Пересдача чувств

Глеб вернулся в последних числах августа, словно призрак. Он не постучал в дверь к Бэд — просто сидел на лестничной клетке, когда она возвращалась с работы. В дорогом костюме и с портфелем, она выглядела как воплощение того мира, от которого он сбежал.

Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. В её глазах мелькнуло дикое облегчение, тут же перекрытое волной гнева, обиды и страха.

—Ты, — выдохнула она, и голос дрогнул, — где ты был, тварь такая? Я думала, тебя в канаве с ножом в боку нашли!

Он не смог выдержать её взгляд, опустил голову.

— На даче.

— На даче, — она повторила это слово с ледяной язвительностью, — тридцать семь пропущенных звонков, Глеб, тридцать семь! Я уже заявление в полицию собиралась нести! А потом мне Нео сообщил, что ты жив. Что ты, блять, вытворял? Что это за пьяный дебилизм в чате?

Он поднял на неё глаза. В них не было оправдания, только усталая, выжженная пустота.

— Я всё видел, Насть, Лену и Кочанова. В его кабинете.

Бэд замерла. Гнев на её лице сменился сначала недоумением, потом медленным, леденящим пониманием. Она отшатнулась, прислонившись к косяку двери.

—О, Боже... — прошептала она. — Вот оно что.

Она провела рукой по лицу. Вся напускная суровость испарилась, оставив лишь бесконечно усталую женщину, которая уже похоронила одного близкого человека и теперь боялась потерять другого.

— Заходи, — тихо сказала она, отпирая дверь, — рассказывай. Всё.

Он рассказал. Косноязычно, сбивчиво, опуская самые постыдные детали про ночь у Нео. Говорил о звуках из-за двери, о её рыданиях, о том, как Кочанов назвал её Наташей. Бэд слушала, не перебивая, лицо её становилось всё каменнее.

— Идиот, — сказала она, когда он замолчал, — идиот эгоистичный. Ты всё понял неправильно. Совсем не так.

— Я видел! — голос его сорвался на крик.

— Хуйню ты видел! — парировала она. — Ты видел двух самых несчастных людей на свете, которые пытались хоть как-то заткнуть дыру в собственной душе! Это не было про секс, Глеб! Это было про боль! А ты превратил это в похабный анекдот на всю группу!

Он снова замолчал, сжавшись в комок на её диване. Бэд тяжело вздохнула.

— С Леной я поговорю. С Кочановым... я не знаю, возможно ли это вообще. Но ты... — она встала и посмотрела на него сверху вниз, — ты будешь расхлёбывать это сам. Ты вернёшься в универ, будешь смотреть им в глаза и извинишься. Понял?

Он кивнул, не в силах вымолвить и слова.

Наладить отношения — это было громко сказано. Скорее, он начал долгий, унизительный и молчаливый процесс их починки.

С Нео было проще всего. Тот сам нашёл его на следующий день после возвращения.

— Чё, живой? — Буркнул он, заглядывая в лабораторию, где Глеб, стараясь быть незаметным, мыл пробирки.

— Живой, — ответил Глеб, не поднимая головы.

— Ладно, — Нео помолчал, — тот раз... забудь. Было...

— Я не помню ничего.

— И хуёво, — парировал Нео, но в его голосе послышалось облегчение, — курилка в десять. Там Алф и Джаст нового преподыхателя обсудить хотят.

Это было предложение мира. Глеб кивнул.

С группой было сложнее. Когда он впервые зашёл в аудиторию, на секунду воцарилась мёртвая тишина. Потом все сделали вид, что ничего не произошло, но взгляды были колючими. Кто-то смотрел с презрением, кто-то с любопытством, кто-то с жалостью. Глеб промолчал, сел на последнюю парту и уткнулся в конспект.

Самым страшным была Лена. Он увидел её через неделю после начала учёбы. Она шла по коридору, окружённая папками и своей ледяной аурой непроницаемости. Их взгляды встретились. В её бирюзовых глазах не было гнева, только пустое, вымороженное пространство. Лена посмотрела на него, как на пятно грязи, и отвела взгляд, даже не изменив выражения лица. Это было хуже любой пощёчины. Глеб для неё снова стал пустым местом.

С Кочановым было иначе. На первой же паре профессор вошёл в аудиторию — тот самый живой мертвец. Его взгляд скользнул по студентам и... задержался на Глебе. Все замерли. Кочанов смотрел на него несколько секунд с каким-то странным, почти научным интересом, словно изучал незнакомый штамм бактерии. Потом кивнул, ровно так же, как кивал всем остальным, и начал лекцию своим безжизненным голосом. Он не вычеркнул его. Он продолжил с того места, где они остановились, как ни в чём не бывало. Это было самое жуткое и самое поучительное наказание из всех возможных.

Глеб не извинялся словами. Он понимал, что слова здесь бессильны. Вместо этого он начал работать: стал первым на парах и последним, кто уходил из лаборатории; писал безупречные конспекты; сдавал работы раньше всех; зарывался в литературу с таким остервенением, что даже Ключ начал поглядывать на него с беспокойством.

Он не пытался говорить с Леной, просто делал свою работу так безупречно, что ей не к чему было придраться. Глеб ловил её взгляд на себе иногда — всё такой же холодный, но уже не пустой. В нём появилась тень того самого научного интереса, что был и у Кочанова. «Интересно, — словно говорил этот взгляд, — а что это за явление такое? Раскаяние? Или просто новый вид манипуляции?»

Глеб стал тише, взрослее. В его колючем панковском фасаде появились трещины и сквозь них проглядывало что-то более серьёзное и хрупкое. Он больше не был тем взрывным пареньком, который ломает всё вокруг от обиды. Глеб стал тем, кто молча, день за днём, пытается собрать осколки вновь, понимая, что некоторые из них уже никогда не встанут на свои места.

Осень пришла не только за окном. Она поселилась внутри него — прохладная, горькая, но чистая. Без алкогольного угара, без истерик. Просто пора увядания и тихой подготовки к новым холодам. Глеб учился их выдерживать.

После всего, что случилось, он словно надел на себя невидимый плащ. Он стал тише, незаметнее, больше наблюдал со стороны, чем участвовал в происходящем. И именно это новое, отстранённое положение дел невольно сделало его катализатором самых неожиданных событий в университете.

Он уже был невольным крёстным отцом легенды о «Диаморфах». Теперь же его молчаливое присутствие стало чем-то вроде магнита для странных совпадений.

Однажды, в середине сентября, Глеб застрял в кабинете химии на втором этаже, дожидаясь, пока Ключ закончит свой срочный разговор по телефону. Он смотрел в окно, абсолютно ни о чём не думая, как вдруг его внимание привлекла странная картина во дворе.

У ветлечебницы, что располагалась в одном из старых корпусов, стоял Илья Душнев — Душенька, студент-ветеринар с добрыми глазами и репутацией парня, который способен выхаживать даже дохлых тараканов. Он нежно держал в руках пушистого белого кролика, что-то тихо и успокаивающе ему напевая.

И в этот же момент из спортзала, что был через дорогу, вышел Егор Степанович. Преподаватель физкультуры, он же — химик на полставки, человек с телосложением шкафа и репутацией сурового, немногословного товарища, которого Глеб видел не так часто, но иногда вспоминал добрым словом. В руках он нёс... клетку. А в клетке сидел ещё один кролик, точь-в-в-точь как у Душеньки, только чёрный.

Глеб, движимый внезапным любопытством, прилип к стеклу.

Тайм, увидев Душеньку с кроликом, замер. Его брови поползли вверх. Душенька, заметив коллегу с ещё одним ушастым, ахнул.

— Ой! А у вас тоже... — начал он, его лицо озарилось улыбкой.

— Самка, — угрюмо буркнул Тайм, поднимая клетку, — сбежала из вивария неделю назад. Нашёл в котельной. Беременна, наверное.

Душенька подошёл ближе, не переставая улыбаться.

— Да это же Кнопка! А это — Пуговка! Они из одного помёта! Их в прошлом месяце для опытов забирали, а они, оказывается, сбежали! — Он посмотрел на сурового физрука с таким обожанием, будто тот нашёл не кролика, а похищенного ребёнка. — Вы её спасли, Егор Степанович!

Тайм смущённо крякнул, отводя взгляд. Его каменное лицо дрогнуло.

— Глупости. Просто бегала под ногами.

В этот момент чёрный кролик в клетке вдруг проявил недюжинный интерес к белому кролику в руках у Душеньки. Он начал тыкаться носом в прутья, издавая тихое повизгивание. Белый кролик ответил ему тем же.

— Ой, смотрите, они узнали друг друга! — восторженно прошептал Душенька.

Тайм смотрел на взаимодействие кроликов, и что-то в его строгом взгляде смягчилось. Он неуклюже протянул клетку Душеньке.

— На, забирай. Разбирайся со своим... семейством.

— Да вы что! — всплеснул руками Душенька. — Давайте я вам помогу! Я их осмотрю, всё необходимое сделаю! Они же, наверное, напуганы, бедняжки!

Тайм, казалось, хотел отказаться, но посмотрел на восторженное лицо студента, на тыкающихся носами кроликов и... сдался.

— Ладно, — буркнул он, — только не разнесите там всю ветлечебницу.

И они пошли вместе: огромный, неуклюжий физрук с клеткой и маленький, восторженный студент-ветеринар с кроликом на руках, оживлённо что-то рассказывая об особенностях пищеварения ушастых.

Глеб так и стоял у окна, наблюдая за этой сценой. На его лице впервые за долгие недели появилось что-то отдалённо напоминающее улыбку. Он просто был там и этого, как всегда, хватило.

На следующий день по университету пополз новый слух. Тихий, тёплый и умильный. О том, как суровый Тайм, оказывается, втайне спасает лабораторных кроликов и как Душенька помогает ему в этом благородном деле. Слух гласил, что видели, как они вместе покупали морковку на рынке, а ещё, что Тайм якобы начал интересоваться, нельзя ли в спортзале поставить небольшую клетку «для мотивации».

Глеб, проходя по коридору, слышал обрывки этих разговоров. Он не подтверждал и не опровергал, просто нёс свой невидимый плащ дальше, не подозревая, что студенты из клуба любителей природы уже вовсю рисуют комиксы про «Кроликова и Егора», а Якудзы и Дровосеки заключили временное перемирие, чтобы обсудить, не пора ли и им завести какого-нибудь питомца для поднятия боевого духа.

Он и не думал быть свахой, но вокруг него, как и всегда, сама собой зарождалась жизнь — странная, трогательная и непредсказуемая.

Мысль о том, что у сурового Тайма и восторженного Душеньки может быть роман, просочилась в университетскую среду как-то сама собой — не через громкие сплетни, а через тёплый, недоуменный гул. И для Глеба эта мысль стала тихой, навязчивой мелодией, которая играла в голове снова и снова.

Он видел их ещё пару раз: Тайм, несущий тяжёлый мешок с комбикормом к ветлечебнице и Душеньку, порхающего рядом с коробкой витаминов и болтающего без умолку. Видел, как на субботнике физрук одной рукой закапывал столбик для будущего вольера, а другой — неловко поправлял кепку на голове Ильи, пока тот держал сетку. В этих жестах не было ничего такого, что нельзя было бы списать на дружелюбие или странную привязанность двух людей, объединённых любовью к ушастым созданиям.

Но Глеб видел больше. Он видел, как Тайм, этот гранитный утёс, слушает Душеньку. Не терпит, не делает вид, а именно слушает, время от времени кивая своим тяжёлым, основательным кивком. Видел, как угрюмые складки вокруг рта Егора Степановича разглаживаются, когда Илья что-то объяснял, размахивая руками.

И эта картина застревала в горле комом запретной надежды.

— Они же преподаватель и студент, — бубнил в его голове голос разума., — это не по правилам. Это... странно.

А другой голос, тихий и упрямый, парировал: — А Модди и я? Мы тоже преподаватель и студент. И ничего, нормально. Вернее, не нормально, но... было же. Значит, может быть.

Он ловил себя на том, что ищет им оправдание. Молодой физрук — ему едва за тридцать. И студент-выпускник — Душеньке уже двадцать два. Разница не такая уж и большая, не как между ним и Леной, с её вечной усталостью и грузом лет, который она несла на своих плечах.

Он начинал верить в эту историю. Нуждался в ней. Потому что если у них — у Тайма с его накачанными бицепсами и тихой страстью к химии, и у Душеньки с его кроликами и добрым сердцем — если у них это возможно, то...

То что? Тогда и у него с Леной есть какой-то призрачный шанс? Не сейчас, но когда-нибудь. Когда раны зарубцуются, стыд утихнет, а он перестанет быть для неё вспыльчивым мальчишкой и станет... кем? Человеком. Равным.

Он делился своими наблюдениями с Нео, сидя на курилке.

— Видел их вчера у ветлечебницы. Тайм кролика на руки брал. Боялся, блин, как огня, но взял, потому что Душенька попросил.

Нео хмыкнул, выпуская дым кольцами.

— Ну и что? Физрук и ботаник. Классика, только у них вместо букета ромашек — кроличье сено.

— Да не в том дело, — упрямо твердил Глеб, — они же... они по-другому смотрят.

— Ты всем приписываешь свои розовые сопли, Пугод, — беззлобно усмехнулся Нео, — тебе бы романы писать, а не в биологи идти.

Но Глеб не сдавался. Эта странная, никем не подтверждённая история стала для него щитом. Каждый раз, когда он видел Лену в коридоре и её взгляд скользил по нему с ледяным безразличием, он вспоминал Тайма, неловко гладящего кролика, и думал: «Всё возможно, просто нужно время».

Он даже как-то раз, совсем уже отчаявшись, пробормотал ей под нос, передавая зачётку:

— Егор Степанович Тайм, оказывается, кроликов очень любит.

Лена подняла на него удивлённый взгляд. В её бирюзовых глазах мелькнула искорка чего-то живого — недоумения.

— Что?

— Так, — смутился Глеб, — просто информация к размышлению.

Она покачала головой, будто отгоняя назойливую муху, и продолжила работать. Но на несколько секунд её маска совершенного безразличия дала трещину.

Глеб хотел верить, что может. Что где-то в этом жестоком, несправедливом мире, где преподаватели не замечают студентов, а замдеканы спят с профессорами от отчаяния, возможна и другая история, где любовь начинается не со взрыва страсти, а с двух спасённых кроликов и общего дела.

***

Октябрь. Дождь стучит по подоконнику моего кабинета монотонным, надоедливым ритмом. Осень в этом году какая-то особенно серая, вымотанная, точно зеркало моего внутреннего состояния. Четвёртый месяц. Четвёртый, блять, месяц.

Я сижу за столом и смотрю на официальную печать врача женской консультации. Не частной, нет. Я не могу рисковать, чтобы кто-то узнал. Я поехала на другой конец города, в заурядную муниципальную поликлинику, где меня никто не знает и получила официальное подтверждение своему краху.

Беременна. Четыре месяца.

В голове стучит та же мысль, что и последние недели, с того самого дня, как тесты показали две полоски, а я в истерике скупила всю аптеку в округе, пытаясь опровергнуть очевидное. Единственный партнёр — пьяный кошмар в его кабинете. Дмитрий Кочанов.

Не «Модди», как его зовут панибратски студенты. Для меня он всегда был Дмитрием Владимировичем. Коллегой. Ходячей трагедией. И... да, объектом какого-то извращённого, больного интереса. Мы были похожи. Два выжженных острова, затерянных в одном океане горя.

А теперь эта связь. Этот единственный раз, когда мы, два призрака, попытались притвориться на мгновение живыми, прижавшись друг к другу в темноте, воняя дешёвым виски и дорогим отчаянием. Он звал её — Наташу, а я позволила. Потому что в тот миг быть для кого-то призраком было лучше, чем быть никем.

И вот результат. Не абстрактные муки совести или стыд, а совершенно конкретный, растущий во мне счёт уже с пальчиками и сердцем, что стучит на УЗИ с пугающей, безжалостной настойчивостью.

Что делать? Этот вопрос сводит с ума. Вариантов, если честно, всего два. И оба кажутся мне тупиковыми.

Первое — прекратить. Сделать так, будто ничего и не было. Вернуться к своей вымороженной жизни замдекана, которая теперь кажется таким недостижимо мирным прошлым. Но я не могу, рука не поднимается, потому что это... это же часть его. Последнее, что от него осталось, кроме боли. И потому что где-то глубоко, под всеми этими слоями цинизма и мата, я — та самая, которая хоронила брата. Которая знает цену жизни, даже самой нежеланной.

Второе — оставить и тогда конец всему: карьере, репутации. Всему, что я так выстраивала все эти годы, чтобы хоть как-то держаться на плаву. «Замдекан Зиневич родила от своего коллеги-вдовца, пока тот был не в себе». Это даже не сплетни, а приговор. И ребёнок будет всегда жить с этим клеймом.

Он ничего не знает и не должен узнать. Дмитрий Владимирович снова ушёл в себя, в свою кристаллическую, непробиваемую скорлупу. Тот вечер для него просто ещё один провал в памяти. Сказать ему? Зачем? Чтобы посмотреть, как в его мёртвых глазах вспыхнет ещё большее отвращение к себе и ко мне? Чтобы сделать его своим заложником? Нет. Я одна в этой истории. Только я.

Кроме...

Кроме Бэд. Анастасии. Она придёт сегодня вечером. Я позвонила ей, сорвавшимся, пьяным от слёз голосом, и просто сказала: «Насть, приезжай. Беда». Она не спрашивала. Просто сказала: «Жди».

Она единственная, кто не должен меня осуждать. Потому что она знает, каково это — терять. И потому что она любит этого идиота Глеба так же безумно, как я... как я пыталась не любить его.

Глеб. Чёрт возьми, Глеб. Если бы он узнал... Это добило бы его окончательно. Он едва отошёл от своего пьяного срыва, едва начал выпрямляться. Узнать, что женщина, с которой он... что я ношу ребёнка от человека, которого он ненавидит и боготворит одновременно? Нет, он не должен знать. Никто не должен знать.

Я кладу руку на ещё плоский, но уже какой-то... другой живот. Плод моей боли и его забвения.

Дождь за окном усиливается. Сейчас придёт Бэд и мне придётся смотреть ей в глаза и говорить вслух то, от чего меня тошнит уже который день. Говорить, что я залетела от своего полубезумного коллеги в порыве взаимного отчаяния.

Боже, как же я всех ненавижу: себя, его, мир и этого ребёнка. Всё.

Но рука на животе не отдёргивается. Она просто лежит там. Тяжёлая, беспомощная, принадлежащая мне. И я не знаю, ненавижу ли я её уже или...

Запись в дневнике росла, но вдруг...

Стук. Нет, не стук. Удар.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стопку папок на подставке. Лена вздрогнула, инстинктивно рванувшись к ящику стола, где лежал забытый с прошлой проверки газовый баллончик. Но она опоздала.

В проёме стояли двое. Первый — в костюме цвета грязного золота, который кричал о деньгах, но молчал о вкусе. Волосы, залитые гелем, были уложены с неестественным, почти архитектурным совершенством. Его лицо было гладким, холёным, а глаза — быстрыми, как у крысы, оценивающими всё вокруг. Второй — рыжий, угловатый, в мятом стёганом пиджаке и потёртых джинсах, которые на его тощей фигуре висели мешком. Он нервно переминался с ноги на ногу, глаза бегали по кабинету, выхватывая детали.

— Зиневич? — Голос человека в золотом был высоким и пронзительным.

Лена медленно, с преувеличенным спокойствием, закрыла блокнот, под которым лежало злополучное медицинское заключение. Маска замдекана — холодная, непроницаемая, слегка раздражённая — натянулась на её лицо в мгновение ока.

— Вы к кому? — Её голос прозвучал ровно, с лёгкой, уставшей металлической ноткой, которую она использовала для особо наглых студентов. — Приёмные часы окончены. Записывайтесь через секретаря.

Человек в золотом усмехнулся, обнажив слишком белые зубы. Он сделал шаг вперёд, взгляд скользнул по её столу, по стеллажам с документами, будто ища что-то.

— Не надо этого, милочка. Мы по делу. Короткому.

Рыжий тем временем прикрыл дверь, прислонившись к ней спиной. Лена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она поняла. Поняла всё с первого взгляда — это из той жизни. Из жизни Жирафа.

— Я вас не знаю, — сказала она, нажимая кнопку вызова охраны под столом. Рука не дрогнула. Годы тренировок, — и рекомендую удалиться, пока я не вызвала службу безопасности. У нас серьёзное учреждение.

— Ой, серьёзное! — Передразнил её золотой костюм. Он подошёл ещё ближе, упёрся руками в её стол и наклонился. От него пахло дорогим парфюмом и потом. — Мы тоже с серьёзным делом. Где Жираф?

Сердце Лены упало и замерло. Прямо так. В лоб.

— Кто? — Она сделала удивлённое лицо, слегка приподняв бровь. Игра была опасной, но другого выхода не было.

— Не валяй дурака, — вступил рыжий, его голос был хриплым, сиплым, — мы знаем, ты его сестра. Он должен был нам кое-что передать, «товар», так сказать. И связь с ним пропала. Ты — последнее звено.

— Моего брата убили почти два года назад, — отрезала Лена и в её голосе впервые прорвалась настоящая, ледяная сталь. Она посмотрела прямо на человека в золотом, — если вы из полиции, предъявите удостоверение. Если нет — у вас три секунды, чтобы исчезнуть.

Она видела, как в глазах «золотого» мелькнула неуверенность. Он ожидал испуга, слёз, может, попыток договориться. Но не этого ледяного, официального отпора.

— Он нам должен, — повторил он, но уже без прежней уверенности, — большо-о-ой должен. И долги, милочка, имеют свойство переходить по наследству. Особенно такие.

Лена медленно поднялась из-за стола. Она была выше его. В каблуках — значительно. Её глаза, обычно скрытые усталостью, теперь горели холодным презрением.

— Во-первых, я вам не милочка, я — Зиневич Елена Сергеевна, заместитель декана. Во-вторых, мой брат не оставил после себя ничего, кроме старых фотографий. В-третьих, — она сделала шаг вперёд, заставляя его инстинктивно отступить, — ваши три секунды истекли. Охрана уже на пути.

Она блефовала. Охрана в этом корпусе была чисто номинальной, но они не могли этого знать.

Рыжий нервно кашлянул.

— Босс, давай свалим, не время шуметь.

Человек в золотом ещё секунду постоял, оценивая её. Его взгляд упал на её руку, всё ещё непроизвольно лежавшую на животе, потом поднялся к её лицу. Он ухмыльнулся криво, беззубо.

— Ладно, сегодня откланиваемся, но мы ещё вернёмся, Елена Сергеевна. Надо же будет поинтересоваться... вашим самочувствием.

Он повернулся и вышел, небрежно махнув рукой. Рыжий бросил на неё быстрый, почти извиняющийся взгляд и юркнул за ним.

Дверь закрылась.

Лена стояла неподвижно несколько секунд, потом её резко дёрнуло. Она бросилась к двери, щёлкнула замком и прислонилась спиной к холодной древесине, дрожа всем телом. Из-под контроля вырвался сдавленный, сухой кашель.

Они пришли из прошлого. Из той жизни, которую она пыталась забыть, которую похоронила вместе с братом. Они знали, кто она и знают, где она работает.

И они... они посмотрели на неё. На её живот.

Она медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Дневник валялся рядом на паркете. Запись о беременности. И теперь — это.

Её мир, и так висевший на волоске, теперь раскачивался над пропастью с удвоенной силой. Она была зажата между двумя угрозами — тихой, внутренней, растущей с каждым днём, и внешней, грубой, пахнущей дорогим парфюмом и опасностью.

И тишину в кабинете вот-вот должна была нарушить Бэд. К которой теперь прибавилось ещё это. Ей придётся рассказывать всё.

Лена закрыла глаза, пытаясь поймать дыхание. Маска треснула, и из неё рвалась чистая, животная паника.

Вечер был сырым и промозглым, типичным для конца октября. Лена вышла из университета одной из последних, автоматически потянув воротник пальто повыше. Воздух пах гнилыми листьями и приближающимся снегом. В груди — тяжёлый камень после вчерашнего визита «гостей» и тяжёлого, исчерпывающего разговора с Бэд. Та выслушала всё, не перебивая, лицо её постепенно каменело. В конце концов, она просто обняла её — крепко, почти до боли — и уехала, бросив на прощание: «сиди тут, никуда не ходи. Я всё решу».

Но «решать» было нужно сейчас. Лена шла к своей машине, припаркованной в дальнем углу плохо освещённой парковки, и каждый шаг отдавался глухим эхом в её пустой голове. Она почти физически чувствовала на себе чужой взгляд.

Она уже почти дошла до своего старенького седана, роясь в сумочке в поисках ключей, когда из-за соседнего внедорожника вышли двое: тот самый рыжий в стёганке и другой, более крупный, в тёмной куртке с капюшоном. Они шли быстро, целенаправленно, без слов.

Лена замерла, ключи звякнули в её онемевших пальцах. Промозглый холодок страха пробежал по спине. Это было здесь. Сейчас.

— Пошли побеседуем, сестричка, — сипло произнёс рыжий, уже в паре шагов от неё. Его напарник молча достал из-за пояса что-то короткое, блестящее — не нож, что-то вроде куска свинцовой трубы или томпака.

Мысли в голове Лены сплелись в один сплошной белый шум. Она отступила на шаг, спиной наткнувшись на холодный металл своей машины. Путь к отступлению был отрезан.

И тут, откуда ни возьмись, со стороны водительской двери внедорожника, возникла тень. Высокая, широкая в плечах. Движение было стремительным и невероятно тихим для такого крупного человека.

— Всем стоять, — раздался низкий, спокойный, абсолютно бесстрастный голос.

Рыжий и его напарник вздрогнули, развернулись. Лена увидела человека в тёмной, неброской куртке, с коротко стриженными волосами и невозмутимым лицом. Его руки были пусты, но поза говорила о готовности к мгновенному действию. Это был её телохранитель. Немой, появившийся сегодня утром по личному распоряжению Бэд и неотступно следовавший за Леной на почтительной дистанции.

— А ты кто такой? — Просипел рыжий, но в его голосе уже слышалась неуверенность.

Внезапно фары другого автомобиля, подъехавшего практически бесшумно, ослепили их всех. Дверь со стороны пассажира распахнулась и на асфальт выскочила Бэд. Она была без пальто, в одном элегантном костюме, лицо её было искажено холодной яростью.

— А это — ответ на ваш вчерашний визит, мудаки, — крикнула она, её голос, обычно язвительный и насмешливый, теперь звенел сталью, — отойдите от неё. Сейчас же.

Ситуация изменилась в мгновение ока. Теперь уже нападавшие оказались в полукольце. Телохранитель с непроницаемым лицом сделал шаг вперёд, его движение заставило человека с томпаком инстинктивно отпрыгнуть назад.

Рыжий окинул взглядом Бэд, её охранника и замершую в ужасе Лену. Расчётливость в его глазах боролась со злостью.

— Это не конец, — бросил он в сторону Лены, плюнув под ноги, — сказали передать: не конец.

Он рывком головы дал знак напарнику, и они, пятясь, быстро растворились в темноте между машинами. Спустя мгновение послышался рёв заводящегося мотора и визг шин удаляющегося автомобиля.

На парковке воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Лены и её собственным бешено стучащим сердцем. Бэд первая пришла в себя. Она подбежала к Лене, схватив её за плечи.

— Всё в порядке? Они тебя не тронули? Говори!

Лена молча покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на телохранителя, который, не проявляя никаких эмоций, медленно обходил периметр, оценивая обстановку, его взгляд сканировал тени.

— Я... я не думала, что они... так скоро... — наконец выдохнула Лена, её голос дрожал.

—Я думала, — жестко сказала Бэд. — Я сразу всё поняла. Эти уроды всегда работают по шаблону: запугать, подождать, пока жертва запаникует, и нанести удар. Я его наняла сразу, как от тебя уехала, — она кивнула в сторону охранника, — садись в машину. Сейчас же.

Лена позволила отвести себя к чёрному внедорожнику с тонированными стёклами. Бэд усадила её на пассажирское сиденье, сама села за руль. Телохранитель занял место сзади, продолжая молча наблюдать.

— Спасибо, — прошептала Лена, сжимая дрожащие руки на коленях. Камень в груди никуда не делся, но теперь его грызла другая боль — осознание, что из-за неё, из-за её прошлого, в опасность попала и Бэд.

—Молчи, — отрезала та, резко заводя двигатель, — сейчас не время для разговоров. Нужно убираться отсюда к чёртовой матери.

Внедорожник тронулся с места, мягко выезжая с парковки. Лена смотрела на удаляющийся тёмный силуэт своего университета, своего кабинета, своей старой жизни. Она понимала: что-то безвозвратно закончилось. Начиналось что-то новое: тёмное, опасное и абсолютно неизвестное. И в самом центре этого хаоса был он. Тот, о ком никто не должен был знать.

Ноябрь встретил город колючим ветром и первым заморозком, который сковал грязные лужи на асфальте ледяным панцирем. Но для Глеба этот холод был внутри, глубже костей.

Лена исчезла.

Сначала он думал, что это ещё одна её замдеканская выходка — замкнуться в кабинете и не выходить. Потом решил, что она на больничном. Потом — в командировке. Но дни шли, а её всё не было. Кабинет был опечатан, телефон не отвечал, а в деканате на все вопросы отмахивались сухим: «Зиневич в отпуске».

Но Глеб чувствовал кожей, что это ложь. Что-то случилось. Та же пустота, что была после исчезновения Кочанова, только острее, болезненнее, потому что между ними уже была какая-то ниточка, уже начало появляться что-то, кроме льда.

Он метался по университету, как неприкаянный. Спрашивал у Бэд — та отводила глаза, говорила что-то невнятное про «личные обстоятельства» и «не надо лезть». Спрашивал у Ключа — тот хмурился и бормотал: «Женские дела, Пугод, не наше собачье дело». Даже пытался подкараулить Кочанова после пары, но тот прошёл мимо, не видя его, как и всегда.

Он места себе не находил. Учёба стала бессмысленной. Глеб снова начал курить, пропускать пары, сидя на подоконнике в пустом коридоре и, уставившись в телефон, бесконечно пролистывать их редкие, сухие переписки.

И в эту брешь его отчаянного одиночества и тревоги полез Нео.

Сначала это были просто попытки поддержать. «Чё такой грустный, Пугод?», «Пошли кофе хряпнем, а?». Потом — более настойчивые. Нео стал постоянно оказываться рядом: в столовой, в библиотеке, в лаборатории. Он приносил ему энергетики, делился сигаретами, пытался разговорить.

— Да брось ты травить себя, — говорил он, выдёргивая у Глеба изо рта почти недокуренную сигарету, — из-за кого страдаешь? Из-за Жирафы? Да она ж просто в какой-то крутой командировке. Расслабься.

Но в его словах не было прежнего простодушного балабольства. Взгляд стал пристальным, заинтересованным. Он стал чаще касаться Глеба — хлопать по плечу, поправлять капюшон, тыкать пальцем в бок, пытаясь вызвать реакцию. И однажды, когда они вдвоём остались в лаборатории допоздна, Нео подошёл к нему вплотную.

— Слушай, Глеб, — сказал он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему серьёзность, — ты совсем загнался. Тебе разрядка нужна.

Глеб, не отрываясь от микроскопа, буркнул:

— Отстань, Нео, не до тебя.

— А мне до тебя, — Нео положил руку ему на запястье. Держал не сильно, но твёрдо, — я серьёзно. Давай, как тогда, только на трезвую голову. Без всей этой... драмы.

Глеб медленно поднял на него глаза. Он увидел в них не просто дружескую обеспокоенность. Там было чистое, недвусмысленное желание. И это было так не к месту, так чудовищно неуместно, что у Глеба внутри всё оборвалось.

Он резко дёрнул руку.

— Ты чего несешь? — Его голос прозвучал хрипло. — У меня человек пропал, а ты тычешься со своими... приставаниями!

Нео не отступил. Наоборот, его лицо расплылось в лёгкой, понимающей ухмылке.

— Да какой с неё человек? Она тебе вообще не пара, и ты это знаешь. Она тебя в гроб вгонит, а я... — он сделал шаг вперёд, — я вот он, рядом, живой. И мне не похуй.

Глеб отпрянул, как от удара током. Он смотрел на Нео, на его вдруг ставшее чужим лицо, и чувствовал, как его тошнит. Тошнотой от предательства, от этой чудовищной подмены.

— Пошёл нахуй, — выдохнул он, с силой отталкивая его, — слышишь? Нахуй. И не подходи ко мне.

Он схватил куртку и выбежал из лаборатории, оставив Нео одного в свете люминесцентных ламп. Сердце колотилось где-то в горле. Мир, и так потерявший опору, теперь рушился окончательно. Лена пропала. Его лучший друг оказался... кем? Что он вообще хотел?

Он шёл по тёмным улицам, и ветер, казалось, выл его собственную боль. Он потерял её снова. И на этот раз — насовсем. А одиночество вокруг сгущалось, принимая самые неожиданные и пугающие формы.

Он поднял голову и посмотрел на тёмные окна кабинета на втором этаже. Окна, где когда-то сидела она. Где он впервые увидел в её глазах что-то, кроме льда. Теперь они были пусты, как и он сам.

Ноябрьский холод пробирался под одежду, но внутри было ещё холоднее. Он остался совершенно один. И единственный, кто протягивал ему руку, делал это с такими мыслями, от которых хотелось выть.