, а потом и вовсе утихли. Гости разошлись, оставив после себя пустые стаканы, крошки торта и тёплую, дружескую пустоту. Глеб остался один в своей квартире, но одиночество это было новым — не гнетущим, а насыщенным эхом только что ушедшего тепла.

Он собирал стаканы на кухне, когда услышал тихий шорох в дверном проёме. Обернулся.

В проёме стоял Дмитрий Владимирович Кочанов. Он не ушёл. Он снял пиджак, остался в жилетке и рубашке с расстёгнутым воротником. В его руках были два стакана с водой.

— Кажется, имениннику тоже нужно питье, — его голос прозвучал приглушённо, без привычной металлической нотки.

Глеб молча взял стакан. Их пальцы едва коснулись. Электрическая искра пробежала по коже, но не жгучая, а скорее... осознающая.

— Спасибо, что пришли, — тихо сказал Глеб.

— Спасибо, что пригласили, — так же тихо ответил Кочанов. Он смотрел на Глеба не как профессор на студента, а как на равного. Как на того, кто прошёл через схожую боль.

Они стояли в тишине кухни, и эта тишина была наполнена всем несказанным, что висело между ними месяцами.

— Мне нужно... сказать, — начал Кочанов и запнулся. Он смотрел куда-то мимо Глеба, в стену, — то, что произошло с Леной — это...

— Не надо, — перебил его Глеб, — вам не нужно ничего объяснять, я знаю достаточно.

Кочанов покачал головой.

— Нет, не знаешь, — он сделал шаг вперёд, — я был пустотой, тенью и в этой тьме я причинял боль не только ей, но и тебе. и... — он сглотнул, — ...и новому человеку, который ни в чём не виноват.

Глеб видел, как тяжело ему даются эти слова. Как они рвутся из него, ломая годами выстроенную защиту.

— Я не прошу прощения, — продолжил Кочанов, — это было бы слишком просто. Я просто... хочу, чтобы ты знал: я вижу, я вернулся. Не весь, но та часть, что способна чувствовать эту боль. И видеть твою.

Он поднял руку и медленно, давая Глебу время отшатнуться, прикоснулся кончиками пальцев к его щеке. Прикосновение было лёгким и холодным, как мрамор.

Глеб не отстранился. Он закрыл глаза, чувствуя, как по его щеке скатывается предательская слеза. Плакал от этого прикосновения, от этого немого «я вижу тебя», которого он ждал так долго.

Кочанов поймал слезу своим пальцем, словно учёный, зафиксировавший редчайшее явление.

— Прости, –— прошептал он. И в этом «прости» было не просьбой о прощении, а констатацией общей, разделённой вины и боли.

Он отвёл руку, но Глеб поймал её своими пальцами. Не сжимая. Просто придерживая. Держа.

— Не уходите, — тихо попросил Глеб, — не сейчас.

Он повёл его не в гостиную, а в свою комнату. Узкую, заставленную книгами и приборами, с неубранной кроватью. В этом был лишь жгучий, невыносимый голод по близости. По пониманию.

Они легли на кровать, не раздеваясь, повернувшись друг к другу лицом. Между ними оставалось пространство, но их руки встретились — пальцы сплелись в немой, отчаянной связке.

Кочанов прижал лоб ко лбу Глеба. Дыхание их смешалось.

— Я здесь, — выдохнул профессор. Это было обещание, — я вижу тебя.

Глеб в ответ лишь сжал его пальцы сильнее. Он чувствовал, как лёд внутри него, многомесячная мерзлота, тает под этим теплом другого, такого же израненного тела. Они не целовались, не искали плотских утех, а просто лежали, дыша в унисон, как два альпиниста, нашедшие друг в друге опору на узком карнизе над пропастью.

Кочанов положил свободную руку Глебу на грудь, над сердцем. Ладонь была тяжёлой и тёплой.

— Всё будет иначе, — прошептал он. Не «всё будет хорошо», это было честнее.

Глеб кивнул, уткнувшись лицом в его плечо. Он вдыхал запах старой книги, лавандового мыла и чего-то неуловимого, что было сутью самого Кочанова. Это было реальнее всего, что происходило с ним за последний год.

Так они и уснули — сплетённые руками, разбитые и целые одновременно, два одиноких острова, нашедшие, наконец, мост друг к другу для тишины. Для того, чтобы впервые за долгое время не быть одним в своей боли.

А за окном медленно светало. Наступало новое утро. Первое утро их новой, странной и хрупкой, но общей реальности.

Апрель встретил университет нежной зеленью и робким солнцем. И вместе с весной в стены старого корпуса полноценно вернулась Лена Зиневич. Не как призрак, промелькнувший в коридоре, а как замдекан — собранная, подтянутая, с новыми, ещё более острыми чертами лица и всё тем же ледяным взглядом. Но что-то в ней изменилось — некая внутренняя ось сместилась, придав ей уверенности.

Она вошла в свой кабинет, сняла с него печати, разобрала кипу бумаг и погрузилась в работу с таким холодным рвением, что даже самые заядлые сплетники приутихли, осознав: Жирафа вернулась не для того, чтобы давать пояснения. Она вернулась, чтобы править.

А в её жизни теперь царил строгий, выверенный до минуты график: работа до пяти, потом — машина, короткая дорога до уютного домика на окраине, где жила её мать. И там её ждало другое царство.

Маленький Борис Дмитриевич Кочанов, Боря, в полтора месяца был существом серьёзным и требовательным. Он мало походил на умильного пупса — его ясные, удивительно взрослые глаза, унаследованные от отца, казалось, изучали мир с пристрастием. Он жил на две семьи, ещё не зная, что это значит.

Основной его крепостью был дом бабушки, матери Лены. Женщины, которая после смерти сына нашла в себе силы принять и помочь дочери с неожиданным внуком. Она была его главным генералом, няней и защитницей.

Но по выходным, а иногда и среди недели, дверь в этот уютный мирок открывалась для других гостей. Приезжала Екатерина Дмитриевна, четырнадцатилетняя сестра. Она входила с важным видом опытного специалиста, мыла руки до локтей и требовала отдать ей брата «для проведения развивающих процедур», каковыми обычно являлось прослушивание её плейлиста и демонстрация ему видеороликов с котиками. Она рассматривала его с научным интересом, тыкала пальцем в щёку и говорила: «Ну здравствуй, братик. На меня похож, молодец».

Иногда, робко, как на цыпочках, появлялась другая бабушка — мать Дмитрия Владимировича. Она приносила крошечные вязаные пинетки и смотрела на внука с таким благоговейным ужасом и нежностью, что казалось, вот-вот расплачется. Она звонила сыну после каждого визита и часами обсуждала с ним каждую чёрточку лица ребёнка.

И был он — Дмитрий Владимирович. Он приходил нечасто, всегда предупреждая звонком. Не брал Борю на руки сразу — он сначала минут пять молча стоял над кроваткой, изучая его, как сложный организм. Потом, с разрешения Лены или её матери, он брал его — осторожно, с неловкостью человека, давно отвыкшего от детей. Кочанов мог просидеть так час, неподвижно, глядя на спящее лицо сына, а потом также молча уйти, оставляя после себя тяжёлую, но светлую тишину.

Взрослые в этом хрупком мироустройстве вели себя с подчеркнутой, почти дипломатической вежливостью. Лена и Кочанов-старший общались сухо, по делу: «Привёз памперсы», «Завтра приедет моя мать в три». Ни намёка на прошлое, ни тени былой страсти. Только общее дело — Боря.

Глеб знал обо всём этом. Он видел, как Лена уезжает после работы, видел редкие, но меткие визиты Кочанова. Видел, как Катя, гордая и важная, заходила в деканат к Лене «задать вопрос по учёбе», а на самом деле украдкой показать новое фото брата.

Однажды Глеб столкнулся с ними в коридоре — Лену и Кочанова. Они шли с совещания, и между ними витал тот самый невидимый щит — общая тайна, общая ответственность, общий ребёнок. Они кивнули ему почти одновременно, и в их взглядах уже не было прежней боли. Только принятие этой новой, сложной реальности.

И Глеб смотрел на них и понимал, что месть, которую он вынашивал, вдруг стала казаться ему мелкой и ненужной. Перед ним была жизнь — сложная, запутанная, порой несправедливая, но жизнь.

Он повернулся и пошёл своей дорогой. У него была своя жизнь, своя боль и своя, едва намеченная, тропа к чьему-то тёплому плечу в тёмной комнате. А впереди была весна со всеми её надеждами и неизбежными трудностями.

Май встретил студентов тяжёлым, густым воздухом, пахнущим пылью с полей практики, химикатами из лабораторий и всеобщей предсессионной паникой. Для Глеба это время стало своего рода монотонной, успокаивающей аскезой. Он с головой ушёл в работу: чертежи, отчёты, бесконечные расчёты в лаборатории Ключа. Его зачётка, как и прежде, оставалась идеальной, но теперь это была не демонстрация, а просто констатация факта — он был лучшим, потому что иначе не умел.

Но даже у самого сдержанного вулкана должно быть жерло.

Глеб пришёл в салон к Бэд в один из тех редких дней, когда у него не было ни пар, ни практики. Салон был пуст в этот утренний час.

— Нужно проколоть бровь, — сказал он сестре, которая с удивлением смотрела на него из-за стойки администратора. — И ухо. Четыре прокола.

Бэд подняла идеально выщипанную бровь.

— С чего это вдруг? Решил вернуться к истокам? Свежий траур по несбывшейся мести решил отметить новыми дырками в голове?

— Примерно, — он ухмыльнулся, но в глазах не было веселья, — нужно внешнее, чтобы уравновесить внутреннее, а то слишком тихо стало.

Процедура была быстрой и почти безболезненной. Острые щипцы, холод антисептика, короткое жгучее давление — и в его идеально отутюженной реальности появилась первая точка сопротивления. Маленькая стальная штанга в брови. Потом ещё четыре — крошечные шарики, выстроившиеся в идеальную линию по краю левого уха, от мочки почти к самой верхней точке.

Глеб посмотрел на себя в зеркало. Его отражение, привыкшее за последние месяцы к образу сдержанного, почти консервативного студента, теперь смотрело на него колючим, знакомым незнакомцем. Новый металл на лице отбрасывал блики.

Первой реакцией в универе было предсказуемое недоумение.

— Пугод, ты чего это? — округлил глаза Нео, — опять на тёмную сторону? А я уж думал, ты исправился.

— Не исправлялся, — парировал Глеб, поправляя рюкзак на плече.

— Клёво, — оценивающе цокнула языком Пушка. — Настоящий пацанчик, только серёжек не хватает.

— В планах, — отозвался Глеб и впервые за долгое время его улыбка была по-настоящему дерзкой.

Самым интересным была реакция Кочанова. На очередной консультации по диплому профессор внимательно посмотрел на его новое украшение, потом на лицо. И... кивнул, как будто поставил галочку напротив невидимого пункта: «Целостность восстановлена. Баланс достигнут».

Лена, столкнувшись с ним в коридоре, лишь на секунду задержала на нём взгляд. В её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание — сама носила свои витилиго, как доспехи. Она поняла этот жест — отметину, которую ты сам выбираешь себе, чтобы помнить, кто ты.

Вечером того же дня Глеб стоял перед зеркалом в своей комнате, касаясь пальцами холодного металла в брови. Это не было возвращением в прошлое. Это был мост между тем колючим панком, который громил всё вокруг от боли, и тем холодным, расчётливым студентом, которым он стал. Взял от обоих лучшее: бунтарскую суть и железную выдержку.

Глеб поймал себя на том, что улыбается своему отражению настоящей, не вымученной улыбкой. Май был тяжёлым. Сессия на носу, но на его лице снова была его история, выраженная в стали и граните.