Пересдача чувств

Февраль встретил университет не столько морозом, сколько всеобщим оцепенением. На доске объявлений, рядом с расписанием пар и призывами к субботнику, висел единственный, невероятный лист.

Приглашение.

Нарисованное от руки химическими формулами и нотами (ибо Ключ, как выяснилось, втайне музицировал), извещало о том, что «силы гравитации, ковалентные связи и прочая мистическая хуита наконец-то свели два нестабильных элемента в одну божественно устойчивую молекулу». Дмитрий Владиславович Ключ и Роман Алексеевич Ксеноморф приглашали всех желающих (а нежелающих — тем более) на торжественную церемонию бракосочетания 14 февраля.

Весь вуз стоял на ушах. Это было грандиознее любой сессии: якудзы заключали перемирие с Дровосеками, чтобы обсудить дресс-код; преподаватели ходили с раскрасневшимися лицами, делясь самыми невероятными слухами; студенты Ключа и Ксеноморфа из разных лет сбивались в кучки, лихорадочно вспоминая, не говорили ли их кураторы чего-то на лекциях, что могло бы намекнуть на такой исход.

Глеб получил своё приглашение лично из рук сияющего, как медный таз, Ключа.

— Держи, Пугод, без тебя никак! Ты же, можно сказать, свидетель! – Рявкнул он, подмигивая. Глеб так и не понял, на что он намекал — то ли на историю с лаборантской, то ли на что-то более глобальное.

Четырнадцатое февраля выдалось на удивление солнечным и морозным. Церемония была назначена не в ЗАГСе, а в актовом зале главного корпуса. Ключ, используя все свои административные таланты и права научного светила, попросту «арендовал» его под «научно-популярный симпозиум о взаимодействии неорганических и органических соединений».

Зал был полон. Студенты всех курсов, преподаватели, выпускники прошлых лет, которых разыскали и притащили за уши. Бэд сидела в первом ряду с идеальной укладкой и сложным выражением лица между «я в ахуе» и «но это же так мило». Рядом с ней — бледная, но подтянутая Лена (её появление стало ещё одним поводом для шепота), которую Бэд, видимо, вытащила из укрытия под личную ответственность.

Глеб пришёл с группой. Нео и Ники держались за руки, Алф и Джаст спорили о том, кто из новобрачных будет носить фамилию другого, а Секби и Клеш просто сияли, как будто это была их собственная свадьба. Троица пока-ещё-школьников устроились на галёрке с огромным пакетом чипсов и смотрели на всё с благоговейным ужасом.

И вот заиграла музыка. Не марш Мендельсона, а что-то сложное, видимо, собственного сочинения Ключа, с участием тамтама и синтезатора. Из двух противоположных дверей зала вышли женихи.

Ключ — в ослепительно белом смокинге, на котором были нашиты светодиодные ленты, мигающие разными цветами. Он сиял, хохотал и размахивал руками, крича что-то знакомым.

Ксеноморф — в идеальном, классическом чёрном костюме и в том самом безупречно белом халате, накинутом на плечи как мантия. Его лицо было всё таким же каменным, но в уголках глаз таились крошечные, почти невидимые лучики.

Они встретились у импровизированного алтаря, где вместо священника стоял заслуженный профессор кафедры химии с увесистым томом Менделеева вместо молитвенника.

Церемония была безумной. Клятвы они давали не в любви и верности, а в «соблюдении правил техники безопасности совместного быта» и «поддержании кислотно-щёлочного баланса отношений». Обменивались не кольцами, а двумя абсолютно одинаковыми платиновыми браслетами с гравировкой «H2O» — формулой воды, как объяснил Ключ, «источника всей жизни и самой стабильной связи во вселенной».

А когда объявили, что можно поцеловаться, Ключ схватил Ксеноморфа в охапку и закружил под восторженный рёв зала, а тот, нарушая все свои правила, рассмеялся — тихо, счастливо, по-человечески.

Глеб стоял у стены и смотрел на это безумие. В его оледеневшем сердце что-то дрогнуло. Он видел не двух чудаков, а людей, которые нашли друг в друге опору в этом безумном мире. Которые, несмотря на всё, решились быть счастливыми, не обращая внимания на условности.

Это был самый неожиданный и самый искренний поступок, который он видел за последние месяцы. И он дарил странную, призрачную надежду. Если они могут, то, возможно, и не всё потеряно. Возможно, где-то там, в конце всего, есть не только месть, но и что-то ещё.

На банкете Ключ хлопнул его по плечу:

— Ну что, Пугод? Говорил же — гениальная интуиция! Нашёл же свою половинку! – И он подмигнул ему так, что Глеб на мгновение почувствовал себя голым, будто Ключ знал все его тайны.

Глеб лишь кивнул и поднял свой бокал с соком. Не за любовь, а за ту самую «устойчивую молекулу». За то, чтобы выдержать всё, как и они.

Идиллия длилась ровно до того момента, когда Ключ и Ксеноморф подносили бокалы для первого тоста. Внезапно дверь в актовый зал с грохотом распахнулась, и в проёме возникла мрачная фигура Артура Николаевича Арлабуса.

Он стоял, сгорбившись, как хищная птица, и его лицо, обычно выражающее лишь скучающее превосходство, теперь было искажено тихой, яростной обидой. Он не кричал. Его голос, низкий и шелестящий, как сухие листья, перекрыл весёлый гул:

— Предатель.

В зале воцарилась мёртвая тишина. Даже Ключ на секунду потерял дар речи, его светодиодный смокинг беспомощно мигал.

— Ты собрал нас, – продолжал Арлабус, глядя исключительно на Ключа. Его глаза горели холодным огнём, – сказал, что мы семья. Что «Якудзы» — это не просто банда, а братство. А сам? Сам сбежал к этому... этому... – он ядовито кивнул в сторону Ксеноморфа, – ...холодному сухарю. Забыл про тех, кого растил. Выбросил нас, как использованный материал.

Он сделал шаг вперёд. Несколько преподавателей инстинктивно отпрянули. Арлабус был главой не только академической группировки — его влияние и авторитет простирались гораздо дальше стен университета.

— Ты думаешь, смена вывески всё меняет? – Прошипел он. – «Диаморфы», мило. А по сути то же предательство. Мы для тебя что? Опытная группа? Подопытные кролики?

Казалось, ещё секунда — и тишина взорвётся скандалом, который запомнят на десятилетия. Но случилось неожиданное.

Со второго ряда, где сидели Якудзы, резко поднялся Хайди. Его лицо было мрачным, но решительным. Он не стал ждать, не стал что-то выкрикивать, просто быстрыми, уверенными шагами подошёл к Арлабусу и взял его под локоть.

— Артур Николаевич, – сказал он тихо, но так, что было слышно в первой половине зала, – не здесь. Не сейчас.

Арлабус попытался дёрнуться, но хватка Хайди была железной.—Ты чего, пацан? Встал на сторону перебежчика? – Зашипел он.

— Я на стороне здравого смысла, – безразлично ответил Хайди. Его взгляд был прямым и неумолимым, – вы унижаете себя и нас. Нас, кто до сих пор лелеет ваши заповеди. Уходим.

Это было не предложение, а приказ молодого главаря своему бывшему наставнику.

На лице Арлабуса отразилась целая гамма чувств — ярость, недоумение, обида и... странное, мгновенное понимание. Он посмотрел на Хайди, на его твёрдый взгляд, на собранную якудзовскую братию, которая смотрела на него не со страхом, а с немым укором. Он проиграл.

Он позволил Хайди развернуть себя и повести к выходу. Шёл, сгорбившись ещё больше, потерпевший поражение короля, которого сверг его же наследник.

Двери закрылись за ними. В зале на секунду повисла ошеломлённая тишина. А потом Ключ, выдохнув, крикнул:

— Ну и отлично! Унесло током нестабильный элемент! Продолжаем веселье!

Музыка грянула с новой силой, но первые несколько минут все были слишком шокированы, чтобы веселиться. Якудзы перешёптывались, обмениваясь взглядами, полными не столько шока, сколько уважения. Хайди только что совершил нечто немыслимое — он публично осадил самого Арлабуса. И сделал это не ради Ключа, а ради их общего достоинства.

Глеб, наблюдавший за сценой, почувствовал лёгкую ухмылку на своих губах. Иерархии рушились, старые боги падали. Мир менялся, и он видел в этом ещё одно подтверждение — ничто не вечно. Ни власть Арлабуса, ни тень над Леной. Всё можно изменить, если действовать решительно.

Через десять минут Хайди вернулся в зал один. Он был бледен, но спокоен. Кивнул своим ребятам и направился к столу с напитками. Никто не задавал ему вопросов. Всё было и так понятно.

Свадьба продолжилась. Но после этого эпизода она стала ещё громче, как будто все решили доказать, что сила не в тирании прошлого, а в хаотичном, непредсказуемом, но живом настоящем.

Март пришёл на смену февралю тихо, без фанфар. Снег осел, превратившись в серую, ноздреватую кашу, а воздух уже пах талым и скрытой под землёй жизнью. И в это промозглое утро в университет вернулась Лена.

Она вошла так же внезапно, как и исчезла. В своём строгом замдеканском костюме, но пальто было расстёгнуто, и под ним явственно угадывалась уже неоспоримая, округлая линия живота. Девятый месяц. Пытаться скрывать это было бессмысленно.

Она шла по коридору к своему кабинету, высоко неся голову, а её лицо было той самой ледяной маской, за которой никто не мог разглядеть ни страха, ни усталости. Но тени под глазами были глубже, а в уголках губ залегла новая, жёсткая складка — складка принятой боли.

Тишина, которая воцарилась за её спиной, была оглушительной. Студенты, спешащие на пары, замирали, разинув рты. Преподаватели делали вид, что не смотрят, но их взгляды прилипали к ней, как щупальца.

И понеслось. Шёпот: сначала робкий, потом набирающий силу, как лавина.

— Вы видели? Жирафа-то... в положении...

— Боже, правда! Кто бы мог подумать!

— Говорят, от того... Кочанова. Видели, как они тогда...

— Да ну, бред! Он же вообще не в себе! Может, это от кого из администрации? Или... — взгляды с намёком переводились на Глеба, который как раз выходил из аудитории.

Глеб замер, увидев её. Кровь отхлынула от лица, а потом прилила с новой силой. Он сжал ручки старого рюкзака так, что костяшки побелели. Он знал значительную часть правды, но видеть это воочию... Видеть этот живот — живое доказательство той ночи — было ударом под дых.

Они встретились взглядами. Её бирюзовые глаза были пустыми в них не было ни вызова, ни оправдания. Лишь ледяная, всепоглощающая усталость. Лена кивнула ему, чисто автоматически, и прошла мимо, скрывшись в своём кабинете.

Глеб стоял, как вкопанный, пока вокруг него кипела жизнь, состоящая из одних вопросов.

— Глеб, ты в курсе чего? – Налетел на него Нео, таща за руку Ники. – Это же пиздец! От кого? Ты что-то знаешь?

— Не лезь не в своё дело, – буркнул Глеб, отворачиваясь.

— Да это же дело всего универа! — Не унимался Нео.

К ним подошли Алф и Джаст, их лица были озадаченными.

— Народ уже ставит ставки, – сообщил Алф без тени иронии, – большинство голосует за Кочанова. Дикая история, конечно.

— Может, она суррогатная мать? — предположила Ники, пытаясь быть логичной. — И всё это скрывают из-за...

— В нашем-то вузе? – фыркнул Джаст. – Да здесь каждую муху на входе проверяют. Никаких тайн.

Разговоры не утихали весь день. В каждой курилке, в каждой аудитории на перерыве и в столовой только и были разговоры, что о «положении Жирафы». Студенты параллелей, которые раньше и знать не знали друг друга, теперь с азартом делились версиями. Якудзы, всегда уважавшие Лену за её крутой нрав, теперь ходили мрачные и озадаченные. Дровосеки строили самые невероятные теории.

Глеб стал невольным центром этих сплетен. К нему подходили, его расспрашивали, на него смотрели с любопытством и жалостью. Он отмалчивался, но внутри всё кипело. Каждое слово, каждый взгляд были для него напоминанием. Он видел её живот у себя перед глазами, лицо Кочанова и собственное отражение — человека, которого все считают побеждённым, обойдённым.

Его план мести, холодный и выверенный, вдруг приобрёл новое, личное измерение. Теперь это было не только о защите. Это было о возмездии — о том, чтобы стереть с их лиц это спокойствие, эту тайну, которую они так тщательно охраняли.

Он шёл по коридору и до него долетали обрывки фразы: «...а Глеб-то как выглядит, будто его самого...».

Он зашёл в туалет, плеснул ледяной воды в лицо и посмотрел в зеркало. В его глазах горел уже знакомый, ледяной огонь. Огонь Кочанова. Огонь человека, который знает свою цель и не остановится ни перед чем.

Лена вернулась, но её возвращение лишь подлило масла в огонь. И Глеб был готов сжечь дотла всё, чтобы докопаться до своей правды.

Кабинет Кочанова пахло старыми книгами, пылью и вечным холодом. Лена вошла без стука, нарушив все неписаные правила. Она стояла перед его столом, прямая и негнущаяся, как штык, но пальцы её, спрятанные в карманах пиджака, бешено дрожали.

Дмитрий Владимирович поднял на неё взгляд. Пустой, отрешенный. Он ждал доклада, вопроса, очередной бумаги на подпись.

— Мне нужно с вами поговорить, – её голос прозвучал неестественно ровно, сдавленно, – не как замдекана с профессором. Как Лена с Дмитрием.

Он медленно отложил ручку. Его лицо не выразило ничего, но в воздухе повисло напряжённое ожидание. Он ждал выговора, жалобы, может быть, даже истерики. Он был готов ко всему, кроме того, что последовало дальше.

— Я беременна. Девятый месяц, – выдохнула она, не отводя взгляда. Она видела, как его зрачки чуть расширились, но это был единственный признак жизни. – Ребёнок ваш. Тот единственный раз в вашем кабинете.

Тишина в комнате стала звенящей. Казалось, даже пылинки замерли в воздухе. Кочанов сидел неподвижно, его руки лежали на столе ладонями вниз — белые, с тонкими, изящными пальцами учёного.

— Я понимаю, что это... неудобно. Что вы не хотите этого. Что вы вообще, скорее всего, ничего не хотите, – голос её дрогнул, но она заставила себя продолжать. – Я не требую от вас ничего. Ни участия, ни денег, ни... чувств. Упаси бог. Но вы должны знать.

Кочанов медленно поднялся из-за стола. Его движения были скованными, будто он разучился ходить. Подошёл к окну, спиной к ней. Плечи под строгой линией пиджака были неестественно напряжены.

— Зачем? – Раздался его голос. Тихий, хриплый, лишённый всяких интонаций. — Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что у вас будет сын, – сказала Лена и в её голосе впервые прорвалась сталь, – и я не имею права скрывать это от вас.

Он резко обернулся. Его лицо, обычно маска мраморного спокойствия, было искажено какой-то внутренней борьбой. В глазах, этих выжженных пустошах, бушевала буря: боль, гнев, недоверие, ужасающий, щемящий проблеск надежды — всё смешалось воедино.

— Сын? – Он произнёс это слово так, будто впервые слышал его. — Ты уверена?

— Я видела результаты УЗИ, – парировала она, сжимая в карманах кулаки, – всё с ним в порядке, несмотря ни на что.

Кочанов сделал шаг к ней, потом ещё один. Он смотрел не на её лицо, а на тот самый, уже очевидный изгиб под строгим пиджаком. Его рука непроизвольно дрогнула, будто он хотел прикоснуться, но не посмел.

— Это невозможно, – прошептал он. Это была не констатация факта, а крик души. Крик человека, который похоронил в себе не только жену, но и саму возможность будущего.

— Это случилось, Дмитрий, – тихо сказала Лена. Впервые назвав его по имени без отчества. – Я не прошу вас быть отцом, просто прошу... знать и решить, сможете ли вы... – она запнулась, подбирая слова, – ...хотя бы видеть его иногда. Решение за вами, я не стану вас искать.

Он стоял, глядя на неё, и по щеке скатилась почти невидимая слеза. Она исчезла в складке у губ, не оставив и следа.

— Уходи, – выдавил он. Голос его снова стал пустым, мёртвым. – Пожалуйста, уходи.

Лена кивнула, развернулась и вышла, закрыв за собой дверь беззвучно. Она прошла по коридору, опираясь на стену, чувствуя, как подкашиваются ноги.

А он остался стоять посреди своего кабинета с новым знанием, которое было страшнее любой пустоты. Оно было тяжёлым, живым, дышащим. Оно было его будущим.

Кочанов медленно подошёл к столу, взял в руки фотографию Натальи. Молодой, смеющейся, живой.

— Прости, – прошептал он в тишину, – прости меня.

И впервые за долгие годы его одиночество перестало быть тихим. Оно стало оглушительным, потому что теперь знал — он в нём не один.

Пятнадцатое марта. Девятый месяц. Лена не просто носила ребёнка — она носила тайну, которая стала тяжелее любого физического груза. Живот, благодаря заднему предлежанию, был аккуратным, легко скрываемым под блузами и пиджаками, что только подогревало сплетни. Но внутри бушевала буря. Она знала, что время пришло.

Схватки начались утром, резко и без предупреждения. Она была одна в своей квартире. Первая мысль — паника. Вторая — холодная, ясная решимость. Она не стала звонить в скорую сразу, сначала позвонила Бэд. Всего два слова: «Насть, начинается».

Бэд примчалась через пятнадцать минут, бледная, с расширенными от ужаса глазами, но с идеальным макияжем — её броня. Она застала Лену на полу в гостиной, опирающейся на диван, с лицом, мокрым от пота и слёз, но беззвучно кричащей от боли.

— Господи, Рафа, почему ты не вызвала врачей?!

— Молчи, – прошипела Лена сквозь стиснутые зубы, – вези меня сама. Только не туда, где вопросы задавать будут. В частную клинику — ту, что я тебе говорила.

Дорога стала адом. Каждая кочка, каждый поворот отзывались в Лене огненной волной. Она кусала губы до крови, чтобы не кричать, вжимаясь в кожу сиденья машины Бэд. Та молчала, лишь изредка бросая на неё испуганные взгляды и сжимая руль до побеления костяшек.

В клинике их ждали — Бэд всё организовала заранее. Лену быстро переодели и увезли в родовую. Процесс был стремительным и жестоким. Крупный ребёнок, пять тысяч граммов, шёл на свет с неистовым упрямством, разрывая её изнутри. Она не кричала, а низко, по-звериному рычала, выплёвывая всю боль последних месяцев.

И вот — первый крик. Не писк, а полнозвучный, яростный рёв. Его крик.

— Мальчик, – устало произнес врач, – здоровый, богатырь.

Его положили на грудь Лены. Тяжёлый, влажный, багровый от крови и первородной смазки. Он смотрел на неё мутными, невидящими глазами и кричал так, будто возвещал миру о своём появлении наперекор всем обстоятельствам.

Лена смотрела на него и всё внутри онемело. Не было любви, только оглушительное, всепоглощающее чувство выполненного долга.

— Борис, – выдохнула она, проводя дрожащим пальцем по его сморщенной щеке, – Борис Дмитриевич.

Её глаза были сухими. Слёз не было, только пустота после битвы.

***

В это же время Дмитрий Владимирович Кочанов вёл семинар. Он говорил о механизмах клеточного апоптоза ровным, монотонным голосом, как вдруг его телефон на столе завибрировал. Он собирался проигнорировать, но взгляд упал на имя на экране. Анастасия Викторовна.

Он замер на полуслове. Студенты удивлённо переглянулись — профессор никогда не прерывался. Он взял трубку.

— Да? — Его голос прозвучал глухо.

Он слушал всего несколько секунд. Лицо не дрогнуло, но он побледнел так, что даже веснушки на его носу выделились тёмными точками. Он медленно опустил телефон.

— Семинар окончен, – произнёс он тем же ровным тоном и, не глядя ни на кого, вышел из аудитории, оставив студентов в полном недоумении.

Кочанов ехал в клинику, не помня дороги. Руки сами крутили руль. В голове был один единственный образ: крошечная Катя, его дочь, которую он когда-то тоже держал на руках, такой же маленькой и кричащей. А потом — долгие годы тишины, боли и одиночества. И теперь всё по новой.

Он вошёл в палату. Лена лежала на подушках, бледная, с закрытыми глазами. Рядом, в прозрачном кювезе, спал тот самый сын. Борис.

Кочанов подошёл и замер, глядя на него. Его дыхание перехватило. Он был огромным, совсем не таким, как Катя в её время. Копия его самого в младенчестве — тот же разрез глаз, тот же высокий лоб.

Лена открыла глаза. Они смотрели друг на друга в тишине, нарушаемой лишь ровным гудением аппаратуры и сопением младенца.

— Борис Дмитриевич, – тихо сказала она.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Его рука непроизвольно потянулась к кювезу, но он не посмел коснуться. Боялся этого хрупкого, могучего жизни. Боялся той любви, которая, как лава, уже начинала пробиваться сквозь толщу льда в его груди.

— Катя... – вдруг вырвалось у него, – ей нужно знать, что у неё будет брат.

Лена снова закрыла глаза.

— Ваши дела. Я своё дело сделала.

В тот же вечер, сидя в своей пустой квартире с бокалом недопитого виски, Кочанов позвонил дочери.

— Катюша, – его голос дрогнул, – У меня... есть новость.

На другом конце провода повисло молчание. Потом тихий, настороженный голос четырнадцатилетней девочки:

— Пап? Ты в порядке? Ты странно звучишь.

— У тебя будет брат. Он родился сегодня. Его зовут Борис.

Молчание на другом конце провода затянулось. Он слышал её прерывистое дыхание.

— Брат? – наконец выдавила она. – Это... это от той самой тёти? От замдекана?

— Да.

Раздался короткий, резкий выдох.

— Вау, – в её голосе было столько всего — шок, обида, любопытство, – то есть, я теперь старшая сестра?

— Да, Катюша. Старшая сестра.

— Круто, – прошептала она, – а он... на кого похож?

— На меня, — голос Кочанова снова дрогнул, – очень на меня похож.

Он сидел один в темноте, слушая, как дочь засыпает вопросами, и понимал, что его жизнь, такая предсказуемо-одинокая, раскололась надвое. Появилась новая ось — Борис. И вокруг него всё должно было начать вращаться по-новому.