Пересдача чувств

Май и июнь растянулись над университетом прозрачной дымкой. Воздух стал густым от запаха цветущих лип и нагретого асфальта. Для Глеба это время превратилось в бесконечный марафон: практика в лаборатории Ключа, где тот гонял его по полной программе; подготовка к зачётам и экзаменам; постоянная, изматывающая работа над собой. Но теперь в этой работе была цель — не сломаться. Не дать старой боли поглотить себя снова.

И самым сложным и одновременно желанным элементом этой новой жизни стала Лена.

Он не искал с ней встреч специально. Слишком свежа была память о том позорном вечере в клубе, слишком зияла между ними пропасть взаимного стыда и невысказанного, но он перестал её избегать. Если видел её в коридоре, не отворачивался, а кивал; если она заходила в лабораторию с каким-то поручением от деканата, он не утыкался в микроскоп, а выдерживал её взгляд, пусть и пару секунд.

Их взаимодействие по-прежнему состояло из рублёных фраз, но в них появились новые, едва уловимые обертоны.

Однажды он задержался после практики, дописывая отчёт. В деканате никого не было, кроме Лены. Дверь в кабинет была приоткрыта. Глеб, собравшись с духом, постучал по косяку.

— Елена Сергеевна? Я сдаю журнал.

Она сидела за столом, уткнувшись в экран, и на её лице была такая усталость, что он чуть не отступил. Она подняла на него глаза и в них не было привычного льда, лишь глубокая измождённость.

— Давайте сюда, — голос её был низким, без красок.

Он протянул журнал. Их пальцы не коснулись.

— Спасибо, — она отложила его в стопку. Потом, не глядя на Глеба, спросила, — как практика? Ключ не загоняет насмерть?

Вопрос был формальным, но зато о нём.

— Да вроде жив ещё, — буркнул Глеб, пожимая плечами.

— Вижу, — Лена всё так же рассеянно провела рукой по волосам, и он заметил, как на её запястье, обычно прикрытое манжетой блузки, проступили знакомые узоры витилиго, — лабораторные мыши хотя бы не кусаются?

Это было почти что шуткой. Почти.

— Не так сильно, как некоторые преподаватели, — неожиданно для себя парировал Глеб.

Она фыркнула. Коротко, почти неслышно. Уголок её рта дрогнул.

— Иди отдыхай, Квадратноголовый. С понедельника начнётся ад под названием «сессия». Вы все будете бегать по коридорам и выть на луну.

Он вышел из кабинета с ощущением маленькой, но важной победы. Они поговорили, даже почти как люди.

Следующая встреча произошла в библиотеке. Глеб, с ног до головы перепачканный чем-то бурым из лаборатории, искал статью, которую ему настоятельно рекомендовал Кочанов. И наткнулся на неё. Лена стояла у стеллажа с периодикой, листая свежий номер какого-то научного журнала. Она была без пиджака, в одной светлой блузке и на её плечи падали солнечные лучи из высокого окна.

Глеб замедлил шаг. Она услышала его и подняла взгляд. На секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на панику — старая, привычная маска вот-вот должна была натянуться на её лицо, но она просто кивнула.

— Ищешь знания?

— Кочанов заставил, — честно признался Глеб.

—А, — она снова уткнулась в журнал, — значит, мучает уже не только Ключ. Поздравляю, вы стали всеобщим любимцем.

Он не знал, что ответить. Простоял так секунду, потом решил рискнуть.

— А вы что здесь делаете? Замдеканам тоже что-то задают?

Она снова посмотрела на него, и в её взгляде появилась тень старой, язвительной Лены.

— Я, Квадратноголовый, пытаюсь поддерживать видимость того, что хоть что-то понимаю в науке, которой руковожу. А то такие гении, как вы и ваш куратор, совсем на голову сядут.

Он ухмыльнулся. Это был тот самый, знакомый ей сарказм, но без желания ранить.

— Так и есть, — согласился он.

Она закрыла журнал и положила его на полку.

— Идите уже. От вас пахнет формальдегидом и юношеским максимализмом. Мешает концентрации.

Он пошёл к выходу, и уже у двери услышал её тихий, но чёткий голос.

— Глеб.

Он обернулся. Лена не смотрела на него, снова делая вид, что изучает корешок другой книги.

— Удачи.

Она знала о его способности и силы, но удача ведь никогда не бывает лишней, верно?

Кульминацией этого медленного танца стал последний день перед сессией. Глеб с друзьями сидели на лужайке возле старого корпуса, пытаясь зазубрить последние билеты. Мимо них, направляясь к парковке, шла Лена — на ней были солнечные очки и лёгкое летнее платье, что было для неё так же несвойственно, как и улыбка. Она выглядела... обычной. Уставшей молодой женщиной, а не чиновником от образования.

Лена их заметила и замедлила шаг. Ребята притихли, ожидая очередной колкости или замечания по поводу нарушенного дресс-кода (Нео уже вовсю демонстрировал носки с черепами).

— Николаенко, — раздался её ровный голос, — если на завтрашней сдаче лабораторных журналов я увижу в вашем хоть одну залитую чаем страницу, будете переписывать всё лето. Всё лето, вы меня слышите?

— Так точно, Елена Сергеевна! — отрапортовал Нео, саркастически поднося руку к несуществующей фуражке.

Её взгляд скользнул по остальным, задерживаясь на Глебе, который смотрел на неё, прищурившись от солнца.

— И чтобы вся группа явилась без опозданий. Мне не хочется из-за вас задерживаться после обеда, у меня совещание.

Это было её право — требовать сдачи всей отчётной документации по практике. И это было идеальным, железным предлогом.

— Постараемся, — хрипло сказал Глеб, первым найдя в себе силы ответить.

И тогда случилось нечто. Уголки её губ дрогнули в самой что ни на есть настоящей, лёгкой, почти невесомой улыбке. Она продержалась всего пару секунд и тут же натянула очки обратно на нос, скрывая глаза.

— Смотрите мне, — бросила она уже через плечо, отворачиваясь и направляясь к своей машине, — иначе мой гнев будет страшен и... очень бюрократизирован.

Она ушла, оставив их в полном ступоре.

— Вы это видели? — Прошептал Алф. — Она улыбнулась. Это был солнечный удар или она реально улыбнулась?

— Тебе померещилось, — буркнул Джаст, но в его голосе слышалось сомнение.

— Нет, я тоже видел, — не отрывая взгляда от её удаляющейся фигуры сказал Глеб.

На следующий день они все, как один, явились в приёмную деканата с идеально подшитыми и аккуратно заполненными журналами. Лена принимала их со своей обычной ледяной эффективностью, ставя печати и делая пометки в огромном реестре. Никаких лишних слов. Но когда очередь дошла до Глеба, она, взяв его журнал, на секунду задержала взгляд на его имени на обложке.

— Никаких замечаний, — констатировала она, ставя заветный штамп. И, не глядя на него, добавила тише, так, чтобы не слышали другие, — видимо, солнце вчера пошло на пользу. Исправились.

Лёд тронулся. Он ещё не растаял, но по нему уже можно было идти, чувствуя под ногами зыбкую, но уже не смертельную опору. Они не говорили о главном, но между ними возникло новое пространство — шаткое, неуверенное, но общее. Пространство, в котором она могла позволить себе усталость, а он не бояться её насмешек. И когда Глеб вышел из деканата с зачётным журналом в руках, он чувствовал не только облегчение, но и странное, тихое ожидание чего-то хорошего.

А потом был удар.

Это был тот самый удар, которого он не ожидал и от которого не было защиты.

Всё началось с нелепой случайности. Глеб засиделся в лаборатории Ключа допоздна, дописывая отчёт по практике. Дмитрий Владиславович, вечно спешащий куда-то, в итоге махнул на него рукой, бросил ключ и сказал, чтобы закрывал сам. Было уже темно, университет погрузился в сонную, предотпускную тишину. Глеб шёл по пустынному коридору, чувствуя приятную усталость в мышцах и лёгкое головокружение от голода. Он уже представлял, как придёт домой, разогреет что-то, оставленное Бэд, и рухнет спать.

И тут он её увидел. Лену. Она шла по коридору навстречу, но не замечала его. Её шаги были быстрыми, а лицо в свете тусклых ночных ламп было странно отрешённым. Она прошла мимо, пахнув дорогими духами и чем-то ещё тревожным. Лена скрылась за углом, ведущим в профессорский корпус.

И им овладело странное, необъяснимое любопытство. Что она могла делать здесь, в это время? Неужели бумаги? Слишком напряжённо она выглядела.

Глеб пошёл за ней, крадучись, как вор, сам не понимая, зачем это делает. Она действительно свернула к кабинетам и остановилась у одной из дверей. У двери с табличкой «Кочанов Д.В. Кабинет технических систем».

Сердце Глеба ёкнуло. Кочанов? Зачем? Он замер в нише у пожарного щита, наблюдая. Лена постучала. Не дожидаясь ответа, толкнула дверь и вошла внутрь. Дверь закрылась.

Глеб стоял, не в силах пошевелиться. Разум подкидывал логичные, безобидные объяснения: срочные документы, обсуждение учебного плана на следующий год... Но что-то внутри, какое-то животное чутьё, кричало, что всё не так.

Он не ушёл. Прилип к холодной стене, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Сначала из-за двери не доносилось ничего. Потом — приглушённые голоса. Слишком тихо, чтобы разобрать слова. Голос Лены — напряжённый, сдавленный. Голос Кочанова — низкий, отстранённый.

Потом грохнул какой-то предмет, упавший на пол с глухим стуком. Книга? Тишина сменилась тихим, надрывным всхлипом. Это плакала Лена. Глеб узнал бы этот звук из тысячи — он слышал лишь раз, но сейчас в нём была не ярость и стыд, а бесконечная, всепоглощающая боль.

И сквозь этот плач прорвался голос Кочанова:

—...перестань. Наташа, перестань, прошу тебя...

Сердце Глеба остановилось. Наташа. Имя его мёртвой жены. Имени, которое он, казалось, выжег из своей памяти.

Лена что-то ответила, её голос был искажён рыданиями, но Глеб уловил обрывки: «...больше не могу... один... все уходят...»

Послышался шорох, звук движения. И потом... тихий, влажный звук поцелуя. Не нежного, а жадного, отчаянного, похожего на попытку заглушить боль в себе через боль другого.

Глеб задохнулся. Картина сложилась в его голове сама собой, ужасная и неотвратимая. Он отшатнулся от стены, спина ударилась о противоположную. В ушах зазвенело. Он не видел их, но он знал, что происходит там, за этой дверью. Эта встреча не была запланированной. Это столкновение двух одиноких, израненных штормов, пытавшихся согреться в центре друг друга, не понимая, что лишь усугубляют раны.

Он услышал её прерывистый стон. И низкий, сдавленный стон Кочанова. Звуки, которые не оставляли сомнений.

И его резануло. Резануло так, как никогда раньше. Это была не просто ревность к Лене, а дикая, несправедливая ревность к ним обоим. К Кочанову — за то, что он, пусть в бреду, пусть приняв её за другую, прикасается к ней, слышит её, получает то, в чём ему, Глебу, было отказано с таким презрением. К Лене — за то, что она позволяет это тому, кто даже не видит её, кто использует её как призрак, как замену. Она, сильная, язвительная, несгибаемая Лена, позволяет себя использовать как лекарство от чужой боли.

Спазмы сжали желудок, горло заломило от кислотной горечи. Он едва успел отвернуться. Слёзы боли и омерзения хлынули из его глаз.

Он не помнил, как побежал. Он нёсся по тёмным коридорам, спотыкаясь о пороги, сбивая с ног стул уборщицы. Он бежал от этого звука, от этой картины, от этого предательства, которого не было, но которое чувствовалось острее любого реального. Бежал, чувствуя, как рушится тот самый хлипкий мостик, осыпается в пропасть и вместе с ним летит вниз всё: его надежды, его медленное взросление, его вера в то, что боль можно преодолеть.

А за дверью кабинета два сломанных человека, оглушённые алкоголем и горем, пытались найти друг в друге спасение от одиночества, даже не подозревая, что только что уничтожили того, кто начал было выбираться к ним навстречу.

Глеб бежал, не разбирая дороги. Тёмные улицы города расплывались в глазах, сливаясь с мутными пятнами фонарей. В ушах всё ещё стоял тот душераздирающий стон, смешанный с хриплым шёпотом Кочанова. Наташа. Это слово жгло мозг, как раскалённая игла.

Он достал телефон. Пальцы дрожали. Он не мог позвать Троицу — они были слишком молоды. Не мог позвать Бэд — не вынес бы её вопросов. Пролистал список и позвонил тому, кто был ближе всего — Нео.

— Пугод? — Бодрый голос Нео прозвучал как удар по нервам. — Ты чего?

— Встречай у подъезда. Сейчас, — выдохнул Глеб и его голос сорвался на визгливый шёпот.

— Чё случилось? Ты где?

— Бухло есть? — Перебил его Глеб. — Вопрос жизни и смерти.

Через двадцать минут такси выбросило его у невзрачной пятиэтажки на окраине. Нео ждал его у входа, в растянутом худи и спортивных штанах, с насупленными бровями. Он молча кивнул и повёл Глеба в свою однушку на первом этаже.

Квартира была такой же, как и её хозяин — немного богемной, немного потёртой, но обжитой. В углу стояла гитара, на столе — мощный ноутбук с кодом, пачка сигарет и банка энергетика. Запахло жареной картошкой и одиночеством.

— Садись, — бросил Нео, доставая из шкафа недопитую бутылку дешёвого виски, — говори.

Глеб, не говоря ни слова, схватил бутылку и залпом выпил три больших глотка, давясь и кашляя. Жжение в горле было слабым утешением.

— Они... — прохрипел он и слёзы снова хлынули, — она с ним. Прямо там... в кабинете... а он её... он её звал так...

Он рыдал, уткнувшись лицом в колени, а Нео молча сидел рядом, похлопывая его по спине.

— Да забей ты, — говорил Нео, подливая ему ещё, — все они... все бабы... да и Кочанов... он же вообще не в себе.

Но Глеб уже не слушал. Он отчаянно пил, пытаясь сжечь изнутри и образ Лены, отдающейся другому, и образ Кочанова, этого живого мертвеца.

Память отключалась кусками. Остались обрывочные кадры. Нео, пытающийся отобрать бутылку. Его собственная истерика, крик: «все они твари!». Падение с табуретки на линолеум в крошечной кухне. И... Нео. Его лицо очень близко. Испуганное, растерянное. Глеб, в пьяном угаре, в котором смешалась боль, обида и дикая потребность в близости, схватил его за лицо.

Что было дальше — провал. Глухой, чёрный, беспамятный провал.

Сознание вернулось к нему с адской медлительностью. Сначала боль — голова раскалывалась, а во рту был вкус медной проволоки и рвоты. Потом — запах: старая пыль, сигареты, дешёвый одеколон. И, наконец, вернулось зрение.

Глеб был не у себя. Он лежал на узком раскладывающемся диване в чужой комнате. Солнце слепило глаза сквозь тюлевую занавеску. Он был раздет до трусов, а одежда была аккуратно сложена на стуле. На полу стояла тарелка с куском хлеба и стакан воды.

Из кухни вышел Нео. Он был бледнее обычного, под глазами синяки. Смотрел на Глеба с настороженной, почти испуганной жалостью.

— Очухался, буйный? — Голос его был хриплым.

Глеб попытался что-то сказать, но издал лишь хриплый звук.

— Молчи, не напрягайся, — Нео махнул рукой и протянул ему стакан. — Пей ме-е-едленно. Ты вчера чуть не помер.

Глеб с жадностью глотнул воды. Потом, преодолевая тошноту, просипел:

— Что... что было?

— А хрен его знает, — Нео отвёл взгляд, сел на край стула и закурил, — ты орал, плакал, потом... потом совсем отъехал. Руки распускал. Соседку бабку чуть не вздёрнул, когда она в дверь стучала, чтоб не шумели.

Глеб с ужасом смотрел на него.

—Я... мы... — он не мог выговорить самый страшный вопрос.

Нео понял без слов. Он резко затянулся, выпустив дым.

— Не, Пугод, нет, этого не было. Ты просто... обосрался, в прямом смысле. Пришлось отмывать. Веселуха, бля.

Но он лгал. Глеб видел это по тому, как он избегает прямого взгляда, по неестественной скованности его плеч. Что-то было такое, о чём Нео никогда и никому не расскажет. Может, он действительно попытался его обнять, ища утешения? Детали тонули в алкогольном забвении, но липкое чувство стыда осталось.

Глеб не стал допытываться. Он просто сидел, сгорбившись, чувствуя, как его, с таким трудом собранное «я», снова разбилось вдребезги.

— Спасибо, — прохрипел он, поднимаясь и начиная одеваться. Руки его тряслись.

— Да забей, — буркнул Нео, — гораздо хуже то, что ты натворил в телефоне.

Глеб замер. Он потянулся за своим телефоном на тумбочке. Экран был усеян уведомлениями. Десятки пропущенных вызовов от Бэд и от Лены. И самое ужасное — три сообщения в общий чат группы, отправленные глубокой ночью.

Он открыл чат. Сообщения были от его имени. Текст был сбивчивым, пьяным, полным опечаток, но смысл был ясен.

Глеб выронил телефон. Его взгляд, затуманенный похмельем и ужасом, скользнул по экрану, и он застыл, считывая уродливый, пьяный набор букв, который он отправил ночью.

«она шлюза а он кожаный мешоу с говнлм я видел как они тпахаются в его кабинете пусть, ддонут оба»,

«Я блять и ьак и этвк а эти двлк ьлятт»,

«да я рот ебал это1 учеьв в этом прокоытом вузе отчислюсь нахер булут всей шарагой ревеит».

Его снова стошнило. На этот раз — от чистого стыда. Он вывалил свою боль, свою грязь, своё унижение на всеобщее обозрение, превратив её в нечитаемый позорный мем. Он был посмешищем. Жалким, никчёмным, пьяным посмешищем.

Июль стал для него одним сплошным белым шумом стыда.

Он отключил телефон. Вынул сим-карту и сжёг её зажигалкой на балконе у Нео. Он не мог видеть этих уведомлений. Не мог даже думать о том, что там, в чатах, говорят о нём.

Глеб сбежал. Не оглядываясь, сбежал из города на первую же электричку не к Бэд и не к Троице. Он уехал на заброшенную, после смерти родителей, дачу их семьи, стоявшую в глухой деревне, где интернет ловил только на крыше сарая, а из соседей была одна полуслепая старуха.

Июль прошёл в оглушительной тишине. Он не отвечал ни на что. Он физически работал до изнеможения: рубил дрова, заколачивал окна, которые никто не собирался вставлять, выкашивал бурьян на участке выше своего роста. Глеб пытался загнать себя в физическую боль, чтобы заглушить боль моральную: руки стёр в кровь, спина болела так, что по ночам он не мог уснуть.

Единственным связующим звеном с внешним миром стал Нео. Он приехал через неделю, нашёл его, загорелого и дикого, на пороге покосившегося дома.

— Ты живой, мудила? — Было его приветствие. Нео привёз еды, сигарет и бутылку воды. Глеб лишь кивнул, отводя глаза. — Там, в общем, движ, — неуверенно начал Нео, разгружая сумки, — все в шоке. Бэд звонила мне, чуть не прибила. Говорит, ищет тебя по моргам.Глеб молчал.—Чат... — Нео помялся, — чата больше нет. Алф его удалил сразу. Все молчат, как воды в рот набрали. Никто не обсуждает, кроме Якудз. Техи, конечно, ржут, но им похуй.

Глеб сгрёб привезённую еду и понёс в дом, не приглашая Нео войти. Тот понял.

— Ладно, я всё, звонить не буду. Будешь жив — появишься.

Он приезжал так ещё раз. Молча оставлял у калитки пакет с продуктами и уезжал. Глеб не выходил.

Вопросы, от которых он отбивался, были не внешними, а внутренними. Они звучали в его голове каждую ночь, под вой ветра в печной трубе: что они теперь думают? Что она думает? Видел ли это Кочанов?

Как я теперь посмотрю им в глаза?

Ответов не было. Была только тяжёлая, физическая работа и тишина.

Однажды, в середине июля, когда жара стала невыносимой даже здесь, он всё же подключил старый телефон к зарядке от генератора и вставил новую сим-карту. Он не заходил в мессенджеры, лишь открыл браузер и одним движением, почти не дыша, вбил в поиск: «Всероссийская олимпиада по биомедицинской инженерии результаты».

Сердце бешено колотилось. Он пролистал список победителей и призёров и его имени там не было. Конечно, он всё провалил.

И тогда он увидел в самом низу, в разделе «Благодарности научным руководителям» мелким шрифтом было напечатано: «За подготовку участника и ценный вклад в исследование благодарим профессора Д.В. Кочанова (НИУ БиоИнж)».

Его работа — та самая, над которой они бились в той злополучной поездке — была упомянута. Кочанов не вычеркнул его имя, не отрёкся от него публично, несмотря на всё.

Глеб выключил телефон. Он вышел на улицу, сел на скрипучую крыльцо и, уперев голову в колени, просидел так до самого вечера, чувствуя, как кромешный стыд внутри него медленно, миллиметр за миллиметром, начинает смешиваться с чем-то ещё. С чем-то тяжёлым и горьким, что было похоже на ответственность.

Он не простил себя. Не придумал, как будет смотреть им в глаза, но понял, что сбежать до конца не получится. Что его боль, его ошибка, его позор — это теперь часть общего поля, в котором существуют и другие люди. И некоторые из них, даже самые неожиданные, почему-то не стали от него отказываться.

В конце июля он впервые за всё время отправил СМС Нео: «Жив. Скоро вернусь».